Этажом выше

Мама осторожно ставит на стол тарелку с ещё горячей яичницей, следом — кружку какао. Наконец-то. Мелкий уже во всю уплетает свой завтрак (хотя его, конечно, больше интересует мультик по телевизору), а семиклассник, которого ждёт тяжёлый рабочий день, до сих пор не ел. Между прочим, выходить через сорок минут, а Гриша всё ещё пытается продрать глаза. Поздно лёг. Непривычно. Папа, конечно, подначивает своими совершенно несмешными анекдотами с открыток бабушки из «вотсапа», Стёпа звонко смеётся, мама торопливо гремит посудой, почему-то тоже улыбаясь, ну и Гриша за компанию хихикает. — «Ела торт. Вспомнила, что не ем сладкого. Посолила». — Миш, — мама подходит к Грише сзади, он чувствует, что она всё ещё забавляется, — ну перестань! Серьёзным человеком значишься, вообще-то. Папа и вправду попивает кофе с невозмутимым видом. Только когда видит, что сына дёргают за сверкающие в солнечных лучах волосы, тянет уголки губ вверх и отклыдвает телефон. В голове проскакивает знакомый фразеологизм... — Терпи, казак, атаманом будешь! Гриша морщит вздёрнутый нос, подавляя ойканье. Как открытую книжку уже эти реплики читает. И ему это нравится — такое утро. Сейчас мама оставит эти бигуди на пятнадцать минут, возмутиться алой прядкой на чёлке (хотя сама дала волю покрасить), Стёпа похвастается тем, что в отличии от некоторых спит днём, а потом Гриша пойдёт в школу в предвкушении встречи с друзьями. И столкнётся с соседом с пятого этажа. Мрачный силуэт Тимофея так резко мелькает в сознании, что по Грише муравьями бегут мурашки. Он на труп невесты похож. Или жениха. Хотя нет, маленький ещё для свадьбы. Как будто именно его присутствие рядом заводит солнце за облака. И при этом путь в школу обязательно должен быть с Тимофеем связан. Иначе — никак. Просто так давно вышло, ещё с четвёртого класса они с Гришей идут на занятия вместе. По доброте душевной, ещё ребёнком Гриша увязался за новеньким на районе мальчиком, что был распределён в параллельный класс. Из-за войны уехал. Страшно представить, как бы он ужился на новом месте с такой семьёй и совсем без друзей. Вот Гриша и помог, чем смог. А теперь было бы хорошо с ним вообще не общаться, смотря на его...социальный статус. Только вот совесть грызёт. Да и на самом деле Гриша взрывается от гнева каждый раз, когда приходится выбирать между репутацией «своего в доску» и человеком, которому очевидно нужна помощь. Папа будто читает беспокойные Гришины мысли, что так не сочетаются с весёлым ясным утром: — Парни, вы тоже вчера уснуть не могли до двух? Стёпа всем своим ребячьим видом даёт понять, что захрапел сразу после ужина. Кудряво живёт мелюзга. Папа задумчиво чешет щетину, обращается к старшему. — Ага. Фильм ужасов какой-то. — Гриша опускает тревожный взгляд в клетчатую скатерть. — Не первый раз уже Казарский балаган наводит, и не последний. Если в полицию, конечно, не обратимся. Гришу это напугало. — Казарский? Так и не понял, он отец Тимофея? — Отчим. — с нажимом произносит папа, отпивая крепкий кофе. — И про Тимофея. Сынок, я скептически отношусь к вашему общению. И снова здрасьте. С каждым разом картина всё хуже и хуже. — Мы не общаемся, просто вместе в школу ходим! — восклицает Гриша, поправляя бигуди на затылке. Мама шипит, мол, не трогай, а потом удаляется в комнату. — Вот и не общайтесь. Такие детки плохо могут влиять на тебя. Гриша равнодушно пожимает плечами, словно его это не тронуло. Тимофей ведь тоже человек. Он даже иногда разговаривает! Да, прям говорит, вещает, что с ним случилось, какая песня ему сегодня по душе, что приснилось, как учителя наругали! Правда это ограничивается парой предложений, и про семью, к слову, историй никогда не было, но Гриша и такой ерунде рад.

