Анатомия ошибок

      Одно прикосновение вот все, что мне нужно, чтобы узнать: будет пациент жить или умрет. Я закрывала глаза и видела переплетение нитей его крови. Они говорили мне о том, что ждет его впереди.              Нового пациента привезли почти в самом конце ночной смены. Ноги гудели от постоянной беготни по гулким коридорам с кафельным полом между палатами больных, а шестеренки в голове крутились с великим трудом.              Тяжело работать ночью, но я не давала себе поблажек и брала все смены, какие мне предлагали. Осенью, когда начнется учеба в Магической Академии Кольера, времени на практику в Хоршемской больнице уже не останется.              Моя задача заключалась в том, чтобы принимать новых пациентов, оценивать их состояние и, в зависимости от результатов, размещать в отделениях и вызывать дежурного лекаря в случае угрозы жизни.              Патрульные внесли пациента буквально на руках — обмякшее тело болталось между ними, руки перекинуты через их плечи, как у пьяного. Ноги безвольно волочились по полу, и один сапог уже потерялся где-то по дороге.              Они уложили его на одну из коек в приёмной — неловко, но аккуратно. Пока один из патрульных остался рядом с больным, второй направился ко мне. Он шагал неравномерно, как будто приваливаясь на одну ногу, из-за чего ритм его шагов получался немного сбитым, рваным.              — Мисс, у нас для вас пополнение, — вместо приветствия сказал патрульный с ухмылкой. Я дежурно улыбнулась и вышла из-за стола регистрации              Осторожно я взяла пациента за запястье. Одного взгляда на вспыхнувшие перед глазами нити крови хватило, чтобы понять: дежурного лекаря нужно звать немедленно. Хотя в глубине души я уже знала — он здесь вряд ли поможет.              Я коснулась амулета вызова и принялась за осмотр.              Мужчина — на вид за пятьдесят. Одет добротно: пусть не в полном комплекте, но одежда и обувь целые, ухоженные. Волосы тёмные, с проседью. Рост — средний, насколько можно судить, пока он лежит.              В воздухе висел густой, терпкий запах крови — тяжёлый, с металлическими нотами. Он заполнил мои ноздри так, что внутри начало свербеть. Я снова дотронулась до запястья пациента — и вгляделась в сеть разноцветных нитей крови, опутывающих его тело.              Импульс жизни всё ещё был там — метался, словно в отчаянной попытке вдохнуть силы то в сердце, то в лёгкие, то в дрожащие пальцы. Но всё было напрасно: одна за другой нити гасли.              — Что с ним случилось? — бросила я через плечо патрульным, одновременно расстёгивая его подбитую мехом куртку куртку. Медлить было нельзя — нужно подготовить пациента к приходу лекаря.              — Да упился, небось, а потом на морозе решил передохнуть по дороге из паба. — Предположил один из патрульных. Тот, что ухмылялся.              Я наклонилась к лицу больного и осторожно принюхалась. Алкоголем не пахло — во всяком случае, не настолько, чтобы взрослый мужчина вдруг решил прилечь отдохнуть на улице в феврале.              — Госпожа Целительница, да мы сами толком не знаем, — буркнул второй патрульный. — Нашли его в переулке, в центре. Сидел, прислонившись к стене, ни на что не реагировал. Думали — пьяный, хотели в участок отвезти. А как повели к фургону, заметили, что у него кровь, да много. Тогда и решили сразу сюда — чтоб не помер по дороге.              — Правильное решение, — пробормотала я, лихорадочно размышляя, что с ним могло случиться. Надо было как-то объяснить, почему я вызвала дежурного лекаря посреди ночи — ведь о том, что вижу нити крови, говорить нельзя.              Магия крови не была под запретом, но относилась к Забытой магии — той, о которой вспоминают неохотно. Это нечто из старых легенд, от чего отмахиваются с холодком. Мне хватило пары чужих взглядов, от которых веяло страхом, чтобы понять: об этом лучше не помалкивать.              Я продолжила раздевать пациента. Патрульные стояли в стороне и не думали мне помогать.              