Сбегай.

Он всегда сбегает, когда может сделать это незамеченным: из баров, подворотней, даже из машины такси, открыв дверь, пока она не успевает затормозить у места назначения. Сбегает из собственных мыслей, идёт напролом, но другому не даёт — смотрится в зеркало и старательно подмечает некрасивость лица, слишком напряжённые брови, лохматит едва отросшие волосы. Саймон знает, что Фрэнк делает это для них обоих. Для себя, чтобы утонуть в яме прошлого, наполненной уже привычной и родной болью, а для него — чтобы доказать без слов, что «не подходит на роль». Только вот дело в другом — они и не играют. Райли пакует винтовку, сбрасывает оставшиеся патроны в спортивную огромную сумку. Закидывает маску, одежду, бронежилет. Проводит рукой по лицу, собирая остатки чёрной краски, а затем всё-таки говорит: — На этом наше сотрудничество заканчивается. Надеюсь, ты наконец-то выдохнешь. В квартирке прохладно, пахнет дождём и пылью с улицы, звуков неприятно много. После жизни в Европе у Саймона дичайшая неприязнь к Штатам, так что единственное, что его на самом деле держит — это избитый до крови Касл. Он снова не спешит отвечать, серьёзный до желания закатить глаза. Саймон привык держать себя на коротком поводке ещё с тех пор, как погиб Мактавиш, так что в первую встречу с «Карателем» просто избил его, получив то же самое в ответ. Выровнял шансы. Но они сработались. Да, возможно, в глубине души, Касл его даже ненавидел. Ненавидел за то, что Саймон так честен и не пытается играть на чувствах. — Ты улетаешь в Лондон? — едва слышно спрашивает Фрэнк, но глаз так и не поднимает, продолжая расстёгивать ремни бронежилета. Он делает это настолько медленно, что от звука оттягивающейся липучки Райли готов зарычать. Только Касл может обычными действиями выводить его из себя. Он поднимает голову и выдыхает: — Да. Фрэнк заторможенно кивает, но Саймон знает, что увидел бы в его взгляде, если бы Касл всё же осмелился на него: сомнение. Он увидел бы его снова, как видит уже несколько последних недель. Он видит его так чётко, что может составлять из Фрэнка и его мелких взглядов паззл, который станет, наконец, честным ответом. А честный Фрэнк, он где-то там, за бетонной стеной, невидимой, но биться в неё не легче, а ещё и больно. И, уж признаться, бессмысленно. У них нет таких точек соприкосновения, которые обеспечили бы Саймону доступ к тому, что роится в этой растрёпанной голове. В голове Касла всё закупорено, закрыто на сотни замков, недоступно никому, кроме него самого. И, возможно, той блондинке. Райли не помнил её имени, она была ему неприятна. Но была проблема. Она тянулась за ними тонкими слоями крови от одного убитого и к другому — следы эти, разумеется вымышленные, видны были только им. Они были одинаковыми, по одному шаблону — отпечатки ботинок, ладоней, пальцев. Фрэнк всё ещё молчал, больше не произнося ни слова, ждал, пока Райли развернётся и уйдёт, закинув в «джип» все свои сумки и рюкзаки. Саймон знал, что как только уедет, Касл напьётся, но так ничего и не скажет. А проблема в том, что оба всё понимают. И если Саймон уже смирился с тем, что его тянет к Фрэнку, будто они друг к другу привязаны, то сам Касл лишь мирится с этой мыслью. Если бы это можно было представить, то Фрэнк, наверное, крутил бы её в руках, не зная, что с ней делать и куда деть. Попытался бы раздавить, наступив ботинком, возненавидел бы, выбросил в урну или в окно, чтобы по ней проехалась машина. Саймон думал о том, что после нескольких недель в Нью-Йорке ненавидел не только громкие звуки, но ещё и тихие. Ненавидел, потому что именно их всякий раз слышал от Фрэнка. Вздохи, хрипы, стоны, рычание. Даже хруст его шеи, позвоночника и костяшек вводил Райли в лёгкий задумчивый транс, а затем и неприятный трепет. Трепет по мужику, который не хочет ему отдаваться. Когда Саймон застёгивает старенькие «касио» на запястье, раздаётся грохот дверцы холодильника. Удивительно, как будучи непокорным физически Фрэнку удаётся оккупировать чужую квартиру. — Прямо сейчас? — спросил Фрэнк, прислонившись к дверному проёму и держа, к счастью, две бутылки. — Что? — Уезжаешь. — с неприязнью выдал Касл. Как же сильно Райли хочет спросить «А ты хочешь, чтобы я остался?», но отказывается даже горло, вдруг дёрнувшееся, когда он набрал достаточно воздуха в лёгкие. Он сжал руки в кулаки и выдохнул, глядя Каслу прямо в глаза. Тот почти дёрнулся, скривив губы. — Пошёл ты на хуй. — прорычал Саймон. А потом произошло это. Фрэнк улыбнулся, довольный тем, что его ненавидят. Как удобно! Как же удобно взращивать в других неприязнь к себе, забивать голову чернухой, помогать себя ненавидеть. — Не уезжай. — тихо просит Касл, но слышно, что слова пробиваются через него с таким трудом, будто этого хочет кто-то другой, а не сам Фрэнк, — Не сегодня. Он протягивает Саймону пиво и смотрит, неотрывно и строго. Край его губ дёргается, но руки не дрожат, хотя пальцы до побеления сдавливают бутылку. Райли не отказывается, но и не может избежать накатившего на него волной желания врезать Фрэнку, да