Дом с пустыми руками

Мальчишки возвращаются быстро, не успевает даже истлеть вся сигарета, и под хруст едва затянувшего лужи льда и тяжелое детское дыхание бычок примерно тушится о старую деревянную ступеньку. Сидеть на ней Куроо, если не изменяет память, доводилось только в спокойные летние дни со знанием, что солнце здорово помогает залечивать раны и поднимает настроение. Сейчас, в преддверии зимы света стало совсем мало, никакого витамина D в этой серости, но неиссякаемый источник сил точно есть в румяных лицах, что все так же неловко пытаются поймать его взгляд. — Бежали, чтобы мне угодить, или так, по привычке? — Нам надо же помогать вам, вот и… — Такеши все же не может договорить сразу, слова прерывает очередной тяжелый вдох. — Асами просила передать, что… А что? Видимо, не просто так рядом с ним постоянно ходит и Минато. По одному лицу мальчишки нетрудно догадаться, что тот знает все, помнит всех и не сделал мировое открытие только потому, что еще совсем юный и застрял в этой глуши. — Что Рэй уже не ест, она оставляет полные тарелки, — у мальчишки голос в разы выше, чем у Такеши, еще не успел сломаться и хранит какую-то первозданную детскую очаровательность. Жаль только, что он все так же не смотрит прямо в глаза. Может, очередной след прошедших потерь и остаточного ужаса. — Она скоро уйдет. — Да говори уже прямо! Умрет, она заслужила- — Так, вы ко мне пришли в помощники, а так и стоите на пороге со всякой болтовней. Приходится подняться, в очередной раз задавить то, что всегда являлось лишь вопросом времени, и торопливо утянуть детей за плечи на задний двор. Даже на ощупь их курточки не протянут до следующего года, тепла хватит только на ближайшие несколько дней до первых серьезных холодов, да и рукава уже совсем короткие, не скрывают ни шрамов на запястьях, ни тонких ниток-браслетов… Наверняка их мамы уже перешивают старые свитера и готовят очередную просьбу насчет одежды. На территории участка уже почти ничего не осталось: неровные остатки грядок, дырявая теплица (все никак не дойдут руки заменить хотя бы пленку), пустая поленница с кучей нерасколотых спилов рядом и покосившийся сарай у самого забора. Его бы разобрать до основания, сжечь первым делом старые доски и оставшийся там хлам, и в этом будет хоть какой-то толк от неумелых и все еще нежных рук. В ладонь Такеши без сомнений тут же вкладывается холодный металл. — Думаю, ломать вам не впервой, так что у вас одна фомка на двоих и целый день на разбор сарая. Целое дерево в одну кучу, гнилое ближе к забору, а как закончите, то- — А колоть дрова кто будет? — Такеши недовольно фырчит. — Тоже мне развлечение. Мы что, выглядим как слабаки? Нашли задачку для малышей, когда у половины домов топиться нечем. И все же, они уже не дети. Вернее не те самые беззаботные малыши из старых сказок, и глаза Такеши говорят только о неуемной ярости от задавленного внутри и простого обесценивания. Тецуро видел таких же, когда довелось пару дней сидеть на армейской медкомиссии: молодые, еще с нежным румянцем и огромным желанием защитить родину, наивные до безумия и упрямые настолько, что высиживали у кабинета целыми сутками… А после первой же отправки на линию, все гасло, становилось одинаково пустым и безвозвратно потерянным. Но даже если рассказать об этом, его вряд ли услышат, только разозлятся сильнее, поэтому приходится снова присесть, упираясь коленями в замерзшую землю, и взять обоих за руки. — Что ж, давайте честно, раз вы уже немаленькие, — голос хрипит, и вряд ли дело только в резком похолодании и совсем тонкой рубашке на плечах. — Мне помощь не нужна, я и сам справляюсь уже почти два года со всем этим, но мне нужно вас занять. Давать вам топор и надеяться, что вы не отрубите ненароком что-то от себя, я не могу, ваши мамы все же желают вам счастья, а не культей, так что… Вы лучше веселитесь, учитесь как следует, как с сараем разберетесь, а все остальное я сделаю без лишней помощи. — Научите, это важнее. Вас не станет — всем будет плохо, а мы самые старшие здесь, — Минато, наверное, впервые говорит так четко и серьезно, причем длинее привычных пары фраз, и это очевидно удивляет. Видимо, где-то между виной и обязанностью затесалось и искреннее желание быть полезными. — Я… должен сестрам дать лучшее из того, что есть. Всем тяжело. Пожалуйста, Куроо. В воздухе висит очевидное «отца нет, а мать не может тянуть все на себе», но отвечает на это Тецуро только тяжелым выдохом. Выхода просто нет, не покажет он — они сами пытаться начнут, и рассыпанный мешок будет самым меньшим из зол, а дальше будут только отсеченные пальцы или глубокие порезы, вспарывающие штаны и носки обуви. Схватка между здравым смыслом и чужими желаниями длится недолго, приходится со скрипом уступить. — А ты что скажешь, герой-болтун? — правда подколоть Такеши дело слишком простое и желанное, особенно когда все еще детское лицо снова багровеет от злости, а не смущения, но ответом все же награждают. — А я не хуже него, даже лучше, у меня руки крепче. Все снова про них: чуть сухие, узкие, целые ладони, пока собственная рука привычно