Ничего, справлюсь — снять единственный сапог с пациента я вполне в состоянии. В общем, мне это почти удалось. Почти. Когда он наконец поддался, я потеряла равновесие и со всего размаху ударилась спиной о стену так, что из лёгких вышибло весь воздух.              — Дохлый гоблин... — прошипела я. Надо в следующий раз поосторожнее.       Прежде чем отставить сапог в сторону, я внимательно его осмотрела. Это явно была не обувь нищего или бродяги: тёмная, добротно выделанная кожа, аккуратные, плотные швы, почти не стёртая подошва. В таких сапогах в подворотнях не ночуют.              С помощью патрульных я стянула с пациента куртку, а вот свитер под ней пришлось разрезать специальными медицинскими ножницами. На рубашке, сквозь плотный белый хлопок в разных местах проступала кровь. Я осторожно расстегнула ее, примерно понимая, чего ожидать. Но реальное состояние пациента поразило меня и я едва слышно ахнула. Патрульные, заинтересованные моей реакцией, подошли ближе, но отпрянули, как только увидели голый торс пациента.              С холодной сосредоточенностью я начала осматривать раны на бледной коже, молясь Безликой и всем её Темным богам, чтобы дежурный лекарь поспешил. Я знала — ничем, абсолютно ничем не смогу помочь этому несчастному. Дальше помочь могла только магия.              Всю его грудь покрывали раны, разной глубины и формы. Это были не просто порезы — настоящее полотно, вырезанное искусным мастером. Некоторые линии врезались глубже, другие едва касались кожи, но вместе они образовывали ужасающий узор: вихри, круги, всполохи огня, кровавое на белом. Практически посмертные татуировки.              Я положила руку на запястье пациента, будто отсчитывая пульс. Теперь я видела чуть больше остальных. Нити крови сплелись с узорами, придавая им зловещую глубину и неожиданную красоту, от которой я невольно замерла, охваченная смесью ужаса и… восхищения? Никогда прежде я не встречала ничего подобного.              Когда я начала снимать рукава рубашки я поняла невероятное: узорами было покрыто все тело несчастного. Безликая, забери его боль и помоги мне облегчить его страдания!              Не колеблясь, я направилась к шкафу с лекарствами и достала флакон зелья Без-Боли. Осторожно приподняла голову пациента и влила ему в рот примерно чайную ложку лекарства. Практически сразу его лицо расслабилось, а тело стало мягким и неподвижным, как в состоянии глубокого сна. Грудь продолжала медленно подниматься, подтверждая, что он ещё жив. Пока.              Я накрыла раздетого пациента простыней. На ней сразу появились отпечатки узоров, вырезанных на его коже. Простыня с пугающей быстротой пропитывалась кровью.              Кровь. Почему ее так много? Похоже, после того как я дала ему обезболивающее, раны раскрылись, и кровь хлынула наружу, как из прорванного сосуда. Но почему? Это же просто обезболивающее!              Паника сжала грудь, и я стояла над еле живым пациентом, ошеломлённая, не зная, что делать. Его жизнь была в моих руках. Дежурный не успеет.              А если я ошибусь? Ноги стали ватными, а руки задрожали. Звуки, краски мира будто стали более приглушенными.              Шарлотта Грин, соберись! Если ты ошибешься, он возможно умрет. Но если ты ничего не сделаешь, он точно умрет. Шевелись!              Резкий вдох и вся громкость и яркость окружающего мира вернулись.              Нужно чем-то запереть кровь. И действовать быстро.              Настой десясила и тысячелистника, чтобы остановить кровь. Порошок красного клевера прямо поверх ран. Видела однажды, как фельдшер, еще в деревне, делал так, когда к нему принесли пострадавшего после нападения диких зверей. Теперь оставалось только ждать, отсчитывая затухающий пульс. Ну же, дежурный, где ты, когда ты так нужен?!              Внезапно пациент схватил меня за рукав лекарского халата и с неожиданной для умирающего силой потянул на себя. Он поднял голову, стараясь приблизиться ко мне. Его рот беззвучно раскрывался, силясь выдавить из себя слова:       — Она… Она взяла, что хотела…. Скоро все отдаст, но нужно еще… Не дайте ей пробудить… пробудить его….— последние слова пациент проговорил уже еле ворочая языком. Вдруг он захрипел и его голова рухнула обратно на подушку.              