посильнее. Так, чтобы уже вытертая кровь снова потекла из носа и облепила потом подбородок, когда Саймон взялся бы за него, размазал её. Он хочет, — как же сильно он хочет, — ударить Фрэнка в кирпичную стену за его спиной, так банально, но действенно. Затем запереть его в своих руках, да посильнее, сдавить лицо обеими, жадно, до боли в пальцах. Посмотреть, что он сделает, как отреагирует, раскроет ли рот — в рефлексе, — и захочет ли потянуться к нему. Или застынет, перепуганный дальней, едва мелькнувшей в башке мыслью о том, что он предает своё прошлое. И себя. И свои идеалы, утопленные в кровище и грязи. Саймон усаживается на письменный стол, сваливая старые книги и открывая пиво. А если бы Касл не был таким невыносимым, то он давно бы его раздел. Он бы осмотрел его от и до, нашептал бы то, что он так хочет услышать. Он говорил бы ему, как сильно хочет, напоминал о том, что не так уж сильно они и отличаются. Всё дело в том, что в Райли человечности осталось ничтожно мало. Он привык терять людей, но и обретать новых не боялся. Он не умеет горевать дольше, чем этого требует жизнь. Чем больше он утопает в горести по усопшим, тем сильнее затягивает на шее петлю. Пока выдуманную, но вполне ощутимую в руках. — Сбегай, — говорит Саймон, пожав плечами, — Как ты всегда это делаешь, раз тебе так проще. Я люблю, когда честно и не хочу чувствовать себя маньяком. — Ты не понимаешь, — Фрэнк морщится и ходит по комнате медленно, будто на ходу додумывая мысли, — И не поймёшь. — Да, ты же один терял любимых. Единственный во всём ебаном мире. От отвращения ко всему вокруг Райли отворачивается и вспоминает то, что поклялся забыть и никогда не выкапывать. Самомнение Касла иногда слишком болезненно отзывается. — Если ты хочешь честно, — Фрэнк делает ещё несколько шагов, неспешных, тормознутых, к нему, — То давай. Давай. Мы видимся в последний раз, ага? Но Саймон видит, что в Касле пружинит неуверенность. Редкая эмоция. Сам Фрэнк сдержанный, полный силы, готовый к действу в любую секунду. Механизм, машина. А глаза другие — в них всё ещё живёт мужчина, а не солдат. Мужчина, который хочет, чтобы его трогали. — Тебе нравится та блондинка? — ровно спрашивает Райли. — Не знаю. — А я? — теперь Саймон старается улыбнуться, но у него получается что-то совсем жалостливое. Он разрешает себе быть… человеком. Пусть это и трудно, но вполне выполнимо. Если бы не армейские штаны и футболка, то он бы, возможно, оделся бы приятнее. Он бы даже пах хорошими духами. Он умеет таким быть. Фрэнк молчит, приоткрыв рот, затем его закрыв. Смутился, да ещё и до такой степени, что не смог с первого раза открыть бутылку. — Но… — Я не знаю. — ещё раз повторил Касл, но теперь тише. — Давай узнаем. Саймон допивает всё, что у него осталось, оставляет бутылку на столе и подходит. Он повыше, так что приходится наклониться к застывшему Фрэнку, взять его пиво и одним движением помочь с крышкой. — Спасибо. Но Райли не отдаёт бутылку обратно. Он медленно убирает руку назад, а сам шагает навстречу, заставляя Касла отступить. Бить не будет, пока передумал, но наклоняется ещё ближе, выдыхает в приоткрытый рот Фрэнка и прижимается к нему губами. Пробует, но не чувствует никакого сопротивления. Ни секунды сомнения. Будто целует статую, но тёплую и вполне покорную. Раскрывает рот шире, касается языком, облизывает, слепо отставляет пиво в сторону, кладёт холодную ладонь на лицо. Фрэнк впервые вздрагивает, очень сильно, почти испуганно. Несмотря на всё, чего он так боялся, в решающий момент он поддаётся и делает это осторожно, почти добровольно сдаваясь. Неспешно проникая языком всё глубже, надавливая ртом на рот Касла, Саймон прощупывает кожу кончиками пальцев, ощущая шероховатости шрамов и влажные остатки крови. Поцелуй на вкус странный, немного слащавый, осторожный и опасный. В любую секунду до Фрэнка дойдёт, что его целует огромный англичанин, и всё сломается. Но пока он позволяет себя трогать, Райли продолжает. Спускается ниже, ведёт по шее, второй рукой опирается на стенку за собой. Фрэнк почти не дышит, поэтому быстро срывается на хриплый выдох. Отторгаясь, Саймон возвращается к его голове и сжимает волосы, те, которые ещё может ухватить, а губами прилегает к шее. И это всё ещё не возвращает Касла в реальность. Он становится удивительно тихим, но морщится, когда пальцы сильнее впиваются в его голову. Всё же это приятно, и так сильно, что Саймон путается в действиях и несколько раз кусается, не зная, куда деть всё, что рождается с каждой секундой в его больной голове. Он цепляется зубами там, где только может достать, и только когда слышит тихий хрипловатый стон, то останавливается. И почему теперь Касл не бежит? Почему не толкается, почему всё ещё не реагирует на такое наглое и похабное вмешательство? Фрэнк долго удерживается, но затем наступает, ухватывая Райли за кофту и прижимая ближе. Он впивается в него со звериной жадностью, почти прокусывает нижнюю губу и громко, загнанно стонет. И больше бежать некуда, разве что… в загребущие руки английского наёмника.