Дом с пустыми руками

Путь обратно ни разу не легче: ноги в надвигающейся полутьме вечера все чаще проваливаются в снег, то и дело скользят по едва наросшей ледяной корке, нос, кажется, вот-вот отвалится от метели, что пришла из ниоткуда, да и в мыслях вертится только одно слово. «Герои, герои, герои»… И правда, самое детское, что мог сказать кто-то настолько же сознательный на свой возраст, как Минато. Герой — слово слишком простое, сладкое, вылизанное до невозможности и обласканное славой, а они на почетных людей совсем не тянут, только и делают, что идут и идут под свист ветра без всяких медалек на груди. Калеки со странной связью и сжатыми в кулаки руками… На мотивационных плакатах столицы или в новостных сводках это наверняка выглядело бы сатирично. Когда наконец удается добраться до начала деревни, кажется, что прошла целая вечность, сапоги ступаю на расчищенную тропку на главной улице, и кажется, что самое сложное позади, осталось только вернуться домой и- — Что будет с ним? — спрашивает Кей сквозь поднятый воротник ватника и покрасневшим пальцем указывает на все такие же темные окна самого крайнего дома. — Когда Рэй умрет, он просто останется? — Вряд ли… Если по уму делать, то можно разобрать на дрова, кирпичей с ее печки забрать или что еще, — хотя брать с проклятого несчастьем места вряд ли кто захочет, а Тецуро уже и так сполна грехов на душу за последнее время взял, чтобы претендовать хоть на что-то из вещей. — Я бы сам просто сжег. — И что, не было бы совестно? — Это чтобы ее тут уж точно ничего не держало. Господь смилуется и покой подарит, а все земное на тот свет не утащишь. Тянет закурить, и вряд ли в этом виновато только недвижимое отражение покосившегося забора в окнах и застывшие навечно занавески. Даже тут, в паре шагов от калитки, душит странное чувство обреченности, оно же заставляет вытянуть ладонь из кармана и взяться неторопливо за чужое плечо, но легче не становится, только больше растет сожаление. Сколько таких же, как Рэй? А скольким еще стучаться в небеса, чтобы наконец уйти? — Год держим, а для нее, наверное, и дня не прошло, — срывается с губ тихо. — Знаешь, у нас в госпитале свой негласный кодекс был: если возвращенная с того света жизнь будет паршивой, то не спасай. — Мы просто добивали. — Я видел таких пару раз… Тех, кто добивал. Мучились страшно. — И ты не говорил о том, что переплюнул их, а только жалел, верно? — Кей отвечает колюче, с силой давит на грудную клетку, но сердце ему почему-то отвечает, отпуская и тоску, и сожаление. Магия какая-то, что сочащиеся раны лечит молодая язвочка. — Мальчики были правы, ее там точно ждут… Кто у нее? — Муж и дочь. Девчонку я еще сам на руках поносить успел, та еще маленькая вредина была. Цукишима улыбается, мягко снимает пальцы с плеча ватника и сжимает в ладони, утягивая дальше по тропке прочь. Тепла становится чуть больше, с каждым шагом ближе к засвеченным лампами окнам и дыму из труб и вовсе хочется снова предаться воспоминаниям о детстве, да только во всю эту ароматную тишину не вписывается то и дело проскакивающий стук из дома старосты. Должно быть, гроб решили колотить именно у нее, оно и правильно, ни у кого еще такой большой пустой комнаты в доме не найдется… — Надо заглянуть к ним, — Тецуро чуть сильнее сжимает чужую руку и кивает в сторону запотевшего окна дома старосты. — Там не только гвозди заколачивают, если что, но и болтают здорово. Стоит тебя познакомить лично. — Думаешь, я гробов не видел? — Я же не про деревяшки, а про людей. Кей почти успевает отмахнуться, но Куроо уже оказывается у старой тяжелой двери и привычно стучит пару раз. Голоса на секунду стихают, теперь слышатся только тяжелые шаги по старому скрипучему полу, но когда наконец кричат короткое «заходи», все снова возвращается к жизни и шуму. Кей все так же стоит чуть дальше, и только дурак не заметит, как вся едкость съелась волнением и даже страхом. — Пойдем, они точно не кусаются. — Хватит говорить «они», — Цукишима все же выдыхает и сам толкает дверь, первым заходя внутрь. Гроб и правда здесь, обрастает стенками из обработанных досок руками самых главных женщин в этом месте. Они уже не просто потерявшие мужей или сыновей, скорее навсегда подружившиеся с одиночеством и пустотой где-то внутри, их дома редко наполняют голоса, а дети других женщин заглядывают только по нужде. С легкой руки Бокуто сам Тецуро этих женщин стал называть «Круглыми вдовами» — теми, у кого не осталось никого, даже времени на жизнь остается все меньше. У всех из-под темных платков все сильнее выбирается седина, все они морщинисто улыбаются, стоит встретиться взглядами… Наверное, их спасло только то, что их несколько, хватит на расстроенный квартет. — Мы уж думали, не заглянешь, — звучит под скрип двери. Натсу, что стояла ближе всех к входу, всего на секунду отвлекается от деревянных стенок, но