Дом с пустыми руками

Но просто замереть в ожидании, пока чужая боль наконец отпустит нет смысла: в сердце у Такеши наверняка слишком глубокая дыра, все за раз не выплеснешь, не лечится такое горе простыми слезами, да и смеркается быстро, нужно успеть закончить начатое. Тецуро не делает и шага навстречу, не пытается коснуться или успокоить, как будто знает наверняка, что это заденет ничуть не лучше, чем случайная заноза, но все же решается подать голос. — Нам пора. Если хочешь, Такеши, просто держись рядом с Минато, нам осталось немного, — звучит почти бездушно, даже по-военному, но этого хватает на то, чтобы всхлипы становились все тише, а уже опухшее красное лицо выглянуло из-за дружеского плеча. От такого вида и самому бы расплакаться, все же детское горе самое искреннее, но больше сочувствующего взгляда из себя невозможно выдавить. — У меня есть платок. — Не надо, такое случается, — Минато подает голос первым и тут же помогает стереть лишние следы от слез с чужих щек потертыми резинками рукавов куртки. — Вы только его маме не рассказывайте. Осечка. Все надежды на хоть какое-то «хорошее» с треском крошатся и вбиваются в замерзшую землю. Как быть, если даже собственной матери эти мальчишки довериться не могут? И не достанешь с того света ни отцов, ни старших братьев, ни дедушек… Хоть кого-то, кроме него, кто мог бы заменить мужской пример, просто нет. Похоже, работы теперь прибавится, по крайней мере, для этих юнцов. Крепкое плечо им просто необходимо. — Не расскажу, я умею хранить секреты. Ну что, идем до конца? Если это слишком, вы можете пойти домой, я не- — Нет, мы дойдем, — наконец Такеши говорит, пускай и сквозь остаточные всхлипы, и сокращает расстояние, вырывая лопату из земли. — Он увидит, скажет, что слабак, а я не такой. Горькая усмешка сама собой выбирается на замерзшее лицо. Не слабак, но все еще красный, как рак, с невосстановившимся дыханием и легкой дрожью. К черту такую «силу». И все же, идти дальше приходится, правда в этот раз уже без сжатых рук и в разы быстрее, как будто с надеждой поскорее закончить с делом. Куроо уже не оборачивается на шепотки или хруст ледяных корок от случайных ударов лопатой, игнорирует все, кроме, кажется, бесконечных рядов, в которых все же должно найтись свободное место. Рэй заслуживает остаться поближе к тем, кто забрал ее покой при жизни, жаль только, что ее муж остался где-то в братской могиле далеко от деревни, а вся остальная родня разбросана по разным концам кладбища. Наконец пустая земля находится на опушке сосняка, почти на самом краю едва очерченной земли захоронений, и Тецуро намечает лопатой примерные размеры нужной ямы: строит примерно параллельные прямые от соседней могилы, прикидывает место для толпы во время похорон и с усилием выкапывает первую землю, отбрасывая ее в сторону. Замерзает все стремительно, сегодня и правда стоит закончить с этим. — Запоминайте, такого в школе не расскажут, — Куроо выдает серьезно в случайно вернувшуюся тишину. — Копайте так, чтобы вместились вы сами, стоя на дне, с головой. Если сделаете меньше, заразите землю, а тут живность бывает почаще нас. — А как копать? Стоило только забыть, что эти дети не представляют, как на самом деле работает мир, так об этом сразу напомнят. Даже злиться на это не выходит, приходится только устало объяснять, как держать черенок, в каких позах спина не будет болеть следующие несколько дней и почему не надо брать на себя слишком много земли за раз. Мальчишки, стоит признать, слушают внимательно, кивают местами и пробуют отодрать первые замерзшие кучи земли. Куроо же вынужденно жмется к противоположному концу очерченной земли, сам скапывает верхний слой и смело копает глубже, ощущая уже привычный жар в теле. Когда-то давно, еще до медицинского училища, казалось, что если выбираешь своим призванием спасать жизни, не нужны мышцы или напор, наоборот полезна предельная аккуратность и искреннее желание отдавать, но даже до начала работы занятия то и дело вынуждали как следует напрячься. О временах, когда носилки не складывались ни на секунду, стоило новой машине с ранеными открыть со скрипом кузов, и говорить нечего, но сейчас ноги по-забытому тянет от напряжения. Наверное, никакая разделка мяса или колка в огромном на одного человека количестве не сравнится с простым выкапыванием могил. Хороший знак, что тяжело. Значит и правда в последнее время никто не умирал. Но даже сконцентрироваться на работе не выходит, приходится то и дело посматривать на детей. Получается копать у них скверно, то ли земля уже слишком промерзшая и тяжелая для их ручонок, то ли во всем виноваты голоса с других концов кладбища, что жалобно зовут к себе. Лопаты вразнобой впиваются в землю, сбрасывают старый слой в сторону и возвращаются снова в почву, и все это похоже на расстроенный оркестр, а не простую работу плечом к плечу. Спустя, наверное, полчаса, приходится остановиться. Солнце уже почти ушло за горизонт, а выкопано меньше полуметра, холода здорово мешают работать быстро, да и на лицах мальчишек уже нет ни злости, ни грусти, одна только усталость. Куроо бы с чистой совестью отпустить их домой, а самому вернуться завтра на рассвете, чтобы все закончить в одиночку, но обещание заботиться не только о долге заставляет отбросить лопату и присесть над едва скопанной могилой. Тянет закурить, причем настолько, что сигарета сама собой оказывается в замерзших пальцах и заставляет дышать глубже. — Пару минут, и пойдем обратно, — выдает он сквозь