Этажом выше

Договорённость есть договорённость. Тимофей качается на пятках возле массивной двери актового зала, прислоняется к стене, гладит обшарпанную ручку. И всё равно ничего не слышит. Кто-то что-то восклицает, Антонина Михайловна громогласно даёт указания, падают предметы. Ни слова внятного. Ещё и в коридоре довольно шумно. Ничего не случилось. Просто попытки посмотреть за чужой репетицией. Но сердце почему-то стучит быстрее от того факта, что он так близок. Близок к театру. «В Луганске запрещали, тут тем более не светит» — то и дело констатировал себе Тимофей. Не сказать, что на Родине были какие-то жестокие ограничения специально для ребёнка из неблагополучной семьи. Нет. Просто он боялся. И боится. Что это не то, чем ему стоит заниматься. Актёрами становятся такие, как Гриша — ослепяющие своей ангельской оболочкой, громкие и яркие, дружелюбные и уважаемые. Только никак не те, у кого единственная мечта — уехать в лес и потеряться там навсегда. Жаль, что нельзя. А так хочется наконец понять, что никогда больше не увидишь мамины пошлые чулки в кожаных сапогах, пропитое опухшее лицо с жёсткой щетиной, кулаки сверстников, нещадно бьющие прямо переносицу. Что больше никогда не услышишь, какой «сволочь», «сын параши» и «хохол», звон рюмок, низкий крик Казарского, который даже в голове воспроизводить опасно. Что больше никогда не почувствуешь, как страшно, что мама однажды не вернётся с работы, что тебя однажды убьют — если не дома, то где-нибудь рядом со школой. Тимофей понимает, что больше минуты пялится в одну точку. Он судорожно набирает воздух в лёгкие, хотя уже тянулся ударить себя по щеке, дескать, опомнись. И подумать страшно, что будет, если эти жесты опять увидят остроумные одноклассники. Хи-хи, дома мало было, давай мы поможем. И правда хи-хи. Дверь скрипнула, возвращая в реальность во второй раз. Открылся вид на небольшую щёлочку. Тимофей осторожно заглянул, щуря один глаз, как в подзорную трубу. На сцене мелькают силуэты людей. Гриша-а, где же Гриша... Интересно, кого он играет. Они же без костюмов все...А, вон он. Трагично лежит на каких-то дешёвых тряпках, закинув руку девчонке на плечо. Худенькая, в юбке, с пышными волосами. Кристина, вроде так её зовут. Постоянно он с ней ошивается. И вот теперь вместе играют каких-то солдатов. А может не солдатов. Хотя с чего ему так лежать? Хочется посмотреть поближе. Тимофей толкает дверь. Она легко поддаётся. Только распахивается слишком широко. Не так, как ему хотелось бы для тайного наблюдения. А может необязательно скрываться? Волей-неволей, он оказывается в зале. Вход расположен в самом его конце, в тени, вряд ли заметят. На полу холодно. Защёлка внезапно хлопает. Дыхание Тимофея замирает, но никто не обращает на звук внимания. — Кристина, хватит! Вообще не смешная сценка, соберись! — командует Антонина Михайловна. Девочка хохочет, уткнувшись лбом в Гришину грудь. Он поднимается на локтях, закусывает губу, чтобы тоже не засмеяться. Наверное, преподавательница очень грозно на них смотрит, потому что Гриша подпихивает Кристину, и та сосредотачивается. — Заново. Матвей, Алиса и Света, потом ваш выход. Ребята, разговаривающие на первом ряду, замолкают. Атмосфера быстро сменяется. Кристина начинает читать. — Что вы ревёте, как медведь? Пустяк, осталось потерпеть, — нежный голос дрожжит, — и рана ваша...Так легка... И за ней, как домино, смеются остальные ребята в зале. Тимофей в недопонимании склоняет голову. Не забавляется здесь только он и Антонина Михайловна. Учительница цокает туфельками, поднимается на сцену, запахивая свой дорогой кардиган без пуговиц. Её ярко рыжие брови сводятся к переносице. — Вы что вообще играете, молодые люди? КВН мы тут вроде не ставим, — истерит она, — а серьёзные темы затрагиваем! — Простите, пожалуйста, Антонина Михайловна, — стонет Гриша. Часто он вот так отдувается за всех? — Ах «простите»? Григорий, Вы вообще сегодня странный! Да-да, таки странный, — женщина небрежно хватает его за рубашку, заставляя сесть, — сначала дружно беседуете с беженцем, а потом смеётесь на таком спектакле? А он, между прочим, от фашистов бежал. Как и ваши прадеды, молодые люди! Медленно нависает тишина. Вязкая такая, странная и явно заполненная вопросами. Такая, какая у Тимофея моментально вызывает рвотный рефлекс. Как вообще так выпало, что именно в этот момент объект обсуждения сидел в зале? Нет, он, конечно, привык. Ждать, что про тебя скажут что-то хорошее, когда ты Тимофей из седьмого «Б» — получается только во снах. В попытке подавить его, он вглядывается в лицо Гриши. Сложно с такого расстояния что-то прочесть. Скорее всего, там гримаса ужаса от осознания последствий. — А