***

С мыслями о соседе и воспоминаниями о сегодняшней ночи, он выходит на лестничную клетку. Мама, как обычно, вышла раньше. Ясное дело — директор. Почему-то захотелось, чтобы именно сегодня дорога до школы сопровождалась ею с ней, но свесившись с перил, вместо родной блондинистой шевелюры, Гриша видит медную растрёпанную макушку. — Тима-а! — окликивает он, и тут же резво скачет по степенькам вниз. Остановиться случилось прямо перед затылком Тимофея. Тот тупо застыл на пролёте между вторым и первым этажом, как преграда для вечно возбуждённого знакомого. — Доброе утро! Тимофей оборачивается. Аж тремор от его лица берёт. Таких красных уставших глаз Гриша ни у кого ещё не видел. Радужки блестят небесно-голубым, будто слёзы смыли с них пыль. Взгляд устроил взбучку внутри Гриши, но он, откашлявшись, продолжает в оптимистичном настрое: — Идём? Тимофей едва заметно кивает, однако руку одёргивает. Ничего удивительного. Свежесть мая дует в лицо ветром, треплет кудряшки. Деревья в сквере и кустики у родной пятиэтажки уже начали распускать почки, напоминая, что совсем скоро летний отдых. А пока придётся походить в ветровках и с рюкзаками за плечами. — Ну что, как твои майские? Мы вот в Псков ездили к моей бабушке! Тимофей тяжело вздыхает, пинает камень грязной подошвой. — Никак. Гриша смотрит на него — сутулого, тощего, идущего так, будто на ногах стоять сложно. Об осуждении он даже не думает. Только о жалости. — Тим, всё нормально? Тишина. — Я слышал, что вчера кто-то кричал на вашем этаже... Губы Тимофея скорчились в отвращении, но молчание он держит умело. — Слушай, если что-то не так, ты всегда можешь сказать. Напряжение между ними взрывается. — Да не твоё это собачье дело! Достал! Тимофей пустился дальше по аллее быстрым шагом. Гриша потерянно посмотрел ему в след. Только через несколько секунд дошло, что надо сделать. — Ну прости пожалуйста! — кричит Гриша, догоняя. — Молча иди, — раздражённо отвечает сосед. В груди клокочет обида. Больше на самого себя. Надо было умудриться с такого бредового вопроса беседу начать! Гриша порывается оправдаться, но застывает рядом с Тимофеем, когда видит тонкую белую палочку, зажатую между зубов и зажигалку у него в руках. Тимофей хмурится, прикрывает рукой непослушный огонёк, и наконец подносит его к сигарете. Дыхание Гриши перекрывает. — Ты что? Тима, как ты... — пытается вымолвить он. Вроде знает, что сейчас подростки часто балуются взрослыми вещами, только вот в таком обществе Гриша никогда не прибывал, и при нём никто в открытую не курил, ещё и возмущаясь тем, что он упрекать за это собирается. — Я думал, это я Маугли, а ты ни разу сигарет будто не видел. Тимофей сворачивает в сквер, плюхается на скамейку. Гриша садится рядом, решительно игнорируя тот факт, что они могут опоздать или быть замеченными за неподобающим для семиклассников занятием. — У тебя совсем всё... — Хреново, ага. И тебе я ничего не скажу. — Почему? — скорушённо тянет Гриша. — Потому что ты мне никто. — Тимофей выпускает дым. — Не, ты конечно прав, но... — Нет, дружить нельзя. А болтать ты со мной и так не хочешь. — Что-о?! — обалдел Гриша. — В смысле? — В школе ни разу не подошёл. Тебе тупо скучно. Взгляды сцепились. Гриша съёжился. Он, вообще-то, тоже мог бы просто уйти. Держит только собственный принцип. «Возлюби ближнего своего». От этого устаёшь, зато совесть не мучает. Она из-за другого пинает изнутри. Нельзя же напрямую сказать: «я не разговариваю с тобой на переменах, потому что мне во-первых запрещают, во-вторых с тобой за компанию изобьют, если подойду». — Но я хочу! Слушай, — Гриша чувствует, что речь притупляется, он уже на ходу соображает «верные» ответы, — мы можем общаться после уроков. Гулять, там, не знаю... — А шо, думаешь, изгоем посчитают? Тимофей нервно подносит сигарету к губам, снова затягивается. Даже не понял, что Гришины мысли, — к сожалению обоих, — прочитал. И в добавок загнал диалог в тупик. Теперь что? Теперь оба смотрят в землю, свесив ноги со старой скамьи, тушуются. В голову приходит идея. Сумасшедшая, прямо как это утро. — Давай тогда сегодня в школе буду целый день с тобой. Тимофей кидает окурок на землю, притаптывает грязным кроссовком. — А как же твои театральные подружки? — с вызовом спрашивает он. — Я...Да пофиг мне. Тишина травит воздух. Гриша не знает, что и кому хочет доказать, уже почти жалеет о своём порыве. А увильнуть — не вариант. — Вот как. — Вот так. Тимофей улыбается. Замученно, отстранённо и грустно, будто он бежал марафон, достиг финиша и награда ему не так важна, как просто возможность передохнуть.

