Heat waves

Акутагава нервно постукивает пяткой по ножке барного стула и изредка оглядывается по сторонам — в надежде, что это не выглядит так, словно он отчаянно ждет появления кое-кого. Обтирает взмокшую ладонь о ткань черных джинс и потягивает апельсиновый сок — в отблесках цветомузыки, в грязных и сияющих цветах, кажется, словно на стакане остались разводы от мыла и губки. От случайного наблюдения вкус становится еще более противным, чем он есть и без того: вместо приятной кислинки — какая-то горечь, и теперь Акутагава не уверен, что это не привкус мыла. Он допивает и отодвигает стакан в сторону, но вновь хватается за него — нужно что-то сжимать в руке. Жарко. Слишком громко. Одежда неожиданно прилипает к телу — словно в одно мгновение стала мала. Акутагава кашляет, и першение в горле не пропадает. Крепко жмурится, чтобы так, аж до цветных узоров перед глазами, но маячащие, смешивающиеся друг с другом цвета светомузыки, давят даже сквозь прикрытые глаза — боги, как же он ненавидит волнение. Акутагава чувствует прикосновение к своему плечу и дергается, резко оборачиваясь — всего лишь Дазай, угадывающийся скорее по долговязой фигуре и кудрявому хаосу в волосах. Дазай произносит что-то, но Акутагава ничего не слышит из-за музыки — лишь хмурится и вглядывается в его шевелящийся рот. — Ты здесь. — Наверное, именно это Дазай и произносит — что-что, а наигранное удивление легко уловимо, и Акутагава отводит взгляд от Дазая; всматривается в толпу и пальцами сжимает-разжимает стакан. Он уже знает, что именно тот хочет сказать, и это вряд ли усмирит его волнение. — Ладно, шучу. Где бы тебе быть, кроме как на этом стуле, в этом баре и… — он коротко проверяет время на телефоне — яркий свет освещает его лицо, и Акутагава отчетливо видит застывшую усмешку на губах. Издевается. — …в это время. — Дазай. — Он вздыхает: если в его тоне и проскользнула просьба пощадить его, то пусть так оно и будет. Может, для Дазая его переживания и правда мелочны — чего стоит просто подойти к Ацуши и наконец-то, наконец-то, просто признаться ему в чувствах? Это стиль Дазая: скажи, что заело в мыслях, а дальше — потоп. Акутагава легко представляет, как тот драматично цитирует: «Будущее пуленепробиваемо, последствия вторичны», — и поддевает острый кончик носа Акутагавы. Акутагава не может так — это Ацуши. Они познакомились совершенно случайно: магазин пластинок, секция инди-музыки, знойный летний вечер. Столкновение плечами: Ацуши неловко улыбнулся, Акутагава — больше чем уверен, —угрюмо посмотрел на него исподлобья. Короткий вопрос и короткий ответ: «Нравится эта группа?» — «Да, слышал пару песен, неплохо». Спонтанное обсуждение пластинок: Ацуши перебирал тонкими пальцами одну за другой и добродушно спрашивал мнение Акутагавы, а тот раз за разом отвечает — сухо и коротко, будто бы в надежде, что после очередной фразы от него отстанут. Спонтанная прогулка и кофе, после — обмен номерами и длинные переписки, встречи — глупые до невозможности, как и сам Ацуши, оказавшимся таким простым и добрым парнем, что Акутагаве становилось почти физически плохо от своей же мрачности. После — мучительное ожидание следующей встречи и радость от уже знакомой, почти въевшейся в память, улыбки — да так, что стоит закрыть глаза, как легко представляется изгиб губ, вплоть до каждой сухой трещинки. Акутагаве страшно. — Твое волнение выглядит… забавным, я бы сказал. — Дазай садится на пустующий рядом с Акутагавой барный стул и оглядывается в поисках бармена — влево-вправо, разочарованно вздыхает. — Но я не буду этого говорить. — Ты уже сказал это. — Да? — Дазай искренне смеется — подпирает ладонью щеку и кончики его пальцев пропадают меж плотных кудрей. — Что ж… Акутагава смотрит на Дазая немигающим взглядом — не уверен, что именно он хочет передать этим. Может, немую потерянность — кажется, что ее легко найти в его черных, словно бы нет никакой тонкой границы между