что вы так смотрите? Ну есть такие ребята в школе, тяжёлые, да. Так он же поэтому и такой, что жил на фашисткой земле! С фашистами! Тимофей хватается за голову. Что-то мешает заткнуть уши. Гнев слепит белой вспышкой. В голове одно: почему Гриша ничего не скажет? Почему ему самому приходится молчать? Он даже и не подозревал, что в контексте него могут заговорить не о внешнем виде, семье или заносчивости, а о Родине. И постоянно давит на воспоминания. Если не что-то изнутри, то обязательно что-то из вне. — Он и сам фашист! — злорадно заявляет Матвей своим ломающимся голосом. Антонина Михайловна хватается за грудь, открывает рот, чтобы опровергнуть, но её перебивает истошный крик. — Фашисты те, кто позволили тебе на свет появиться, ублюдок! Ужас накрывает с головой. Тимофей и не заметил, как трясутся ноги, пока не встал. Нос предательски щиплет, в груди сжимается клубок злости, и размотать его — мёртвый номер. Можно только вот так, как сейчас, отрывать по ниточке. Хочется закричать ещё сильнее, сказать что-нибудь ещё похуже, а присутствующим будто языки поотрезало. Все только пялят озадаченно в глубь зала. По сути, надо делать ноги. Тикать. Сливаться. А Тимофей стоит, сквозь линзы слёз смотрит на Гришу. Молчанка надоедает оскорблённому Матвею. — Чё? — он подрывается с места и тут же плюхается обратно — Антонина Михайловна значительно поднимает указательный палец вверх. Всё. Если сейчас сдать назад — отведут к директору, Тимофей это уже просёк. Стук каблуков по паркету будто отсчитывает секунды до отлетающей с плеч головы. Немного успокаивает только аромат духов преподавательницы и Гриша, взволнованно шагающий за ней. Антонина Михайловна встаёт напротив Тимофея, всё ещё удивлённая, по привычке сложившая руки чуть ниже груди. Вблизи на неё больно смотреть. Такая вычурная. Хотя теперь просто всё до ноющих висков яркое, слепящее и неприятное. Тимофей отворачивается, вжимается в закрытую дверь. Рука сама по себе тянется ко рту. Сейчас не тот момент, когда он снова может упрекнуть себя за то, что грызёт ногти. — Батюшки, что за цирк ты снова устраиваешь? — отрывисто спрашивает учительница. — Антонина Михайловна, извините, пожалуйста, — Гриша, с убитым видом, встаёт рядом с Тимофеем, — это я хотел, чтобы Тима за репетицией понаблюдал. Он тут же виновато опускает голову. А виноват он теперь не только перед Антониной Михайловной, но и перед друзьями. Если бы он привёл кого-то, кто не Тимофей — всё было бы проще. — А тебе сколько раз говорено, Григорий, что нельзя никому говорить, что мы ставим, а?! — слова сквозь стиснутые зубы Антонины Михайловны тянутся так медленно, что можно каждое просмаковать. — Простите. Тима очень хочет в театралку. К нам. — А ты считаешь, что гость у нас привилегированный из-за своих желаний? Подслушивать можно? А так разговаривать? Ах, так разговаривать со сверстниками разве можно?! Вы пойдёте к директору! Тимофей не может успокоить тремор рук. Он уже не улавливает, куда смотрит — на преподавательницу, в темноту угла или на освещённую сцену. Только чувствует, что пальцы свободной руки, которая не задейстована в жестоком издевательстве клыками, обхватывает чужая ладонь. Ужасно горячая. И тут же Тимофей приходит в себя. — Не надо, — слёзно просит Тимофей упавшим тоном, но Антонина Михайловна заводится пуще прежнего. — Очень даже надо! И родителям я вашим тоже позвоню! Гриша выглядывает из-за её спины. Никто из актёров звуков не издаёт. Кристина застыла на сцене сидя. Матвея с девочками вообще не видно. Он глубоко втягивает воздух, коротко смотрит на Тимофея. — Мы знаем, что так нельзя, — Гриша мнётся, — ну поверьте хотя бы мне. Этого не повторится. Преподавательница кривит губы, повторно запахивает кардиган. После этого жеста злобой она пыщет чуть меньше. — Выйдите отсюда. Вон! Мальчики, буквально по команде, выскакивают за дверь. Оба вспотели, оба испугались, но плакать, почему-то, собирается один Тимофей. Он отпускает Гришину руку, которую сжимал до боли, подбирает с пола рюкзак. Голова гудит, страх скребёт под ребром, горло сохнет. Антонина Михайловна позвонит родителям. Или не позвонит. Или позвонит. Что вообще дальше? Гриша растерянно смотрит на Тимофея. — Всё из-за меня. Извини. — Да достал ты со своим «извини», — всхлипывает Тимофей и тут же жалеет, что нагрубил. — Знаю. Давай после уроков встретимся. Тимофей задирает голову, пыхает в потолок. Простой, как три рубля, честное слово! Ещё столько перемен до конца дня. Они все ощущаются как отдельные жизни. За это время, как пить дать, на четыре параллели разнесут, с кем Гриша теперь «дружит». Ну, стоило полагать. Может и правильно, что в школе они сегодня больше не увидятся.

