Желанная

      У командировок особый запах. Аккерман поняла это с самого начала службы. Они пахнут дорогой и неожиданностями, дорога — полуденной пылью, вечерним дождём, сырой землёй под копытами лошади, свежескошенным сеном на полях, а неожиданности — кровью и потом. Последняя командировка снова и снова всплывала в её памяти яркими воспоминаниями спустя два месяца и дала понять, что у крови и пота запах может быть совсем не тот, к которому она привыкла.       — Аккерман? Ты слышишь?       Тихий голос спросил то ли настойчиво то ли волнительно. А она слышала только мерный стук собственного сердца и цоканье мыслей в голове.       Ночь стояла тихая. После дождя всё кругом затянуло серебристой завесой тумана. Лужи блестели, листья на деревьях, крыши деревенских домиков вдалеке. И у капитана глаза едва заметно блестели в последнем сумеречном зареве. Он обернулся к ней, так и не услышав ответа. А она всерьёз задумалась о том, что хотела бы, чтобы он назвал её по имени, в конце концов, они ведь были одни. Но капитан так ловко и ювелирно умел разграничивать личное с рабочим, что её имя звучало из его уст исключительно в моменты близости. Ей стало даже обидно.       — Сова где-то ухает. Слышу, — слетело с влажных губ само собой, когда в лесу раздалось негромкое уханье.       Она не видела лица капитана. Да и не смотрела. Размытый взгляд едва ли опознавал очертания окружающей местности. Она вся была в мыслях.       Капитан сделал шаг навстречу после минуты молчания, шаг осторожный, медленный, будто пробный. Она не придала этому значения. Очнуться пришлось, когда его силуэт стал единственным, что было у неё перед глазами.       — Да, ухает. Что с тобой?       Она растерянно пожала плечами.       — А что?       Леви ещё на словах про сову понял, что она не слышала и не слушала его. Удивление не унималось, хотя он догадывался, отчего с ней такое начало происходить. Микаса Аккерман — эталон солдата, дисциплинированности, рассудительности (если речь не об Эрене, разумеется), вдруг стала витать в облаках, впадать в задумчивость, потеряла прежнюю внимательность и настороженность. И виной этому был он сам: его руки сняли с неё бойцовскую броню.       Леви шумно вздохнул. А всё началось ведь именно тогда, когда он попросил её остаться до утра. С тех пор она стала мягче. С тех пор она стала улыбаться ему, нежнее смотреть в его сторону, говорить. С тех пор она стала чаще называть его по имени, не только вскрикивая от ощущений, но и ласково щепча на ушко. Она изменилась, и ответственность за это лежала на нём. Поэтому он спокойно повторил:       — Поехали в город. Утром вернёмся. Сейчас мы ничего не найдём.       Микаса кивнула и направилась к лошадям, совершенно не думая о том, что привело их в эту глухую чащу. В голове висел сухой скелет фактов: Ханджи поступило сообщение, что в деревушке под Квинтой видели титана, капитан предложил разобраться, день пути. Они успели приехать засветло, поговорить со свидетелем и доехать до чащи, где якобы прятался титан, но никаких следов не обнаружили. Аккерман почти сразу пришла к мнению, что всё это пустое дело, а людей, очевидно, не отпускал страх перед монстрами, поэтому они мерещились им всюду. Для себя она поставила на этой задаче жирную точку. И заботило её совершенно другое. Капитан действительно тогда предложил, спросил её желания? Или культурно поставил перед фактом, как это, впрочем, было в их общении привычно? А хотела ли она ехать в эту командировку? Нет, не так. Хотела ли она снова ехать с ним? Оставаться так долго один на один?       Должно быть, да.       Минувшие два месяца сделали их отношения рутиной: днём — служба, субординация, дистанция и чётко взвешенные слова, а ночью она как по расписанию становилась его личной куртизанкой, это ощущение не покидало. Капитан упивался ею, словно десертом после изнурительного рабочего дня.       Какой-то переломный момент наступил в ту ночь, когда она осталась до утра. Будто другой ветер подул. Банальная плотская страсть уступила место чему-то иному, душевному, незримому. Она не сомкнула глаз в ту ночь, зато он спал так крепко и спокойно, словно до этого месяцы не мог себе этого позволить. Спящий, расслабленный и совершенно беззащитный — таким капитана она никогда ещё не видела. И потихоньку начинала догадываться, что была буквально единственным человеком, кому он открылся таким. С тех пор, она всегда по его просьбам оставалась. Начала привыкать к его подушке, запаху в комнате, яркому свету по утрам. А он во сне прижимал её к себе так крепко и болезненно, как прижимают к сердцу жизненно необходимое, без чего дышать становится трудно.       