Дом с пустыми руками

Третий день дождь. Такое должно быть привычным для их краев, осенняя сырость обычно впитывается в каждый сантиметр маленькой деревушки и обдает холодом каждого, кто рискнет высунуть нос из домов. Во всех уже дырявая крыша, что топит каждую семью, щелями свистят некогда крепкие стены, а запах затхлости не исчезнет, в лучшем случае, до весны. Но все они умеют ждать. Конца войны же дождались, встретили первую осень в мире, правда малышей в местной школе все еще учат прятаться, жители прислушиваются к каждому шороху со стороны дороги или леса, а уж когда над деревней пролетает самолет… Нет, они все еще ждут продолжения, от мала до велика, без всякой защиты и мужского плеча. Кроме него, у этой деревни никого не осталось. Куроо Тецуро — единственный мужчина на все поселение. Мужей и отцов нет совсем: кто пропал без вести, кого по частям приволокли домой и торопливо схоронили на ближайшем поле, кому еще не настала пора возвращаться из госпиталя. Все это лишь условности, ведь пока только его руками творится жизнь этого места. Он все так же весь день проводит на ногах, но сейчас уже по своей воле. Мясо рубится с каждым разом все быстрее, фартук даже завязывается ровно, а свертки отдаются приходящим женщинам и детям с все большей улыбкой, вот только это все еще не мастерство. Оно уже захоронено вместе с погибшими, с хирургическими отчетами и белым халатом куда-то в чулан, а вернуться уже не дадут руки. Свои, слава Богу, вот только дрожащие, как листья осины прямо у мясной лавки. Наверное, его тоже можно считать погибшим, хотя в огромных списках за все время войны этой мелочи никто даже и не заметит. — Дядя, мама попросила взять у вас кусочек, — шепчет девчушка, едва дотягиваясь носом до прилавка. Здесь все еще тихо, почти безжизненно, и от знания, что будь у них другое время, деревня, не иначе, дышала бы шумом каждый чертов день, становится тошно. Только вот его никто не спрашивал ни когда война начиналась, ни когда перебросили госпиталь сюда, в глушь, чтобы, видимо, не мозолили глаза теми, чьими телами, чьей кровью напитывалась армия, за чьи головы сверху получали медали и признание… Куроо отрубает без всякой нежности говядину, заворачивает с заботой в старые газеты, а когда все же поворачивается к девочке лицом, тянет улыбку. Ее веснушки точно созданы для мира. — Она вам потом занесет. — Не нужно, передай ей, что просто может дать мне молока, — все так же шепотом, как будто поддерживая чужую привычную игру, Куроо просит об одном и том же. Не поднимается его рука брать плату с тех, кого обделили, особенно если местным женщинам и без него пришлось непросто. — Дров хватает? Скоро начнет холодать, надо запастись на зиму. — Мы ходили до леса, собирали травы, еще и хвороста набрали. Мы справимся, дядя! Кенджи всегда говорил, что дом теплее, пока мы вместе. Тецуро улыбается. Кенджи, ее старший брат, уже как год лежит под крестом без ног и шрамами по всему телу. Наверное, уже даже успел разложиться как следует под осенней влагой. — О, и с города машина приезжала, — продолжает малышка, и становится уже совсем напряженно, — мальчики говорят, что это за минами, убирать будут. Руки инстинктивно сжимаются в кулаки и дрожат пуще прежнего. Все чужаки — угроза, очередное напоминание того, что пережило это место и что забыть удастся нескоро. Только дети сохраняют непосредственность и некий свет, для него же все давно потухло. Нож откладывается в сторону, а фартук рывком сбрасывается на скамейку неподалеку. — Сколько их в этот раз? — Один, наверное. Всего? Никакой команды, даже не отряд, один… Там, в главных зданиях правления в столице, у людей не осталось совести, раз на такие дела отправляют в одиночку, и вряд ли дело только в том, что минных полей все еще слишком много по всей стране, а оставшихся в живых саперов в разы меньше. — Беги домой, солнышко, — и все же, ребенку обо всем этом знать не стоит, нужно поскорее вернуть ее к матери. — Не знаешь, где найти того военного? — У старосты, дядя. Спасибо за мясо, я точно все съем! Должно быть, счастье именно в этом — видеть, как резво все еще худенькая девчонка с улыбкой до ушей и мелким свертком сбегает прямо под дождь и, кажется, хохочет от капель. Сейчас играть уже не нужно. Куроо мучает злостная надежда. Не на лучшее, ни в коем случае, этого «лучшего» не родится здесь в ближайший десяток лет, скорее найти то, чего не хватает в глазах местных. Вся их боль только о себе, о своем горе и убитых родных, его же душит каждую ночь та невозможная цифра жизней, которых он сумел коснуться: кого спас, кого не смог, кого отдал в лучшие руки, кого заставил мучаться из-за дефицита лекарств… Ему