Альтруизм истощён

Эграссель сочился великодушным благородством и умиротворённым миролюбием, пока недоверительной и показательно оскалившейся тенью за ним следовал Ло. Нет, конечно, он отнюдь не был бесчестно озлобленной гаргульей, что наседала на Эграсселя с заговорщицким шёпотом, окуная безразборно окружающих в тину безбожной угрозы, что впоследствии растекалась тягучей гибелью всего святого у тех по венам. Ло был опаслив, насторожен и не доверял открытие грудной клетки с первым кротким намёком на просьбу. Был безмолвно горд и накрепко вбил в разум остановку, в коей щедрость его альтруизма рывком обрывалась, стоило взаимному и вежливому добродушию редким блеском во взгляде смениться оттенком одним из семи смертных грехов. Эграссель же вверял свою душу в ладони снисхождению и помилованию каждого, кто сбивался с пути извечного милосердия, со всей искренностью души и искры клянясь, что проведёт за руку и по собственным пятам затерянных, выводя к свету даже тех, кто продолжит своенравно вонзать в его кровоточащую спину мириады клинков. Ибо Эграссель знал, определённо точно ощущал и чувствовал, что мерцание доброты кроется в каждой душе, но со временем способно покрыться едким нагаром, безусловно, тогда и стоит тянуть ладонь спасительную, располагать и на одном колене по-рыцарски уверять, что не подведёшь, что спасёшь и очистишь. Ло же всегда только фыркал недовольно, закатывая глаза и за шкирку оттаскивал Эграсселя от тех, кто, по его томным нравоучениям, вовек не уберёт лезвие от горла Эграсселя, сколько бы тот не пытался в чужие руки заместо впихнуть цветок. На контрасте меж ними Ло казался злым. Мрачным, отстранённым, недоброжелательным и даже, как однажды довелось услышать Эграсселю, его “личным озлобленным псом” — что возмутило того настолько, что с ехидными смешками пришлось быть успокоенным словами Ло, что ему чистосердечно плевать на это, мол, от чужого пустого щебетания лаять он не станет. Но Ло никогда за всё то время, что судьба даровала ему биение сердца, не подавал никаких намёков на желчь внутри него. Ло злым не был — это не просто мимолётные слова, это — истина. Истина, верность которой Эграссель был готов трактовать стоя на эшафоте, намереваясь променять жизнь и всего себя в случае, коли ложь отравит его уста. Ло всегда тихонько пинал Эграсселя в бок, спуская его вместе с великими рассуждениями поближе к мирскому, бездумно тянув губы в улыбке и лепеча, что он ценит собственные взгляды. Ло считал, что он — эдакое зеркало, любезно отражавшее объятия или удары, что применяли к нему. Тогда ещё невольно вспоминалось, какой липкой нежностью Ло таял только рядом с Эграсселем — было забавно и до мурашек приятно. Разум Ло же словно всегда был трезв, не знал растерянности и готов был к любым спонтанным действиям, какие не требовались бы. Спасти — спасёт, убить — убьёт. Временами бросало в дрожь, казалось, — хоть и Эграссель рьяно отрицал, выжигая мгновенно ещё на подкорке сознания, — что Ло не питал чувств к окружающим, довольствуясь только дотошным воссозданием чужих жестов и мимики. Только веру в Ло погасить было не дано, и сомнения возгорались, неприятным осадком по всему телу рассеивались, когда Ло на плечо его клал голову осторожно и тихо-тихо сопел про что-то своё. Порою он говорил: душу наизнанку выворачивал и вытряхивал судорожно каждую частичку того, что считал гадкой грязью. А порою молчал. Продолжительно так, зарываясь в себя и прячась в Эграсселевых волосах: хмыкая изредка, оставляя на чужих одеждах пару мокрых следов после. Эграссель всё понимал. Моральные терзания были предопределены самим же Ло, ибо в принципах его все же была вычурная трещина: тот не позволял себе ни за что иметь право на ошибку. И временами Ло не знал, был ли прав. От Эграсселя тогда требовалось немного: быть рядом. Он в целом ничего не произносил: ни поддержки, ни упрёков, ни разборов. Лишь обнимал трепетно и ждал. Ло самостоятельно крутил в голове винтики и чинил механизмы анализированием, самостоятельно дискутировал сам с собой и выносил тяжкий вердикт. И всегда мирился с ним, чтобы то ни было. Он умел прощать себя, как и умел принимать факт, что прощение ни к месту. Не возился вокруг да около с единой ситуацией, втирая её в мозг и погружаясь в страдальческое забвение, а лишь принимал. Болезненно, легко, с отвращением — принимал себя всего. Вероятно, многие путали это с эгоизмом. Ло же не удостаивал внимания змеиные шёпотки позади себя, вслушиваясь только в безмятежный смех подле. Первые, по замысловатой иронии, стали первыми и единственными, с кем Ло вёл себя залюбленным и ленивым котом, что через дрёму мог нагловато вставлять свои казуальные мысли невпопад, не утруждаясь объяснять, к чему было, к примеру, внезапное желание отыскать каждому присутствующему случайную вещицу под индивидуальный цвет глаз Первых. Они стали его избранниками, кому Ло доверял себя всего без малейших колебаний, клянясь безмолвно — Эграссель знал, читал в его глубоких и мудрых глазах, стоило лишь тем показаться их-под извечных линз очков — извести мир и разорвать его в крохотные клочья, коли тот станет норовить отнять частичку чужого здравия. Ло знал, что цена есть за всё. Знал, что безоговорочно обменяет собственную жизнь на разменную монету смерти, если того потребуют небеса в обмен на гибель врагов и благо ближних. Ло был кардиналом серой морали, что изначально и неизменно верил внутреннему эху собственного голоса.