даже этого мига хватает, чтобы на постаревшем лице появилось удивление. — А, ты Цукишима, верно? Что-то больно смелый, первый зашел. — Я не- — Лучше надо мной шути, а его не смущай понапрасну, — вовремя встревает Куроо и закрывает собой Кея с его запотевшими от тепла очками. Куртка вешается на стену, ботинки хрустят по рассыпанным по полу опилкам, но даже этого не хватает, чтобы перевести все внимание на себя. — Помощь нужна? — С твоей дрожью лучше не стоит, ты здесь не нужен, — звучит беззлобно голос Киеми с противоположного конца комнаты. Она уже привычно сколачивает крышку, то и дело хрипло напевая себе под нос старые песни, но даже не оборачивается, чтобы обменяться взглядами. Оно и к лучшему, три ее сына и капитан-муж, что прошли через госпиталь, все так же стоят у ее плеч и все смотрят на Тецуро… Мертвые не болтают, и это лучшее из всех благословений. — А вот сапер может быть полезен. У тебя как с силами, Цукишима? — Просто говорите, что нужно. — Держать доски, ничего сложного. Если согласен, подходи быстрее. И только сейчас Кей покорно заходит дальше входного коврика, попутно скинув и ватник, и шапку на крючки. Куроо следит пристально за всем: как Киеми замечает недостаток пальцев, как Цукишима в ответ на это упрямо вцепляется в дерево и как наконец вбивается первый гвоздь, скрепляя соседние доски. Кажется, обходится без неловкости и шуток, пространство снова заполняет едва слышное пение и намеренно громкий голос Натсу. Она, видимо, стремится достучаться до соседней комнаты, занять чужую скуку и напавшую грусть, и Тецуро точно знает, что увидит за тонкой перегородкой. — …Так вот, я ей надавала по шапке, чтобы не повадно было по другим домам ходить! Тоже мне, поглядывать на мои соленья решила! — Это еще что, той осенью ее козы мой огород подъели, даже суп сварить было не на чем! Синобу ожидаемо отвечает сквозь кашель, перекрикиваются они уже, видимо, достаточно долго, чтобы застарелые болячки дали о себе знать, но ее пальцы все так же мастерски плетут белое кружево прямо под лампой. Старая традиция хоронить в памятном платке не ушла ни во времена войны, ни после, наверное, держится только на памяти и внимании живых. Рэй он, конечно, сам по себе не нужен. Он бы задержался посмотреть на давно знакомую магию чужих рук, припомнил бы ожоги на подушечках дряхлых пальцев, вот только есть дело поважнее, потому приходится только с усмешкой бросить что-то про спину, перерыв и горячий чай. Куроо идет смело сквозь еще пару комнат, пока наконец не добирается до нужной — старый офицерский кабинет, заставленный документами, альбомами и пыльными книгами. — Раскопали? — спрашивает староста как всегда без прелюдии, пока вписывает неторопливо золотой краской буквы в новую табличку. — Как ты только узнаешь меня, — усмешка — простое притворство, звучит отчетливее только новые шаги к столу. Под светом керосинки и правда черная табличка, золотая почти засохшая краска и, кажется, бессмертный сборник по каллиграфии — все то, что появляется каждый раз, когда приходит новое время похорон. Благо, место для Тецуро все еще есть, правда стул неизменно тяжело скрипит. — Мест больше нет, это выкопали вместе с мальчишками. Не знаю, хорошей ли идеей было приучать их к этому. Видела хоть раз, чтобы Такеши плакал? — Давным-давно, но было, ему полезно иногда делать это, — отвечают неторопливо, с нежностью в промежутках между вырисовыванием чужого имени. — Но ты же не только отчитаться пришел, ты обычно в спасителя играешь. Ну так что? И снова все слова пропадают, разбегаются по углам, как пугливые мыши, и пальцы то и дело настукивают нервный темп: три раза долго, три раза коротко, три раза долго… Господь, это же не должно быть стыдно, он же уже все решил! — Мне… — все снова идет наперекосяк, с резким выдохом и новой усмешкой старосты приходится снова собрать все в кучу. — Он меня надоумил до города съездить, мать попробовать отыскать. — Давно пора, все ждала, когда сам заговоришь. — И ты отпустишь? На пару дней, как ее схороним. — Дайчи бы на твоем месте не спрашивал, — наконец кисть откладывается, староста поворачивается лицом к Тецуро и не глядя вытягивает из кармана теплого жилета самокрутку. — Да и мой старик тебе точно рассказал про излишнюю жертвенность. Даже когда замуж выходила, сама наслушалась… Переживем и неделю без тебя, тем более если ты своего сапера тут оставишь, так что поезжай сразу, как появится возможность. Казалось бы, никто и самому уехать запретить бы не смог, но видеть вот эту усталую улыбку, прикуривать со старой зажигалки, в конце концов, слышать простое понимание бесценно. — Ты только скажи ей, чтобы не ждала так скоро, — выдыхает староста напоследок. — Ты вернуться должен, свою долгую жизнь прожить, а она уже может гордиться тобой. Герой что ли он какой-то, чтобы гордиться? — Думаю, она сама и так все знает, как и отец.