нужно увидеть. Хотя бы просто посмотреть в такие же не по возрасту грустные глаза и на секунду успокоиться мыслью, что он не один. Куроо только набрасывает дырявый плащ, прячется за капюшоном и тут же выбирается наружу, тяжело выдыхая на каждом шаге. Работа вынуждает только стоять, не двигаться, тело, кроме рук, совсем отвыкло от активности, потому и идти непросто. Ноги вязнут в грязи избитых дорог, шлепают по новым лужам, но продолжают путь прямиком до дома старосты. Эта крепкая вдова как раз на пороге, в очередной раз прячет выдохи дыма за теплым дыханием, смотрит только не на него. Правда это волнует несильно, Тецуро оказывается близко и опускает чужую самокрутку. Без приветствий, у них уже не принято тратиться на такие условности. — Где сапер? — в голосе сквозит человеческим, непривычно даже, и Куроо читает ее насмешку, как мелкий проигрыш. Благо, староста все так же по доброте душевной дает сделать затяг без всякой романтики, намеков и сокровенного. В пустоте ничего такого не предусмотрено, а она все так же будет хранить верность мужу. Такому же зажатому в гроб, как и все остальные. — Ушел на кладбище, — ее тяжелый хрип мешается с каплями и бьет прямо в макушку. От этого передергивает больше, чем от холода. Неужели она от этого гостя тоже сумела растаять? — Хочет понять, говорит, сколько нас было. Снова дрожащие кулаки, снова эта глупая надежда, и в этот раз она сворачивается в руках крепче, тянется забраться поглубже, сквозь кожу. Глупость детская, но даже второго вдоха не случается, Куроо бежит дальше сквозь клочок заросшего поля и едва сдерживаеся, чтобы не окрикнуть того, чья фигура некрасиво поставлена рядом с самим воплощением войны и смерти. Его не замечают, продолжают изучать номера на хлипких крестах. Он помнит их все почти наизусть: сорок семь — совсем юнец с гангреной, тринадцать — женщина из штата медсестер, подцепившая заразу, второй — местный мужчина с ожогами всего тела, мучался дольше, чем стоило бы… Тецуро никогда не признается вслух, что слышит их, когда осмеливается прийти, и все, как один, твердят одно и то же. Смерть. Смерть. Смерть. Шаг за шагом прямиком в Ад без всяких надежд на спасение. — Кто ты? Незнакомец все же поворачивается. Лицо молодое, светлая мокрая челка лезет под очки, а плечи скрывает знакомый военный дождевик. Стоит ли надеяться, что на нем хотя бы не было крови? Лишней им точно не нужно. — Цукишима Кей, сапер, — и, как и положено военной привычке, тут же в нос тычется удостоверение. Мокрое, почти беспомощное наравне с отпечатком тяжелой битвы на чужом лице, правда оно интересует меньше, чем то, что их держит. Всего три пальца. Левая сторона, должно быть, у этого Цукишимы неудачная. — Вы с госпиталя? — продолжает заполнять пустоту, а Куроо впервые не может даже оторваться от чужого лица, снова и снова водит по пустоте в глазах, заметным морщинам и синякам под глазами. Дождь все так же противно бьет в макушку, в нос бьет запах сгнивших яблок от ближайшего дерева, а ему хочется только вычленить эту «мертвость» из чужого взгляда и поселить в себя, свести с ума и самому потерять рассудок… — Вы в порядке? Ни капли, но это точно хорошее видение. — Ты один? — Один. Это последняя зона, где еще что-то осталось, — и Тецуро слышит в этом «я единственный на это согласился, потому что мне некуда возвращаться». Может быть, этот дурак просто хочет подорваться в самом конце пути без лишнего шума? — Как только подписали мир- — Если говорил со старостой, то знаешь, что свободных домов нет, сами еле справляемся. — Мне не нужен дом, я взял с собой спальник. От этого колет в груди еще сильнее, но Куроо старается не подавать виду, еще спугнет того, о ком он просил во всех снах. Эгоистично, сбивчиво, с полным отчаянием он поднимал руки к небу и просил только послать кого-то еще в эту деревушку, чтобы этот кто-то знал о жизни там, на фронте. Всего лишь спальник… — Пойдем, заночуешь у меня в сарае. Здешние дожди легко добавят тебе проблем, если останешься на улице, — бурчит он под нос и медленно возвращается в сторону поселения. Стоит ли надеяться, что в эту ночь никто из тех, кто в могилах, не придет за ним? Точно нет, его не отпускает, не отпустит, наверное, никогда, благо, поблизости все же звучат такие же тяжелые шаги казенных резиновых сапог. — Как понял, что я свой? — Ваши глаза. Они такие же, как у тех, с кем мне доводилось встречаться там. Все верно, они одинаковы в своей мертвой жизни, и от этого внутри снова загорается надежда. Как не сойти с ума в близости от того, что наконец может его понять? — Считай, мы в одной лодке. Зови меня Куроо, старый друг. Косвенный, по несчастью, но все же друг.