зубы. — Если я храню ваш секрет, то и вы не болтайте о том, что я перед вами сигареты достаю, идет? В ответ ничего, ни кивка, ни скрипа старого ботинка, только такое же тяжелое дыхание и свист ветра где-то вдалеке, на уже наверняка пустом поле. Ждет ли Кей его сегодня? Стоило хотя бы оставить записку на столе, чтоб не искал по всей деревне… Хотя вряд ли, наверняка решит просто приготовить ужин и дождаться его возвращения. — Дядь… почему они здесь, а не дома? Зачем ты нужен, если не спас? В тишине и полутьме это звучит еще более ужасно, чем в старых ночных кошмарах, а если знать, что говорит это тот, кто совсем недавно драл горло рыданиями, совесть колет в разы сильнее. Минато чужой рукав тут же дергает, шипит что-то про лишнее, глупости и уважение, вот только Тецуро в таком детском оправдании не нуждается, договорились же, что будет считать их взрослыми. — А ты представь, что перед тобой лежит твой отец и… скажем, отец твоего лучшего друга. Обоим срочно нужна помощь, у обоих дома семья, а ты знаешь, что шанс на жизнь только один, и на выбор у тебя всего несколько секунд. Кого выберешь? — Обоих, я бы спас всех! — Вот поэтому ты и ребенок, — усмехается Куроо уже очевидно горько. — Всех не спасти, и иногда земля у себя на Родине это не самое худшее пристанище. А ты, Минато, что бы выбрал? И мальчишка мнется, очевидно мечется и смотрит то в сторону Такеши, то в сторону еще не вырытой могилы. Должно быть, он больше понимает, что к чему, значит заслуживает и дополнительного откровения. — Смог бы смотреть в глаза тому, чьего отца отправил на тот свет или наоборот оставил? Лучше о чужой смерти жалеть или о своей? — Я… не смог бы. Я бы не выбирал. Это же… — Да, ты все равно останешься крайним, — выдох мешается с едким сигаретным дымом и улетает куда-то наверх. Видимо, сразу к отцам. Куроо возвращает взгляд на сжатые в злости детские кулаки. — И знаешь, Такеши, я тебя в этой злости не виню, это не поймешь, пока не столкнешься лицом к лицу с такой дилеммой, но только не думай, что это легко. Я свой крест несу каждый день, Господь свидетель. — Это не твоя семья лежит здесь! Это не твоя мама плачет от горя каждый раз! — Правильно, потому что моя лежит так же под землей вместе с отцом, а я даже не видел их могилы. Все застывает: и выражение лица Такеши, и дыхание Минато, и ветер перестает шуметь хвойными ветками. Скрипит только потаенная дверь внутри, из которой снова медленно, но верно выбирается сгнившее нечто с гнойными ранами по всему небольшому телу. У него такие же черты лица, такой же цвет волос, такие же глаза, только выглядит он в разы меньше даже самих мальчишек. Ребенок внутри Тецуро уже навсегда болен и ранен, но только его могут всерьез понять такие же юнцы. — Его расстреляли. Не на самой войне, а в тылу, в его церкви, где я провел все свое детство, — этот мальчишка говорит, сдирая с себя все без остатка, а взрослые пальцы снова дрожат сильнее обычного. — Он был священником, его вера была сильнее правил, поэтому он помогал всем, кому мог: солдатам, мирным жителям, дезертирам, даже тем, кого нужно было называть врагами… Для него это не было вопросом, его мораль была проста — «человек человеку брат не по крови, а по душе. Все мы рабы божьи, всем одна судьба рождаться и умирать». На секунду все прерывают воспоминания: старая исповедальня, запах ладана, улыбка и все такое же неизменное «возлюби ближнего своего, Тецуро, тогда мир станет лучше», и все же глаза противно щипет. Благо, свободная от сигареты ладонь почти незаметно стирает все лишнее и возвращается на холодную землю. — Я уже тогда оказался здесь, иногда получал от него короткие письма, что в его подвале с десяток людей, даже контуженный мальчишка-сигнальщик со стороны врага спрятан, а потом… Кто-то донес. Без суда и следствия в один день пришли «наши», расстреляли всех, кто там был, и схоронили неведомо где, как предателей, а я в это время был здесь, работал на благо страны. — Как ты… узнал? — дрожит уже без всякой злости голос Такеши. — Мать успела тогда сбежать, написала пару писем и спустя полгода тоже умерла. Думаю, просто не смогла нести это горе в одиночку. Слышал, что она схоронена где-то в глуши подальше от границ и нашего старого дома, но знать не знаю, где она на самом деле, может, тоже без креста и отпевания бросили в общую могилу и забыли. А у меня… уже был госпиталь, были вы, были ваши матери, да и вся деревня. Наконец удается вырваться из воспоминаний и заливших всю душу слез, и Тецуро видит на чужих лицах такой же первородный ужас, с каким встречали первые взрывы, с каким забирали письма и похоронки, с каким вслушивались в жужжание мотора Бокуто и встречали первые свежие могилы. Для них это всего лишь страшная история о чьей-то судьбе, для него же — то, что останется под завесой тайны до самой его смерти. Клеймо сына-предателя Родины перекрывает знамя спасителя, а пытаться оправдать перед остальными того, кто считается до сих пор святым, всего лишь очередная глупость. — Я это не для вашей жалости рассказал, просто знайте, что я свое уже отдаю и буду отдавать до тех пор, пока самого не схоронят… Зато вы живы, и ваши отцы наверняка были бы рады этому. След от креста на груди забыто обдает теплом. Любой отец, будь он праведником или убийцей, близким или героем страшных сказок, был бы рад этому, а его навсегда останется в нем, в вере и труде на благо тех, кому это все еще нужно. Даже ради тех сочувствующих детских слез, что падают на ледяные корочки на земле.