Воровка пахлавы

      На третий день в доме Альбора я уже знала, какие ступени скрипят, где стоит чуть повернуть ручку, чтобы дверь не заскрипела, и в какое время в столовой пусто.       Я не ждала приглашения на ужин. Садакат-ханым сегодня будто даже не смотрела в мою сторону — ни словами, ни глазами. Меня это, честно признаться, только радовало. Уму с Пакизе, поймав её молчаливую интонацию, несли тарелки мимо меня.       Вечером я не пошла в столовую. Я привыкла к одиночеству ещё до этой свадьбы. Ела внизу, на кухне, в тишине. Мягкий свет, глиняная миска с чечевицей, лепешка с хумусом — всё, что нужно. Я только начала есть, как за спиной послышался голос.       — Почему ты ешь тут?       Я обернулась. Джихан стоял в дверях кухни, без пиджака, с засученными рукавами. Чуть растрёпан. Никогда я ещё не видела его таким… домашним.       — Не хотела мешать, — спокойно ответила я и откусила хлеб.       — Это твой дом.       Меня внезапно разозлила легкость, с которой он это произнес. Мой дом — особняк Байбарсов, а это — моя тюрьма. Поэтому ответила резче, чем планировала:       — Нет. Это — твой. Я здесь… как ты бы сказал, цена.       «Разменная монета, — грустно подумала я. — Как бы не потерять себя в этом хаосе».       Он скривился, будто вправду думал о таком. Я хмыкнула про себя.       — Я не разрешал, чтобы ты ела здесь.       — А я вроде бы уже сказала, что никто в этом доме не будет указывать, что мне делать, — спокойно уточнила я, глядя прямо в глаза.       Он выдержал взгляд. Потом шагнул внутрь, закрыл за собой дверь и взял со стола ещё одну тарелку. Наложил себе молча. Сел напротив.       Мы ели, не говоря ни слова. Неловкости я не чувствовала, потому что была слишком занята своими мыслями. Это сегодня он так делает, а что потом? Насколько его хватит, а точнее терпения его матери? Не думаю, что Садакат-ханым будет согласна на наши такие трапезы. С другой стороны, хорошо он придумал: я либо ем с ними, либо он кушает тут, на кухне, со мной. Посмотрим кто из нас троих окажется упрямее.       А я сама? Сколько я выдержу в этом доме? В груди сразу же сдавило и я вспомнила сегодняшний обеденный эпизод: меня внезапно накрыла тревога и я потеряла на пару минут самообладание. Дыхание участилось, я села на кровать и со всей силы сжала одеяло, чтобы унять дрожь в пальцах. Захотелось одновременно заплакать и сбежать.       Я наконец осознала, что теперь это если не навсегда, то надолго точно: мы расписались, я в особняке Альбора, горю в этом адовом огне между своей семьей и ненавистью Садакат-ханым. Она не даст мне покоя. Мои мечты о спокойной жизни можно похоронить. Назад пути действительно нет.       Только Уму, принесшая мне обед, привела меня обратно в чувства. Не время для истерик, нужно продумывать себе стратегию выживания.       Тряхнула головой, отгоняя мысли и возвращаясь в реальность: Джихан все еще тут, надо поесть.       Когда я встала, чтобы убрать свою посуду, он перехватил мою руку:       — Рейхан.       Я замерла. Он отпустил почти сразу, но пальцы будто оставили след.       — Завтра ты ужинаешь за общим столом. Я сам тебя приглашу.       — Это вызовет очередной скандал.       — Пусть. — Он встал, тоже убрал свою тарелку в раковину. — Я не хочу, чтобы ты сидела здесь, одна.       Я только вскинула бровь, скрестила руки на груди и в ожидании посмотрела на него. Будут еще какие-то объяснения? Джихан только мотнул головой, как бы говоря «не упрямься». Выглядел уставшим. Мысленно вздохнула, а затем кивнула. Он кивнул в ответ — как будто мы оба поняли что-то, что никто не осмелился бы произнести. Настоять на своем я еще успею, решила я.

