Этажом выше

В чужой район ездить, вообще-то, никогда не было проблемой. Но когда ты делаешь это, прогуливая уроки, да ещё и для такого дела — визит приобретает другой характер. И когда перед глазами не обычная школа, а что-то вроде дома инвалидов и казармы одновременно — ещё страшнее. Гриша дрожащей, то ли от холода, то ли от нервов, рукой, нажимает кнопку на заборе. На том конце раздаётся пафосный голос с московским акцентом. — Кем будете? — Здрасьте. Гость. Мне на вахту надо... — Посторонних не пускаем. Динамик шуршит и замолкает. Ладно. Попытка вторая. — Я по вопросу важному, пустите, пожалуйста! Вахтёрша злобно огрызается. — Молодой человек, сказали же... — Очень нужно. Мгновение длится вечность. И калитка, наконец, поддаётся. Здесь не так, как в обычных школах. Точнее, нет, всё, вроде, обычно — клумбочки, на которых никто никогда не видел цветы, ремонт относительно новый, тихо, как и должно быть во время уроков. Но когда понимаешь, что здесь учатся уголовники, наркоманы, и, наверное, инвалиды — становится не по себе. Своя тарелка или чужая, Грише сейчас не так важно. Стараясь удержаться на ногах, он подходит к каморке, наклоняется к окошку. Сквозь решётку виднеется силуэт пухлой женщины. — Извините, а Тимофей... Здесь учится? Вахтёрша тупит взгляд, хмурится, вжимает обвисшую шею. — Мало ли Тимофеев. Она с укором смотрит на Гришу, и он полностью признаёт, что дурак. — Я просто не помню фамилию. Но три года назад... По нему громкое дело было. В новостях даже писали. Женщина устало вздыхает, мол, не тяни. Гриша бы не тянул, если бы не жгло в груди от упоминания этого. — Ну, — через силу давит он, — он отчима зарезал... — Ах, из Коптево, что ли?! — Да. — Выпустился уж. — Когда? — Ну, когда? В мае девятый класс окончил, как положено. Гриша отводит взгляд в замешательстве. — А где он сейчас? — Понятия не имею! — жеманно тянет женщина, — должен по месту прописки ночевать, скорее всего. — М-м... Ладно, всё равно спасибо Вам огромное... Вахтёрша кивает, и Гриша семенит во двор, разочарованно опустив голову. Ну вот. Он не знает места прописки. И более того, он не уверен, что это работает так, как ему описали. А если работает? Ехать в Луганск? Опасно там. А тут, в Москве — пусто. Он просто исчез. Как, казалось бы? Как Гриша такой фееричный фокус упустил, не разгадал? Не он ли мучился бессонницей, из раза в раз представляя сцену жестокой расправы в квартире этажом выше, не он плакал маме в плечо, что так не бывает и нельзя убивать, не он тайком от тревожных родителей читал новостные сводки с острым желанием разбить телефон, не на него косо смотрели в школе и подозревали в содействии, не он оправдывался перед знакомыми, что, мол, мужик этот виноват сам? И не он ли, в конечном счёте, обо всём этом забыл? Просто перестал думать, просто больше не мог реветь, просто бросил искать следы и объяснения. Совсем всё просто. Проще некуда. Легко. Следовало бы продолжать в том же духе — гармония, спокойствие, дела типа подготовки к ЕГЭ и вступительным. Чего опять началось? Одному Богу, если он есть, ведомо. В Бога Грише вериться слабо. Ответы нужно искать в себе. В кармане глухо жужжит. Вибрация пробирается к внутренним органам, бежит по нервам и костяшкам. Крис. — Привет, тебя не будет сегодня? Э-эх, знала бы она.

Привет, буду, наверное, к третьему —

Вверху экрана статус меняется на «записывает голсовое сообщение». Гриша нетерпеливо трясёт ногой. И наконец-то. Её высокий голос перекрикивают младшеклассники на заднем плане. — Короче... А ты где вообще? Я хотела сказать, что если Бессольцеву не найдут, я сыграю, вместо Кнопки. Ну потому что сколько можно смены-перемены эти. Я с ним драться буду, если и я ему не подойду. Сегодня репетиция как обычно. Ты тоже приходи, поговорим с ним, что ли. Обмороженными пальцами, поджимая губы, Гриша печатает ответ.

Не надо тебе, у нас тогда тоже самое с Кнопкой будет —

— А какие варианты блин? Кнопка ему не так важна, потому что второстепенная. Милану на неё поставим?

Ты всё равно не понимаешь как Лену играть. И вообще не решай за Игоря Василича —

— Ну он же выслушать может, особенно, если мы вдвоём подойдём. И плюс, я думаю, что идея хорошая, нам и гонорар можно повысить, что мы так паримся с этой постановкой.

Вряд ли —

— Ладно, не будь пессимистом, посмотрим. Так ты где?

Неважно —

— Как так? С кем хоть?