Аккерман поняла важную вещь: она перестала быть для него внешней; она оказалась уже где-то внутри, под бронёй, где куча старых незаживших ран, их видно, но рассказать о них у него пока не хватило смелости, как бы нелепо это не звучало. А в командировку она хотела поехать по одной простой причине — чтобы больше понять.       Земля под копытами лошади хлюпала. Деревья шумели, ночью снова собирался дождь, с запада тянулись чёрные тучи. Капитан хмуро посматривал на них и каждый раз пришпоривал коня, чтобы ускориться. Город встретил их запахом дымка из растопленных печек и редким гомоном у закрывающихся лавок. Порой на каком-нибудь перекрёстке в нос ударял душок жареной картошки и овощей. Из дворов доносился звонкий лай собак и смех резвящейся детворы. Было спокойно, и от этого непривычно.       — Что на ужин взять? — спросил он, слегка замедлив коня.       — Что сами решите.       Леви хмыкнул.       — Аккерман… — в его голосе послышались журящие нотки, — я спрашиваю не как твой командир. Что взять на ужин?       Микаса задумчиво отвела взгляд.       — Я была бы рада горячему пирогу с вишней и хорошему чаю.       Леви одобрительно повёл бровью, словно она в очередной раз прошла экзамен.       На постоялом дворе было не людно. Аккерман насчитала всего двух лошадей в конюшне, и пока капитан договаривался за ночлег, она успела бегло осмотреться. В трактире сидела шумная компания пьяных работяг, судя по одежде и виду — местных. Во внутреннем дворе с крайне важным видом расхаживала небольшая рыжая собака, но стоило лишь хозяйке выйти из кухни с корзиной, полной выпечки, как она, приветливо виляя хвостом, начала к ней ластиться и поскуливать. Здание в три этажа было построено в форме буквы “Г”, в короткой его части полукруглая арка вела на широкую улицу, откуда струился тёплый свет уличных ламп, в длинной же части, судя по окнам, располагались комнаты.       После целого дня пути безумно хотелось смыть с себя усталость и напряжение, дождём впитавшиеся в кожу, хотелось упасть на перину, прижаться к кому-то тёплому, даже горячему, и почувствовать кожей, всем телом, как бьётся чужое сердце, как пульс эхом движется по телу. Почувствовать взгляд, наполненный восхищением, жаждой. Хотелось снова побыть желанной. Ей это понравилось, что греха таить. Вошло в привычку, вызвало болезненную зависимость.       В комнату её проводили одну, и уходя, хозяин заведения — мужчина в преклонных летах с густыми поседевшими усами — многозначительно на неё взглянул. У Микасы кольнуло где-то под горлом. Снова стыд, снова злость в свой адрес, снова самоуничижение. Захотелось смыть и это, но даже горячая вода не помогла. Она и не надеялась. Всё было бы иначе, если бы не разница в возрасте и званиях. С таким же взглядом она часто смотрела на себя в зеркало. Хотела как-то это изменить, но не могла придумать как. Не объяснишь ведь всем, что их отношения зародились как раз не из-за его статуса и звания, а из-за его человеческих качеств и харизмы. Если и объяснять, никто не поверит.       Вскоре девчушка с кухни принесла горячий, только с духовки вишневый пирог и полный чайник чая. Аккерман застыла в немом отчуждении, глядя на завитки пара, поднимающиеся от заказанного ужина, и пригладила чёрные брюки на бёдрах. Пахло маняще вкусно и есть захотелось сильнее.       Скрипнула дверь. Капитан пришёл. Закинул мокрый плащ на вешалку и устало размял плечи. Он всегда так делал по вечерам, когда дневные заботы и рабочие дела оставались позади, когда на улице опускалась дремлющая темнота и загорались звёзды.       — Выглядишь хмуро. Что-то случилось?       Он отставил в сторону сапоги и взглянул на неё со стула снизу вверх, прицельно, почти требовательно.       — Надоело, что все смотрят, как на шлюху, которая спит с вами из-за вашего… звания.       Она стояла на прежнем месте, лицом к столику с пирогом на красивом цветном блюде и чайником. Сказанные слова осели в воздухе увесистым грузом. Негодование, горечь и стальной тон — Леви видел её насквозь.       — Ты сама знаешь, как оно на самом деле. Каждый по себе судит. Людям вообще проще видеть мерзость, чем искать правду.       — А как оно на самом деле, капитан?       Она посмотрела в ответ так же пристально и цепко, подошла и села к нему на колени. Смело. Откровенно. Решительно.       — Не понимаю, почему делаю это каждый раз, — горячие влажные губы нежно коснулись его щеки. — Не понимаю, почему сделала это тогда, — на мимолётный поцелуй он не ответил. — Не понимаю, что я испытываю к вам, и кто я для вас. Хочу понять. И хочу вас. Прямо сейчас, — она поцеловала несдержанно, жадно, как никогда не делала раньше. Пальцы впились в воротник его рубашки до хруста, ткань натянулась. — Пирог с чаем подождут.       