радужкой и белком, глазах, — или, может, ощущение себя полным неудачником? Дазай не замечает этого: посматривает в телефон, чему-то коротко улыбается, вновь пробегается взглядом по барной стойке и, снова не замечая никого, всматривается в толпу. Он словно бы незаметно ускользает в свой маленький мир — он все еще тут, в шумном и душном баре, но скрывается за прозрачной стеной. Так было всегда, сколько Акутагава помнит Дазая — достаточно давно, чтобы с уверенностью говорить о человеке, но явно недостаточно для того, чтобы быть удостоенным понять Дазая. Акутагава никогда не признается в своей маленькой ране на сердце — за все то время, что он прожил приемным ребенком в семье Дазая, его младшим, сопливым и вечно болеющим братом, они так и не смогли сблизиться по-настоящему; чем дальше становилась их дистанция, тем больше швов на ране требовалось, чтобы сшить две кровоточащие половинки. Акутагаве хотелось бы узнать его, не становясь вместе с этим похитителем чужих воспоминаний: не хотелось судорожно — будто бы в страхе разоблачения — сохранять статьи о его музыкальной группе; не хотелось бы читать подробные и жадные до деталей желтые газеты, в которых порой — как казалось Акутагаве, — было больше честности, чем в самом Дазае — мысль нечестная и грязная, но порой воспаляющая мозг из-за скрытой обиды; не хотелось бы с дрожью в пальцах перелистывать семейные альбомы и цепляться за каждую фотографию, с горечью замечать, что Дазай и вовсе не изменился после его, Акутагавы, появления; и ужасно не хочется принимать самый очевидный на всем белом свете факт, что самый рыжий басист, играющий с Дазаем в группе, значит для того больше, чем он сам, уже выросший, но мрачный и все такой же болезненный младший брат. Больше всего Акутагава желает о моменте, когда они просто сядут друг напротив друга и поговорят обо всем, вплоть до самых неважных мелочей. Увы, это несбыточно. Дазай внезапно выпрямляется и вглядывается в лишенное всяких эмоций лицо Акутагавы: в одно короткое, едва уловимое мгновение, кажется, что во взгляде одного проскальзывает внимательность другого — одна и та же, просто разделенная на две живых половинки. Может, все же у них есть что-то общее. — Что ж, — Дазай повторяет, — думаю, ты зря волнуешься. Акутагава моргает. — Не притворяйся, что ты ничего не улавливаешь. Тот болтает ногой — пятка бьется о ножку барного стула. — Рю, ты внимательный малый. — Поджимает губы — Дазай улыбается лишь шире. Засранец слишком хорошо его знает. — «Хочу, чтобы я был тем, кто заставил тебя улыбнуться»? Ацуши такой предсказуемый парень. — Может, это о ком-то другом. Дазай смеется — так громко, что проходящая мимо девушка вздрагивает и расплескивает коктейль на пол; сладкая клякса тут же впитывается в чужую подошву. — В тексте буквально говорится о том, что он — Ацуши — думает о ком-то жаркими июньскими ночами. Разве вы познакомились не в июне? — И это все еще ничего не доказывает. — Не доказывает чего? — Акутагава напрягается — цепляется за и без того промокшую на коленке ткань джинс и на мгновение задерживает дыхание; чувствует, словно по виску стекает — фантомная или не очень, не особо важно, — капля пота. Ацуши выглядывает из-за его плеча, склоняя голову к плечу и мило улыбаясь — растрепанная челка съехала вбок, и теперь округлый контур его щек еще более заметен. — Не доказывает того, что Рю просиживает свои эмо-джинсы в баре не ради… — Дазай наигранно кашляет — мерзко, как отмечает Акутагава про себя. — Отличное выступление, Ацуши. Тот лишь шире улыбается и кивает ему в благодарности — похвала от своеобразного наставника всегда приятна. Уголок губ Акутагавы едва дергается в улыбке: что ж, ему и правда сложно отрицать — не делать же этого перед собой, правда? — что ему чуть завидно. Он бы и не смог соперничать с Ацуши: такие одинаковые и разные одновременно, самим собой переросшие этап, когда хочется побольнее надавить на похожую по