***

На перемене Гриша доказывает, что его слово — закон. Подходит к Тимофею. Тот сидит на полу по-турецки, проводные наушники обмотаны вокруг шеи, немного пропускают звук. — Тим, — Гриша садится рядом, повторяя позу, — я на следующей перемене на репетицию, если что. Тимофей старается смотреть с доверием, но получается плохо. — А...Ладно. И вот как с ним говорить? А вопросы по теме? А милая улыбка? А заинтересованность? Хотя вдруг это всё есть, просто он показывать не умеет? — Мы, кстати, к девятому мая ставим спектакль. Вы должны будете со своим классом посмотреть, руссичка сказала. — Я не люблю такое. — Какое? — Войну. Точно. Надо было иметь ввиду, откуда он и кто такой! Грише хочется хлопнуть себя по лбу, но Тимофей подаёт голос: — Но я бы выступил на таком спектакле, если бы меня взяли в театралку. Не без амбиций мальчик. — О как! Так запишись, почему нет? — Идиот? Меня не возьмут, — Тимофей нервно теребит холёную подошву, — слишком много проблем приношу этой школе. — Так ты не один такой! — настаивает Гриша. — Ага, и буду первым изгоем, что ступил на порог актового зала. Всё равно не причина. Искусство всех принимает. Даже вот такие, как этот — с хриплым голосом, мягкой «г», запинками и болезненным видом — имеют место на сцене. — Всему можно научиться. Судя по тому, что он отвернулся — не поверил. — А давай ты к нам на репетицию зайдёшь? — осенило Гришу. — Посмотришь, что мы делаем, может, примешь решение! Из глаз Тимофея вылетают искорки. Небольшие, едва заметные, но Гриша точно их увидел. Конечно, нет в них стопроцентного «да, хорошая идея», да и тема спектакля ему болезненно близка, но и одолжения достаточно. Наконец Тимофей становится больше похож на человека, чем на призрака. — Только вот... Вряд-ли тебя пустят добровольно. — Гриша водит пальцем по подбородку. — Посиди рядом с дверью хотя бы. Тимофей активно кивает, суетится, проверяет время. — Я подойду, — утверждает он, закручивая наушники на кулак. Трель звонка оглушает. Мальчики встают, Гриша прощается довольной улыбкой. Идёт до своего класса он победоносно, будто воскресил кого-то. Правда рассказать некому, вот что обидно: Тимофей для всех нелюдим, груб и странен. И для Гриши он таким был до этого разговора. Был. Раз у Тимофея сейчас математика, то он точно задержится. А откуда Грише вообще известно его расписание?