потряхивает и пускает ответную дрожь по мальчишеское коже. Может ли существовать хотя бы секунда, где наступает покой, где вместо постоянной сухости и едва затянувшихся порезов всегда упругость? Вряд ли, чудес не случается, сказки мальчишкам уже не нужны, а странное предчувствие снова тянет туда, где навсегда застыла тишина. — Тогда идем к концу деревни. Зайдите в свои дома, возьмите по лопате, — Куроо уже серьезен, поднимается обратно на ноги и вытягивает из-за угла дома свою лопату с проржавевшим полотном: и та от старых хозяев, должна была отойти на покой до следующего весеннего сезона посадки, но, видимо, сама судьба против. — Знаете же, как она выглядит и где лежит? Очередное оскорбленное фырчание лучше любых слов. Оказывается, воспринимать всерьез тех, кто пороха не нюхал и запомнился только рассыпанным зерном, сложно, но все усмешки в этот раз удается сдержать. Куроо не объясняет большего, только проходится вместе с мальчишками по их матерям и несет на плече сразу три черенка, как будто в попытке хотя бы ненадолго отсрочить «взросление», но все же неизбежно старый указатель дороги на город проходится, и вдали уже заметны первые ряды крестов. — Мы… зачем туда? — Такеши уже совсем несмелый, в чужом голосе полно животного страха, но не перед мифическими ужасами, а только перед собой и жестокой реальностью. — Разве мы можем копать заранее? — Минато шепчет неловко, словно боится оскорбить или, еще хуже, сразу навлечь кару за глупость. — Нельзя же… душа только на третий день уходит. — Господь прощает то, что вызвано нуждой, а если оставить это на неделю, земля промерзнет. Мы просто подготовим место. На очерченную первыми рядами камней, под которыми те, при ком это место только появилось, Тецуро ступает первым, идет неспешно, как будто если отойти от мальчишек на шаг дальше, всех заберут мертвецы, а кости сложат в вырытое наперед место. Правда обернуться с жалостью тоже нельзя, заденет и без того хрупкие детские чувства. Он знает, на каких рядах остались их отцы. Он помнит их имена и даты, помнит сколоченные наспех кресты и плач с похорон: тихий, скрытый за рукавами черных рубашек, непрекращающийся до тех пор, пока не срубит усталость… Придется идти долгим путем чуть ли не через все могилы, чтобы добраться до пустого места и не столкнуться с самым главным кошмаром для все же детей. Но ни шага за спиной не слышно, лишь тяжелое дыхание и шорох последних листьев на голых ветках. Вряд ли в здравом уме почти в одиночку можно отбросить личное и думать только о цели. Правду говорили старожилы госпиталя, эмпатия у врачей почти исчезает, все становится очередным случаем в памяти, а не больной потерей. — Боитесь? И снова тишина, хотя ответ и без того очевиден, поэтому приходится вернуться к началу, вбить в землю все лопаты и заново наклониться к уровню чужих лиц. Минато будто не переживает, только жует губу сильнее обычного, но Такеши совсем не по-пацански пытается сморгнуть подступившие слезы, пока на шее от напряжения выступила пара вен. Еще немного, и прорвется личное, больное, едва зажившее и все равно неспособное ни изменить реальность, ни достучаться до тех, кто остался навсегда под землей. — Закройте глаза, — шепчет Куроо мягко и снова касается ладоней, в этот раз сжатых в кулаки. В секунду они сцепляются друг с другом, а свободную руку Такеши Тецуро занимает сам. — Я проведу вас до нужного места, держитесь друг за друга крепко и не смотрите по сторонам. Идти приходится медленно, земля неровная, то тут, то там ощутимы кочки, и с каждым столкновением с ними, с каждым шагом навстречу к последнему ряду могил становится очевидным, что дрожь в ладони не такая, как обычно, вернее… она вовсе не своя, передается от чужого кулачка, и не нужно даже оборачиваться, чтобы понять, что произошло. Такеши догнали окончательно. Здесь, на кладбищенской земле не бывает демонов, только ангелы, и они не упустят возможности столкнуть с теми, кто больше всего этого ждет. Лопаты снова торопливо вбиваются в землю, Тецуро уже готов согнуться, чтобы окружить если не собой, то той заботой, которой не хватает всем, в том числе и мальчикам, но его опережают. Минато, что все это время шел чуть быстрее, подходит к Такеши впритык и обнимает, опуская его голову в собственное плечо. Хватает секунды, чтобы тишину окончательно разрушили рыдания. — Ты же обещал, что не будешь больше, — говорят совсем не по-детски, и Куроо остается только наблюдать за тем, как снова разрывается на части чужой мирок. — Он бы… Его нет, слышишь? Это уже навсегда. Плач то стихает, то снова набирает силу, ветер нещадно пробивает морозом свитер и чуть дырявый плащ, и Тецуро наконец понимает, почему эти двое прибились друг к другу, и дело совсем не в тихом удобном нраве Минато или простом возрасте и поле. Просто каждому мальчишке нужен кто-то рядом, чтобы не чувствовать стыд за больные чувства. Это не может быть мама или сестры, сделает легче только такой же, как ты сам. Наверное, такой бы и была история, если бы Кей встретился раньше, если бы они были младше, а за душой было бы хоть что-то, кроме случайности и долга.