***

Погода сегодня — жуть. Облака эти серые, ветер, морось. Тимофей стоит недалеко от входа. Вся школа после седьмого урока вывалилась во двор. Он, по привычке, чуть не пошёл до дома один, а потом вспомнил, кого придётся ждать. Наушники спасут.

Твоей главной проблемой всегда будет сон

Твоим главным лицом всегда будет злое лицо

Всё больше и больше ребят собираются в компании. Вон курильщики. Рядом — местные гопники (они, кстати, Тимофея обожают, почему сейчас не найдут повода пристать?). Подальше от них вообще намалёванные пятиклассницы с рассадой значков на портфелях. И все — с кем-то. В Луганске у Тимофея была похожая компания, из «изгоев», так сказать. Впятером им было не так страшно. А здесь и эти «изгои» зашуганные настолько, что даже друг друга не воспринимают. От этого горько. Каждый раз, когда он видит эти счастливые группки сверстников, каждый раз, когда смотрит на них исподлобья, а они кидают язвительные взгляды в ответ, будто повторяя, какой Тимофей неудачник, внутри желчью пузыриться зависть.

Посмотри, на мне новые джинсы, но

Я их ненавижу, я их ненавижу

Моя квартира — каталог ИКЕИ

Лучше б она сгорела, лучше б она сгорела

В поле зрения появляется знакомая фигура. Набитый учебниками рюкзак, кудряшки, пунцовые щёки, ярко-жёлтая рубашка, выглядывающая из-под куртки. Он никогда не выходит один. И сегодня — не исключение. Странно? Определённо. Гриша же такое натворил. А театральные друзья всё равно рядом. Будто на зло Тимофею. Мол не Гриша наш виноват, а ты. Он и так это знает. Они стоят минуту. Собрались в кружок, кричат, смеются, дерутся в шутку. Даже с музыкой слышно. Стоят две, стоят три. Уже песня к концу подходит. А они всё стоят.

Я самый неважный

Самый ненужный, самый чужой

Подворотня — мой дом

И я возвращаюсь домой

Тимофей, схватившись продрогшей рукой за провод, выдёргивает наушники. От музыки воротит. От этой школы и Гриши — тоже. Может, он забыл, что хотел встретиться? Точно ведь забыл. Вон как ему весело с другими. Остаётся только идти домой. В одиночку, как обычно. А туда так не хочется. Хоть с другом, хоть без. Завидя пятиэтажку, Тимофей замедляется. Всегда так делает, чтобы время тянулось дольше. — Тима-а! Сердце на секунду замирает. А потом становится ясно. Это Гриша. Он запыхавшийся, но довольный настолько, что аж светится. — Ты чего не подождал? У меня, вообще-то, новости хорошие! — он трясёт Тимофея за плечо. — Меня отчислили? Гриша ахает: — Нет, дурак! А пошли ко мне, я расскажу всё. У тебя ведь нет дел? Вот он — якорь спасения. Раздражающий, но намного меньше, чем остальные; будто деланно оптимистичный, но такой нужный. Тимофей чувствует, что лямки рюкзака уже не давят на плечи, в переносице не покалывает, разум не туманится, да и погода не такая плохая. Просто потому, что домой можно не идти ещё ближайшие два часа. — Пошли.