***

      «Упрямая», — думал Джихан пока ел. Когда он вошел в столовую и не увидел Рейхан, даже не знал о чем думать и кого подозревать. Он никогда не мог просчитать мать и теперь не мог просчитать и свою жену.       Обведя взглядом семью, Джихан понял, что самое страшное можно откидывать сразу же — Нарэ с Кайа были слишком спокойны, если бы мать навредила Рейхан, у Нарэ уже лились бы слезы.       — Где Рейхан? — спросил он и взглянул на мать в ожидании ответа. Садакат-ханым сморщилась, словно услышала что-то неприятное и ненавистно выплюнула:       — Надеюсь, там, где ей место.       У Джихана сегодня день выдался сложным, чтобы спорить и докапываться до истины, он требовательно взглянул на Уму, она была в курсе всех событий особняка.       — Госпожа Рейхан кушает на кухне, — ответила помощница, подтверждая догадки Джихана.       Он не знал, зачем пошёл на кухню. Точнее, знал — но себе не признался. Может, хотел убедиться, что она не сбежала. А может, просто хотелось тишины, в которой не звучит голос матери.       Рейхан сидела за столом, спокойно, будто это её привычное место. Без вызова, без жалобы — просто одна. И когда он спросил, почему она здесь, ответ был предельно простой.       «Не хотела мешать»       И в этой простой фразе он услышал всё: отстранённость, чуждость, «не твоя жизнь — не лезь».       Он сказал, что это её дом. И тут же пожалел. Это был не жест щедрости, а пустая реплика, которая в её глазах прозвучала почти издевкой.       Она ответила, что она здесь — цена. Он не спорил, потому что, если быть честным, сам думал о ней так в первый день. Не как о жене. Как о заложнице мира.       Он вошёл. Не потому что знал, что сказать, а потому что её слова зацепили. Слишком точно. Сел напротив. Без слов. Просто потому, что не знал, как объяснить, что ему неприятно, что она ест одна. И что, возможно, ей всё равно.       В тишине что-то менялось. Она не была тяжёлой, как за общим столом. В ней не было давления, обвинений, привычных укоров. Было странное… равновесие.       Джихан снова наблюдал: как она держит вилку, как глаза блуждают — не по нему, а где-то внутри себя, как губы чуть дрожат, но тут же собираются. Рейхан явно была чем-то обеспокоена. Он подумал, что если физически она тут, то мыслями где-то далеко. Скажи он что-то, начни обсуждение, она бы его проигнорировала.       Глава Альбора понял это, когда она замерла от его прикосновения. Мгновенно, остро. Он тут же отпустил — но прикосновение осталось. У него, не у неё.       Он сказал, что она должна быть за общим столом. Не как приказ. Как факт. Она не поверила. Проверяла. Он кивнул. И получил кивок в ответ.       Не согласие. Не капитуляцию. Просто… соглашение на перемирие.       Мир, где каждый шаг похож на тактический ход, иногда требует даже не доброты — а простой честности.       Засыпая на неудобном диване Джихан подумал, что это был первый приятный ужин с момента смерти отца. Даже если он не был похож на их обычные ужины, которые никогда не проходили в такой тишине и спокойствии, даже если этот ужин не был радостным, он принес Джихану какое-то умиротворение.       И ещё — впервые за всё это время он наконец разглядел её по-настоящему. Без пиджаков, без церемоний, без занавеса напряжения. Просто — как женщину, с которой теперь делит дом.       Тёмные волосы свободно спадали на плечи — без укладки, но с аккуратностью, в которой читалась дисциплина. Тонкие пальцы — коротко подстриженные ногти, никакого лака, никакого жеманного блеска. Пальцы, которыми удобно писать, держать чашку, или, как он подозревал, указывать.       Лицо… странно противоречивое. Маленький аккуратный нос — совсем не байбарсовский. Мягкие щёки, почти девичьи, но резкая линия скул напоминала: перед тобой не наивная.       Губы — не тонкие, но и не броско полные. Просто выразительные. Живые. Говорящие не меньше, чем слова.       А карие глаза — в которых, как бы она ни старалась, всё равно проскальзывало то, что она пыталась скрыть — их он отметил еще в первый день встречи.       Затем сердце кольнуло и образ Рейхан словно растревоженная водная гладь дернулся и исчез. Перед взором предстало новое лицо: Мерьем. Сон как рукой сняло. Джихан поднялся. Сел. А потом не выдержал и осторожно, стараясь не разбудить жену, выскользнул на улицу.