своей форме рану, просто на теле другого, и как-то легко, почти что вскользь, пришедшие к тому, что относиться с мягкостью — выученной вслепую, методом проб и ошибок, — намного приятнее. Ацуши переминается с ноги на ногу — Дазай, замечая это, нарочно громко цокает и взмахивает рукой, мол, идите от меня подальше. — Пойдем, — Ацуши зовет Акутагаву: тот коротко поглядывает боковым зрением и хватается взглядом за изгиб его губ — мягкий и словно бы смеющийся. — Хочу показать тебе новую гитару. Я же обещал. — Ацуши тянет Акутагаву за руку — ловко переплел их пальцы меж собой, — заставляет его скатиться с высокого стула и спешить за ним. Пробираются сквозь толпу: виляют между пританцовывающими людьми, не всегда удачно — одного задевают плечом, второму наступают на ногу, третьему достается все вместе, отчего Ацуши только и остается быстро шептать извинения и просить подвинуться. Акутагава пытается поспевать за ним, отчего вежливые извинения Ацуши лопают мыльным пузырем из-за его неуклюжести — сжимает крепче его пальцы своими, чтобы точно не потеряться. Ацуши сворачивает в темный коридор, пара шагов — он заталкивает их в тесную комнату за сценой; внутри еще душнее, чем на танцполе, и пахнет пылью. Акутагава закашливается и жмурится в попытках привыкнуть к нормальному свету — не маячащим цветным узорам, а протой хлипенькой, горящей на честном слове, лампочке. Делает шаг вглубь — уже оказывается на середине комнатки, — и почти что сталкивается с Ацуши лбами — тот так спешил показать ему новую гитару, что даже не смотрел перед собой; Акутагава ловит его за предплечья и дает отдышаться: Ацуши так волнуется, словно собирается вновь выступит перед набитым людьми клубом, а не находится в тесной комнатке с одним лишь Акутагавой — Ацуши как всегда превращается в неумеху, когда дело доходит до распределения сил. — Вот. — Он протягивает гитару: Акутагава боится просто стоять с ней рядом — помнит свой удивленный вздох, когда увидел предполагаемый чек за нее. Просто постоит рядом и просто посмотрит. Акутагава шепчет и ненароком тянет руку к гитаре, но останавливает в секунде от касания к ней: — Та, которую ты хотел. — Идеальные изгибы и крепкие струны, все еще блеск новизны и тусклое сияние материала даже при тусклом отсвете одинокой лампы — у Ацуши и правда серьезные намерения. Акутагава тяжело сглатывает и поднимает взгляд на Ацуши — тот и вовсе не смотрит на гитару, рассматривает лицо Акутагавы в поиске реакции. Что ж, Акутагава улыбается уголком губ, и Ацуши неловко улыбается в ответ. Что-то сводит Акутагаву с ума от мысли, что этот простой парнишка из магазинчика пластинок — тот на углу оживленной улицы, но спрятан за вывесками лапшичной и прачечной, — со всей словно бы копившейся в нем долгие годы решимостью решит делать шаги в сторону мечты, в сторону музыки. Может, то, что за неловкостью Ацуши все это время была скрыта творческая сила — Акутагава стал первым, кому было позволено ее увидеть; а может, то, что Ацуши, и так живший музыкой, теперь ощущается так, словно бы наконец-то нашел свое место — забавно, и это-то после жизни в приюте, скитаний по разным квартирам и работам, без какой-либо стабильности в жизни. — Рю… — Акутагава коротко замечает, как крепко Ацуши сжимает гитару — волнуется. — Как тебе выступление? — Неплохо. — Неплохо? — Нет, это было правда здорово. Вот. Так, да. — Акутагава уже успевает мысленно потрепать себя по щеке — глупо, до невероятного глупо. Ацуши смеется и ерошит и без того взъерошенную челку — смущен. — Это обнадеживает. — Ацуши прислоняет гитару к раздолбанному шкафу с разбитым зеркалом внутри и делает шаг назад, к столу с широким, но уже заляпанным зеркалом: прежде — едва касается мизинцем мизинца Акутагавы, словно бы зазывая вслед себе. Акутагава задерживает дыхание. — Просто… мне было важно, что ты думаешь. Делает шаг за Ацуши и почти соприкасается с ним носками кед — Ацуши упирается поясницей в