Струйка крови потекла у него изо рта. Я взяла его за руку. Обычно яркие и разноцветные нити крови побледнели, утратив свой цвет, и начали затухать одна за другой. Кровь шептала мне, что жизни в ней почти не осталось.              Безликая свидетель: я сделала всё, что могла, чтобы спасти его. Но не справилась. Смерть оказалась проворнее меня и забрала его к себе.              Когда дежурный лекарь наконец прибыл, я, без сил, сидела за своим столом, покрытая кровью пациента с головы до ног. Даже мои волосы, собранные в узел на затылке, почему-то были забрызганы ей.              Я поднялась и снова стала медицинской сестрой, собранной и профессиональной. Холодной и отстраненной. Такой, какой и должен быть специалист Лекарского искусства.              Патрульные ещё не ушли. Смелые ребята. Даже увидев, во что превратилось тело пациента, они держались стойко. Если бы не бледность, отдающая зеленью, я бы никогда не подумала, что и им нелегко даётся это зрелище.              — Добрый вечер. Пациент поступил около часа назад без сознания, — я начала устный отчет дежурному лекарю. Ему предстояло составить письменное заключение для дознавателей. А значит, и мне придётся с ними иметь дело. Меня передёрнуло. Эти стервятники появляются всегда, когда кровь ещё не успела остыть.              — Мисс Грин, боюсь, не могу вас отпустить домой. Знаю, смена у вас уже закончилась, но Дознаватели захотят взять у вас свидетельские показания, — произнёс дежурный лекарь. Всё это время он что-то быстро записывал в блокнот, не поднимая на меня глаз.              — Если я пойду домой в таком виде, то боюсь, что к Дознавателям меня отведут еще быстрее, чем они прибудут в больницу, — пробормотала я, разглядывая свои руки. Кожа была липкой от крови, которая уже начинала застывать ржавыми хлопьями.              Дежурный поднял голову от своих записей, осмотрел меня и кивнул.              — Да, вам лучше принять душ. Я передам Дознавателям, что вы в сестринской. — Лекари и целители по роду службы всегда были чересчур серьёзны — такая профессия, что не до смеха. Но это ничего — о моем чувстве юмора тоже никто не догадывался.              — Спасибо.              Когда я, наконец, добралась до душевых в сестринской, я без раздумий сбросила с себя пропитанную кровью одежду. Горячая вода хлынула сверху, обдавая кожу жаром, струилась по волосам, спине, ногам. Я осталась под душем дольше обычного, позволяя воде смыть с меня всё лишнее, пока тело не начало освобождаться.              Вода постепенно остывала — сперва тёплая, потом прохладная, в конце концов ледяная. Но я не выключала душ.              Мне казалось, кровь всё ещё здесь. На мне. Со мной. Мертвая немая кровь.       

***

             В сестринской кто-то был. Я почувствовала это как только я вышла из душевой. К счастью, запасной комплект формы хранился в раздевалке, и мне не пришлось выходить, замотанной в полотенце. Скорее всего, это был кто-то из коллег, но мне всё равно было неудобно переодеваться при чужих дамах.              После ледяного душа меня немного потрясывало. Мокрые волосы не помогали согреться: с них мелкими капельками скатывалась вода и халат на спине уже успел вымокнуть. Отжала их еще раз, откинула назад и вышла в сестринскую. Здесь меня ждал неприятный сюрприз.              Я не ошиблась — в сестринской меня ждали. Похоже, Безликая окончательно отвернулась от меня, потому что из всех возможных людей, за столом в сестринской сидел тот, кого я предпочла не встречать примерно никогда в жизни. Господин Дознаватель, Морган Норт.              Странно, что он почтил меня своим визитом. Обычная смерть в больнице, пусть и в результате нападения, не соответствует по масштабу интересам Главного Дознавателя Хоршема.              — Господин Дознаватель, — сдержанно кивнула я ему, стараясь совладать с телом, которое трясло от холода. Этому человеку я не хочу показывать ни малейшей слабости.              — Мисс Барнс, доброе утро. Хотя оно не такое уж и доброе, не так ли? Мне сказали, что бедняга из приёмной провел с вами последние полчаса своей жизни. Поговорим об этом?              — Грин. Мое имя мисс Грин. — Проговорила я сквозь зубы. Он невыносим, не знаю как люди его терпят. Кто-то даже находит очаровательным. Буэ.              — Точно. Все время вылетает из головы то, что не у всех из семьи Виолы фамилия Барнс. — Ухмылка растянулась на пол-лица.              — У Виолы тоже фамилия не Барнс, если мне не изменяет память, — с благодушным видом ответила я. Думаю, за три года с момента свадьбы моей кузины он успел избавиться от своих чувств к ней, но даже старые раны иногда болят. Особенно если вскрыть их скальпелем.              Лицо господина Дознавателя окаменело. Он изучающе смотрел на меня, пока я садилась напротив. В попытке согреться я скрестила руки на груди. Халат успел вымокнуть под моими волосами. Не выдержав этой пытки, я собрала их в привычный узел, заколов его карандашом.              Неожиданно он поднялся и, пробормотав что-то, вышел из сестринской. Вскоре он вернулся, но не один, а со старшей палатной служанкой мисс Питтс. Она организовывала быт больницы, не связанный с лечением. Полная, румяная, всегда с улыбкой на лице – ее любили не только пациенты, но и лекари.              Продолжая разговор, начатый, видимо, где-то в коридоре, господин Дознаватель командовал:       — И принесите нам чаю, будьте добры. — Мисс Питтс несла стопку свежих полотенец и одно из них сразу протянула мне. Я накинула его на плечи и стало чуточку теплее.              Господин Дознаватель почему-то не вернулся за стол — вместо этого остановился у меня за спиной. Повисла короткая пауза. Затем я почувствовала, как мокрые волосы соскользнули с затылка и распались по плечам. Морган Норт аккуратно вытянул карандаш, которым я заколола причёску.              — О, мой карандаш! Как раз искал его, — пробормотал он. От наглости я лишилась дара речи. Чем этот гоблин и воспользовался. Он провел ладонью по всей длине моих волос и горячая волна воздуха окатила их, мгновенно высушив.              Пока я пыталась найти слова не то благодарности, не то злости, вернулась мисс Питтс с подносом, на котором позвякивала о блюдца пара чашек.              Господин Дознаватель сел обратно, достал из внутреннего карманов блейзера записную книжку и занес мой карандаш над чистым листом. Ручку он предусмотрительно убрал обратно в карман. Вот Гоблин!              — Теперь вы в состоянии говорить? Вас так трясло, что я думал, вы откусите себе язык. — Его нарочито скучающий взгляд остановился на мне, закутанной в больничное полотенце, — Пришлось принять меры.              — Я была в состоянии говорить и до этого, — с максимально возможным достоинством ответила я. Выпрямив спину и смотря поверх головы господина Дознавателя, я повторила свой устный отчет о смерти пациента. Поколебавшись, я рассказала ему о последних словах умершего:       — Пациент не приходил в сознание полностью, но был… — я тщательно подбирала слова. — Проблеск, во время которого он сказал что-то вроде: «Она взяла, что хотела…. Скоро все отдаст, но нужно еще …». Последнюю часть я не расслышала как следует и не стала передавать. Всё-таки «не дайте ей пробудить» — не самые ожидаемые слова на смертном одре.              Я взяла одну из чашек и плеснула туда молока. Глупо игнорировать горячий чай, ведь мисс Питтс старалась.              Теперь, когда волосы высохли, а руки согревала чашка с горячим напитком — напряжение, наконец, отпустило, разжав тугую хватку. Хотя очередная вольность, которую позволил себе господин Идиот, бесила. От него другого я и не ожидала.              — Бьюсь об заклад это он про свою жену, которая пустила коготки в семейные сбережения, —ухмыльнулся господин Дознаватель. Он закончил записывать и тоже потянулся к чашке. Карандаш он положил на блокнот рядом. Как непредусмотрительно!              — На смертном одре вряд ли думаешь об обидах на жену. Особенно когда умираешь вот так… — подходящего слова для того, что пережил несчастный, в моём словаре не находилось. Я подлила себе еще чаю, и, после того как поставила чайник на место, как бы невзначай провела рукой над блокнотом. Карандаш остался у меня.              — Мисс Бар— Грин, — тут же поправился господин Дознаватель и, устроившись поудобнее, закинул ногу на ногу. Моего маневра он, казалось, не заметил, — Вы просто не представляете, что может волновать людей перед смертью. — Он усмехнулся, провёл рукой по волосам, взъерошив их в задумчивом жесте. — У меня было одно дело, где убитый пытался сунуть деньги Дознавателям — чтобы те расплатились с проституткой, которой он был должен. Она, кстати, его и убила, но сейчас не об этом, да. Какое благородство, какая забота о ближнем: отдать долги, скрыть неприглядный поступок! Не приведи Безликая, к жене нагрянут кредиторы из борделя.              — Не вижу благородства в посещении борделей, но вам виднее. – Я собрала волосы в тугой узел на затылке. Халат чуть задрался, и чуть топорщился сверху, но мне было не до того. Одной рукой я придерживала прическу, другой взяла карандаш и заколола им пучок. Затем, как ни в чем не бывало, взяла чашку и спокойно сделала глоток.              — Возвращаясь к нашему убитому: у вас есть ещё что-нибудь, чем вы хотели бы поделиться с представителем правосудия? Заметили что-нибудь необычное? — Голос господина Дознавателя прозвучал чуть... напряжённо?              Он допил чай и со звоном поставил чашку на блюдце. Затем потянулся к блокноту.              Я едва сдерживала торжествующую улыбку. Но господин Дознаватель будто вовсе не заметил пропажи карандаша. Он спокойно взял блокнот, вытащил из внутреннего кармана ручку и, не глядя на меня, начал постукивать ею по странице — размеренно, с рассеянным видом.              — Кроме того, что его кожа стала холстом сумасшедшего художника? — спросила я, не сводя глаз с его руки. Как загипнотизированная, я следила, как он отстукивает одному ему известный ритм.              — Кроме этого, да. – Еще пара ударов.              — С этим пациентом все было странным — от одежды до способа убийства. Почему он был полностью одет? Не представляю, как можно одеться с такими повреждениями. Или одеть кого-то. Ведь любое движение и раны раскрываются, и кровь течет с новой силой. И его одежда… — я на секунду задумалась, — патрульные приняли его за бродягу, но я уверена, что это не так. Слишком качественная она была.              — На ваш взгляд, у бедняги были шансы? Всё-таки его привезли прямо в приёмный покой единственной приличной больницы в Хоршеме.              Он занёс ручку, но так и не сделал удар. Рука напряглась, и я заметила, как вены чуть вздулись по внешней стороне ладони, уходя к предплечью.              — Не было ни единого. Слишком большая кровопотеря, болевой шок. — Нити крови не врут, но об этом господину Дознавателю знать совершенно необязательно. Он сделал какую-то пометку в своем блокноте.              — Скажите, как давно вы работаете здесь? Какая у вас квалификация?              — Соответствует требованиям больницы к медсестре приёмного покоя. — Кровь прилила к моим щекам от несправедливости тех обвинений, которые, без сомнения собирается мне предъявить этот ублюдок. — Вы можете обсудить мою квалификацию и опыт работы с руководством больницы.              — С удовольствием, спасибо за подсказку, — Нет, он невыносим. Даже пять минут в одной комнате с ним — и я готова убивать. Жалко только, что мы в больнице, и его наверняка спасут.— Что же, мисс Грин, благодарю вас за потраченное время. Не смею вас больше задерживать.              С этими словами господин Дознаватель встал со стула, убрал блокнот с ручкой во внутренний карман блейзера и двинулся к выходу. Но не дойдя до двери, остановился.              Я оглянулась, чтобы проверить, что его задержало.              Морган Норт стоял у двери с моим карандашом в руках. Со своей фирменной ухмылкой, он кивнул в знак прощания и — что было совсем неслыханно — подмигнул мне.              — Рад был повидаться. Заглядывайте почаще на наши семейные встречи, Шарлотта, — а то я уже почти забыл, как легко вас вывести из себя.              Дверь хлопнула. Мгновение — и пучок распался. Волосы медленно скользнули вниз, рассыпаясь по плечам тёплой, живой волной.              

***