Потом расскажу —

— А сейчас что? Гриша, уже почти в бешенстве и не дожидаясь ответа, убирает телефон. Переведя дыхание, снова достаёт. Без пяти девять. В целом, на уроки успеть можно, и на репетицию обязательно прийти, хотя Кристина надоела вклиниваться в его планы. Но, Боже правый, зачем он сюда поехал? На что надеялся? Что он попросит Тимофея, того допустят к нему в холл, они поговорят, а дальше... А дальше что? Он вдруг станет здоровым, выпустится из этой школы-колонии, предложит Грише после успешной постановки спектакля уехать во Флоренцию, завести вислоухую кошечку и каждый вечер пить вино в садах Боболи? Ну обязательно. Идиот. Это так не работает. И даже «соскучился» — честный, но откровенно плохой предлог. Соскучился, и чего-то в этом погорелом театре не хватает, срочно нужен артхаус. Отдельного «соскучился» будто нет. Или Гриша не может его отцепить под мишурой счастливой семьи, амбициозных планов на будущее и любимой девушки? А если всё таки отцепить, то что получается? — он скучает по убийце? Разве так можно? Не в состоянии определиться, Гриша шагает обратно к метро, шмыгая носом от холода.

***

От тебя никаких вестей

Дни, недели, десятилетия

Никому не известно, где ты теперь...

Шум из наушников в перемешку с трелью будильника прорезает пелену сна. Вяло, не разлепляя глаз, он машинально тянет руку на звук... И понимает, что сидит. За столом из тёмного дерева.

«Лох» написано на стене

Осень сыпет на лужи листья

Здесь темнеет быстро и никого нет, нет, нет

Дожили. За партой на уроках мы спали, за рабочим столом продолжаем марафон. Не хватало только позиции стоя. ... Девять сорок. В позиции стоя будут кнутом хлестать. Он проспал. Смахивает вверх по треснутому экрану, выключает трек, заматывает наушники обратно в клубок. Сделать дело надо было к девяти. Скидка только на том, что это «желательно» — звёздочкой же отмечено. И тем не менее, откладывать не комильфо. Только стул царапает линолеум — в комнату, шлёпая босыми ногами, в пёстром халате на молнии, входит мама. — Шо у тебя грає? — сонным голосом шепчет она. — Будильник, мам. — Тима... — она зевает, потирает опухшие глаза, протягивает руки для объятий. Он лишь на долю секунды прислоняется к родительской обвисшей груди. Ради галочки. От мамы слишком сильно пахнет лекарствами и, как будто, пылью. Она правда какая-то выцветшая (не считая домашней одежды), с сухой кожей, непривычно исхудавшая. У неё есть особый талант — в свои тридцать три выглядеть на сорок восемь. — Ты чего метушишся? — Да я... Прогуляться выйду. — Так рано? — Голову освежить, — давит кривую улыбку, — в магазин зайду. — Рукавицы надень. Пил таблетки? — Да, да. Всё. Он зависает на пару секунд. — А ты? — Щас пойду выпью... — Забудешь же. — Нет! — уверяет она, как ребёнок. Чуть не задев маму плечом, он выходит в коридор, накидывает куртку, обувается. Она слепо рыщет по ободранному пуфику, тумбочке рядом, плохо прибитой полке... И вдруг берёт курс на карманы. — Да де ж они... Как током ударило. ОНА ЧУТЬ НЕ ПРОНИКЛА ТУДА ПАЛЬЦАМИ. Одёргивает, как по команде. И так, блин, резко, что плечом об косяк. На кардиограмме бы сейчас нарисовалась петля. Он сжимает пакетик в кулаке, до боли впиваясь ногтями в ладонь. — Не надо перчатки, я быстро. — Ну куда... Разговор окончен. В подъезде тихо. Адреналин медленно отступает, оставляя после себя тошнотворную слабость, душа из пяток возвращается... Куда она там должна возвращаться? Он снова щупает содержимое кармана. Там ещё какие-то фантики, зажигалка, чеки. Но это... Она бы, по своей невнимательности, не факт, что нашла бы. И тем не менее — всё может быть. Лучше лишний раз похамить (хотя такое общение уже в привычке), чем дать без того больной матери знать, чем сын занимается. Он торопливо спускается вниз, домофон играет задорную мелодию. Дверь поддаётся на подозрение легко. Тоже спешит человек. Так спешит, что почти стукается своей головой о его. Кудрявой такой головой, светленькой, в шапке ушанке, и всё равно от волос, обрамляющих красные щёки, почуялся запах чистого белья. ПАХНУТ ЧИСТЫМ БЕЛЬЁМ. У него дома такого нет, это какой-то дорогой порошок. Вообще, в мире этого навязчивого запаха не должно было быть. Он был когда-то, а теперь забылся. И теперь снова... Вот так просто? Это ошибка. Похожий кто-то. Этот похожий поднимает карие глаза. Круглые, блестящие. У него обалденно длинные ресницы и щенячий взгляд, потому что он сам глуп, как щенок, а вот с собачьей преданностью Тимофей бы поспорил. Он бы с чем угодно сейчас поспорил. и Он спорит с реальностью, в которой зачем-то снова нарисовался сосед. НЕТ НЕ ОН ЭТО НЕ ОН КАЖЕТСЯ ПРОСТО. Гриша, с таким же медленным осознанием ситуации, замирает в дверях, как прибитая к полу игрушка из рассказов о советском детстве.