Дом с пустыми руками

Идти приходится медленно: шаги по размокшей земле даются все тяжелее, сапоги вязнут, после пробежки с непривычки тяжело дышать, да и что-то близкое к тоске мучает сердце. Ему бы остановиться, оглядеться, перекурить под все тот же шум дождя, да только шаги позади не дают отвлечься на себя. Он помнит одно: остановиться все равно, что подписать смертный приговор. Опять. За ним снова следуют, как за единственным шансом. Снова рассчитывают на него, пускай и в такой мелочи, как вернуться до деревни. Без него снова жизнь покинет это место. Должно быть, от призвания не уйдешь, и преследовать будут не только погибшие. — Ты бы знал, как я ждал тебя, — шепчет Куроо так, чтобы услышали только пуговицы рабочей рубашки и капюшон тяжелого дождевика. — Мин тут полно, ты задержишься, а значит я все же останусь. Не сойдет с ума. Не повесится. Не будет искать пути, как все закончить здесь и сейчас, не оставив при этом поселение совсем без мужских рук. Наверное, сама судьба говорит ему, что его на том свете не ждут. Может Бог его брать не хочет, а Дьявол и подавно? Может грехи стоит подкопить, чтобы страшный суд наступил быстрее? Хотя какая разница, все равно расплачиваться придется потом, сейчас же под его ответственностью новое тело. Привычка со времен войны — не привязываться. Дефицит не даст спасти каждого. — Кладбище здесь огромное, — Цукишима нагоняет и идет шаг в шаг рядом, как будто не чувствуя никаких каприз погоды. Правда, свой, неприученный к комфорту. Боже, как же хорошо, что он здесь! — Вы видели каждого оттуда? — Не говори о них. Услышат еще. Мертвые точно запомнят, придут по их шагам и снова начнут мучить живых: что его самого, что вдов, что детей, кому не повезло встретиться со смертью… И нового жителя тоже. Они не разбирают своих жертв так же, как и на войне. — Вы врач, но боитесь погибших? — звучит слишком мягко, чтобы быть простым интересом. Циничный удар, но его он пропустит, ни к чему при первой же встрече вздорить. — Не хочу, чтобы мысли о них снова съедали мою совесть. Куроо, сжав зубы, все же ускоряет шаг, не позволяя больше приблизиться до самого дома.