***

Гриша разувается на ходу, скидывает рюкзак. Тимофей — за ним. В квартире пахнет сладко, но не какими-нибудь конфетами или выпечкой. Пахнет Гришей. И у всей его семьи наверное такой же запах. Красиво. Уютно. Не страшно, в конце концов. У мебели выдержанный стиль: шкафы и тумбы из светлого дерева, декоративные этажерки, комнатные растения, стулья с цветастыми подушками. А в Гришиной комнате завал мягких игрушек, кровать с белоснежным бельём, грамоты с детскими рисунками на стене, и даже ноутбук. Уму Тимофеевому непостижимо. Хозяин указывает на кровать. Тимофей робко садится, вертя головой. — У тебя сейчас глаза выпадут, — парирует Гриша, занимает компьютерное кресло напротив кровати. — Уж простите, я в таких хоромах никогда не был. Гриша хихикает. — Раз есть ты не хочешь, то сразу к делу. Я поговорил с Антониной Михайловной. Она тебя прощает и даже не против, чтоб ты занимался с нами! Послышалось. Точно послышалось. — Ухахататься, Гриш! Хохма! — язвит Тимофей. — Я тебе серьёзно. Ага, и лыбу он давит тоже серьёзно. Не может такого быть. Что он ей, взятку дал? Квартиру переписал на неё? Или пришествие Христа случилось? — Я таку-ую лекцию ей завёл, там бы сам...Сам Пушкин обалдел бы от моего лексикона! Пояснил там, что у тебя да как, аргументы привёл, ну она и сжалилась. — Какие аргументы, Гриш? — отрешённо спрашивает Тимофей, сжав в кулаке плед. — Ну, как какие? Про положение в обществе там, типа, попробовать-то надо...Но я сначала, конечно, ребят подговорил. И они согласны, что ты не фашист, на самом деле. Я знаю, что ты скучаешь по дому. Так ведь все дети! Антонине Михайловне это тоже сказал... — Гриша щурится, — Тим, я же правильно говорю? У Тимофея сейчас отпадёт челюсть. Он шутит. Обязательно это обернётся в подставу. — Чтоб ты понимал, они за тебя. Ну, только Матвей...Ой, Матвея ты ущемил, короче. Перед ним извинишься и всё будет хорошо! Хотя ты не виноват, я считаю. — Ты правду говоришь? — глаза у Тимофея — по пять копеек. — Ты завтра придёшь в школу и сам всё увидишь, — Гриша придвинулся ближе, колёсики кресла заскрипели, — клянусь. Тимофею захотелось попрыгать сейчас на этой кровати. Последний раз он так радовался, когда...А он не помнит, когда. Главное, что сейчас. Что сейчас он понял — у него есть опора. За него вступились. Он неосознанно схватил Гришину руку снова, тот почему-то засмеялся на раскат. — Что? Что смешного? — Тимофей отпрянул. — Смешного — ничего. Просто ты улыбнулся. Улыбнулся? Тимофей? У него сегодня какие-то проблемы с восприятием реальности. А с восприятием Гришиных слов — ещё хуже. Все эмоции, которые только можно испытать в эти моменты в нём. А вдруг не сможет? А почему Гриша для него это делает? А друзья появятся? Не-ет, теперь, кажется, всё будет. Вся жизнь впереди. Гриша же сказал. Надо извиниться перед Матвеем и всё будет хорошо. Всё будет хорошо. — Давай, пока родители не пришли, в приставку поиграем. Гриша поднимается со стула, тот откатывается. Тимофей тоже встаёт, еле держась на ногах. Он смотрит на соседа, подняв брови и с уймой немых вопросов. Гриша хнычет. — Э-эй, ну всё нормально же! Он разводит руки. Стоит, невозмутимо чего-то ждёт. — Ну? — Что «ну»? — Обниматься. И Тимофей неловко шагает вперёд, цепляется пальцами за талию, кладёт голову на плечо и забывается в поглаживании по спине. Нежно настолько же, насколько тревожно. — А клёво я им мозги промыл, да, Тим?