Его бровь изогнулась в ответ. Возмутительно интригующее предложение. Он его принял молча. Позволил ей на короткое время взять инициативу, с силой впиваться в губы, сплетать языки, оставлять на затылке следы полумесяцы и красные дорожки от ногтей. Но длилось это недолго. Аккерман шумно выдохнула, когда её подхватили крепкие руки, а через мгновение она упала спиной на перину. В груди жгло. Пульс бил в висках. Ноги мелко подтрушивались. Она в один миг стала мягкой и покладистой, блаженно застонала под его голодными поцелуями в губы, шею, ключицы, выгибалась в пояснице, прижимала ладони к его груди. А пуговицы на её рубашке медленно, но верно расстегивались чужой рукой.       С брюками он разобрался быстрее, с нижним бельём — подавно. И снова очаровательная, характерная и непокорная Аккерман лежала перед ним обнажённая, изводящаяся от желания и истомы. В серых глазах манящий блеск, щёки горят от румянца, губы покраснели и распухли от поцелуев — с определённых пор его любимый десерт на ужин. Он мог бы пойти у неё на поводу, собственное тело этого требовало, но решил растянуть удовольствие. Взял её запястья в крепкую хватку и, устроившись между ног, принялся покрывать поцелуями грудь. Дразнил, надавливая на затвердевшие соски большим пальцем, прикусывал. Сиплые стоны вырывались из её горла, когда горячая ладонь по-хозяйски сжимала то одну то другую грудь, будто тактильно заявляя: «моя».       Она извелась от томления. Но с каждой попыткой освободить руки хватка на запястьях становилась сильнее. Она обвила ногами его талию, с силой впилась коленками в рёбра, через тело, через касания требуя своего. И он не смог уже отказать. Вошёл медленно, плавно, срывая с её губ каждый полустон, полувздох, и замер, упиваясь глубоким поцелуем, ощущением, как её пальцы нежно скользят по волосам и затылку. Единство тел, единство движений и дыхания — должно быть, это был первый раз, когда он ощутил всё настолько явно. Это был первый раз, когда в нём не клокотала жажда и не сводила его с ума. Его исполнила нежность, и каждое касание, движение было пропитано тягучим трепетным чувством, словно он прикасался к хрупкому сокровищу. Её хотелось расцеловать всю, от макушки до пяточек, затискать до изнеможения, до блаженного бессилия. И она впервые улыбалась в этот момент.

○○○○○○○○○

      Пальчики задорно пробежали по коже. Стало щекотно. Ладошка прислонилась к рёбрам где-то у самого сердца. Оно верно отбивало свой ритм. Сон не хотел его отпускать, но когда чьи-то губы стали покрывать поцелуями грудь, он понял, что пора просыпаться. Тёплое дыхание защекотало по щекам. Она поцеловала раз, и снова, и снова, пока он наконец не открыл глаза.       — Спите так, словно до этого месяц не спали.       Леви никогда не видел её такой — милой, игривой и довольной.       — Пора переходить на «ты».       Первое, что в голову пришло. Хотя он давно собирался об этом сказать. Аккерман усмехнулась и прошептала в ответ, едва касаясь губами уха:       — Когда расскажите все свои секреты.       Он прыснул смехом, кадык заметно дёрнулся под тонкой кожей.       — Действительно. С какого начать?       — С самого важного. С самого тайного.       Её пальчики ловко рисовали узоры на коже, бродили от лица до низа живота витиеватыми путями.       — Я и не мечтал, что когда-то буду так просыпаться.       Она замерла, удивлённо глядя на него, хлопая пышными ресницами, и опять усмехнулась, опять начала целовать, то нежно, то пылко, то прикусывая кожу. Спускалась всё ниже, пока не добралась до живота. Чирканула ногтём по коже, привлекая к себе ещё больше внимания, и забралась сверху. Он не ожидал. С интересом взглянул на неё и наткнулся на уверенный коварный взгляд в ответ. Это заводило. Её уверенность, решимость сделать задуманное. Её хитрый блеск в глазах.       — В последний раз ты так сидела, когда хотела мне глотку перерезать.       — Я и сейчас хочу... За то, что вы со мной делаете.       Она легла ему на грудь, по-кошачьи выгнувшись в пояснице, приподняла бёдра и скользнула рукой к его паху. Леви снова отдал ей инициативу. Волна удовольствия разбрелась по телу. Он прикрыл глаза от будоражащих ласк, тихо застонал. Может быть, ласкала она неумело, но это был вопрос времени. Пары движений хватило, чтобы понять, как именно сделать приятно. Завёлся он, как говорится, с полоборота. Перед ней невозможно было устоять.