***

Сарай все же так себе место даже для простого ночлега. Здесь полно хлама: книги предыдущих владельцев дома, сгнившие деревяшки, что еще пару месяцев назад считались полом, остатки одежды с госпиталя, которые рука не поднялась сжечь… Полно и того, что может быть полезным, и Тецуро впервые не чувствует вины за оставленную кровать, даже забрасывает на нее старый матрас. — Не обессудь, что есть, — и лучше умолчать о том, сколько страданий слышал этот металлический каркас, сколько раз в предсмертном бреду раскачивали ножки, сколькими усилиями стоило оставить хотя бы ее здесь, как будто чтобы не забывать об уплаченной цене… Все и так прочитают без него. — Если хочешь, я могу- — Не нужно. Я не прихотливый. Никогда солдаты, от рядовых до капитанов, не ценят удобство, им подавай жесткие окопы, взрывы вместо колыбельных и новую порцию крови на завтрак. Куроо криво улыбается, едва сдерживаясь, чтобы не коснуться чужого плеча. — Тогда располагайся. Сегодня точно не стоит ходить на поля, — единственное, что они могут себе позволить, — нехитрый ужин и тихую радиоволну, которую старый приемник ловит через раз. — Ты… Есть куда возвращаться? — Нет. Цукишима тут же сбрасывает рюкзак с ощутимым грохотом, пуговка за пуговкой расстегивает форму и, видимо, намекает, что больше разговаривать не о чем. Что ж, у них еще точно будет на это время. Тецуро же пока возвращается в дом, снова берется за нож, рубит куски мяса и почти не замечает шума с другой стороны дома. Вернее совсем его не слышит. Его изучают… Нет, даже не его самого. Больше саму территорию. В каждом скрипе норовят услышать знакомое пищание, в щелканье часов отсчет секунд до смерти, а стук ножа все еще похож на вражеское приближение. Куроо не видит, не может знать наверняка, но уверен, что загляни он за дверь, то увидит все еще молодое, но так постаревшее от войны тело, что скрутилось, чтобы приложить ухо к стенке. Винить за это глупо, все равно что надеяться, что заговорами и молитвами его руки снова станут крепкими и избавятся от постоянной дрожи. — Мы подружимся, — все еще продолжая секретничать с рубашкой, Тецуро переключает внимание на печь. Нужно приготовить что-то на двоих и хотя бы сыграть в гостеприимство. — Кому еще будем нужны такие… битые. До него доходили вести из города: совсем безнадежных, кому не повезло потерять руки и ноги, сваливают в интернаты, чтобы не портили видом картину победы, кто сошел с ума — на таблетки и под контроль в местной больнице, остальные то ли ждут своей очереди повеситься, то ли правда привыкли к миру. Представить это, правда, тяжело, такое не забудешь, не вычеркнешь из жизни, как страшный сон. Как они там справляются? Нужно спросить у почтальона, как там остальные мужчины, кого отпустят из госпиталя поскорее. Все же, скоро зима, одному не справиться… Даже если добавить к его дрожащим испорченные руки Цукишимы. — Иди, ужин готов, — Куроо говорит едва слышно, не рискует постучать по двери, не пытается даже взяться за ручку. Если его слушают, стоит быть аккуратным до мелочей, иначе взрыв неминуем, и дело будет совсем не в минах. — Я не спросил, что ты любишь, извини, поэтому- — Я не чувствую разницы, не беспокойтесь. Открывают спустя долгие несколько секунд. Цукишима уже в гражданской одежде, видимо, достал с мешков в сарае: затертый свитер и штаны размера на два больше положенного вместе с разными вязаными носками выглядят абсурдно. Это даже чуть смешит, но всякий смешок давится в горле как следует. Сейчас не время для этого. — Не стесняйся, — это единственное, на что хватает сил и смелости. Даже коснуться чужого рукава Куроо не рискнет, не потянет последствий, можно только взглядом указать на кастрюлю и две ложки, лежащие на столе. Лучшего у него нет, не принято тут ждать гостей. Цукишиму все же приходится, как ребенка, усадить на стул и с намеком кивнуть в сторону хлеба, правда то, что это и воспримут, как настоящую еду, и станут обгрызать корочку у темных ломтиков, Куроо предугадать не сумел. Остается разве что открыть крышку кастрюли и буквально вложить ложку в три оставшихся пальца. — Тут суп, хотя бы немного поешь, для живота будет лучше. Ты чем вообще питался последнее время? — Пайки. — Все те же? — Для нас война еще не закончилась, — выдает без всяких чувств Цукишима, а Куроо слышит в этом начало откровения. Как только поддержать чужие слова, он не знает, не помнит, да и совсем не рассчитывал, что такое случится: и морщины, и тихий тон, и затертый свитер. — Я хотел выбить для своих хотя бы что-то, но все равно мы ели только хлеб и воду. Нечего было дать, страна и так от голода мучается. Усмешка невзначай соскакивает с губ. Знает он, кто как мучился… Кому повезло — с комфортом отсиделся в штабе, а там и мясо, и десерты, даже импортное пиво под отчеты с фронта. Но это неважно. Ничем делу такие мысли не помогут. — Тогда возьми немного мяса и побольше бульона. Повезло тебе, что у меня остался, хотя бы питаться будешь как следует. — Зачем вы впустили меня? — звучит быстрее, чем «спасибо» или «не стоило», но вполне закономерно. Ответить честно — убить свою совесть, ведь желать такого нельзя, соврать — окончательно пасть в грехах, и тогда уже вряд ли кто спасет его душу. Куроо медлит, сам зачерпывает суп, медленно, чтобы дрожь не расплескала все по пути, доносит до рта и пробует. Горько, все испортил попавший на зуб перец. — Клятву дал, что помогать буду, когда еще учился. К другим не пустил бы, уж извини, эти дети и матери достаточно настрадались, чтобы тратить свою жизнь еще и на тебя, да и- — Я понял, не продолжайте. Видимо, врать он все еще не научился как следует. Цукишима старательно сжимает ложку опускает до дна кострюли и… все никак не может подцепить ее снова. Наверное, на хлебе не научишься пользоваться тремя пальцами, нужно время приноровиться, а пока ему нетрудно помочь. Расстояние сокращается, Тецуро двигает свой стул впритык и сам берется за чужую ложку. — Открывай рот. — Я не ребенок. Я просто поем хлеб, не нужно. — Пожалуйста, — все же пробирается наружу честность, и держать голос крепким стало непосильной задачей, — Позволь мне побыть хорошим хозяином и снова оказаться на своем месте. Клятва Гиппократа обязывала ведь не только лечить и не распространяться о мелочах. Важнее для Куроо всегда была забота: искренняя, чтобы от всего дырявого сердца, с участием и без всякой надежды на ответ. Просто так. Если Цукишима и оказался здесь только по делу, он не упустит ни секунды быть нужным и понятым. — Вы сами едва можете держать ложку, Куроо. — Я буду аккуратен, а потом сам научишься, и я перестану тебя этим донимать, — звучит как оправдание, но его хватает, чтобы чужие тонкие губы наконец раскрылись. Он наконец черпает ложку, чуть дует на бульон и медленно, стараясь найти в себе хотя бы секунду баланса дрожи, доводит до чужого рта. Рука все же ловит пару выпавших из ложки капель, но отражение секундного удовольствия на чужом лице того стоит. — Вкусно… Цукишима пускает одну слезу.