стол, и Акутагава встает напротив него, чуть возвышается и вновь, как бы невзначай, касается пальцами его пальцев; так, пробегается подушечками по его шершавым от игры на гитаре, поднимается к костяшкам и убирает руку. Слишком много ощущений. Тихо произносит: — Тогда прошу прощения. — За что? — Ацуши недоуменно смотрит на него, поджав губы — вновь легонько поддевает своим мизинцем чужой, но поднимается выше по ладони, обхватывает пальцами запястье Акутагавы, безмолвно прося его продолжить говорить и как бы чувствуя — сам Акутагава на пороге очень важных для него самого слов. Акутагава не может быть не благодарным за его понимание — неизменная черта Ацуши, которая, наверное, и заставила Акутагава влюбиться в него. — За «неплохо». Потому что все было правда… — Требуется сила — соткана из обломков гордости, детской обиды и проникшей под кожу влюбленности, — чтобы признать, —... ты талантлив, Ацуши. — Акутагава. — Ацуши немного мнется, но все же позволяет себе рассмеяться, наконец-то берет его за руку — не для того, чтобы провести через шумную толпу, а просто потому, что очень хочется. — Ты так волнуешься. — Да? — Звучит неожиданно заигрывающе, отчего Ацуши опешивает и приподнимает брови в удивлении. Пусть так — было бы неловко, если Ацуши понял, насколько Акутагава близок к обмороку. Тот подходит чуть ближе, берет его за вторую руку и неожиданно не знает, что делать дальше. Просто держаться за руки? Ему и этого достаточно. Обнять Ацуши? Но понравится ли ему? Или поцеловать его? О боже. — На самом деле, да. Я вижу. Акутагава тяжело вздыхает — угрюмость явно более к лицу, чем волнение: в зеркале за спиной Ацуши замечает болезненную алость щек и какой-то жалкий тоскливый взгляд — наверное, так и выглядит его влюбленность. Ужас. — Акутагава. — Тот смотрит на Ацуши — на его губах застыла смешливость, но почему-то это не обижает, наоборот, заставляет успокоиться. — Поцелуй меня уже наконец. Иначе мы будем ходить вокруг да около до бесконечности. Ацуши цепляется за воротник клетчатой рубашки Акутагавы и тянет его на себя — тот не сопротивляется, лишь подходит еще чуть ближе, так, что Ацуши приходится сесть на стол и раздвинуть ноги. Акутагава встает меж них и дотрагивается до его бедер, с уже нескрываемым волнением и так невесомо, что, возможно, Ацуши и вовсе не чувствует прикосновения. Может, все же чувствует — слышно, как тяжело он дышит; Акутагава чувствует, как он сползает чуть ниже — теперь бедра Ацуши плотнее обхватывает его собственные. Возможно, он задыхается — нет, не стыдно, что становится плохого даже от такого маленького контакта. Акутагава целует его — просто невесомо прижимается губами к его губам и привыкает к тому, как ощущаются маленькие сухие трещинки на его губах и как их шершавость не идет ни в какое сравнение с мягкостью изгиба его рта. Ацуши улыбается — Акутагава чувствует это, — и углубляет поцелуй: обнимает его за шею и вплетает пальцы в отросшие волосы, покусывает его губы и тихонько смеется, а Акутагаве не остается ничего, кроме неподвижно стоять и теряться в окружившем его со всех сторон Ацуши. Приятно и тепло. Дрожащими руками забирается под его футболку и обхватывает талию, прижимая его ближе к себе — внезапно оторвавшийся от чужого рта Ацуши глубоко вздыхает и утыкается лбом в изгиб шеи Акутагавы. По коже скользит теплое дыхание, забирается под воротник рубашки и ворот футболки — по телу бегут мурашки, и он поглаживает голую кожу Ацуши, мимолетно целуя того во взмокший висок. — Акутагава. — Ацуши тихо, едва поспевая за свои дыханием, зовет его. Тот лишь угукает в ответ: сам осматривает взмокшее лицо в отражении грязного зеркала. Вроде его — те же черты, тот же цвет глаз, — но вроде совсем и нет — слишком счастливое, слишком возбужденное, с каким-то непривычным живым огоньком во взгляде. — Ты что, ел мыло? Тот давит вздохом — пытается не засмеяться. Все же— ему не показалось. — Дурацкая история.