Дом с пустыми руками

Кажется, у Бога с юмором все в порядке, раз его волей самый счастливый день в году связался напрямую с очередным, на этот раз последним, прощанием. Только плохая шутка могла собрать всю деревню на кладбище в конкретный день, она же заставила доставать из погребов больше обычного, благодаря ее же силе даже в череде черных платков можно увидеть намеки на улыбку. Рэй наконец умерла ровно во вторую годовщину победы, и это чудится чем-то особенным, почти символичным. Белое все: и снег, что успел собраться в непроходимые сугробы, и иссохшее лицо, наконец застывшее в спокойствии, и платок. Синобу потрудилась на славу, мелкое кружево сплетается в знакомые узоры, плывет по краям лица и нарушает порядок только на крепком узле под подбородком, как будто навсегда оставаясь рядом напоминанием долгого пути. Вокруг могилы в очищенный наспех от снега квадрат жмется вся деревня. И дети, и женщины по очереди подходит к стоящему на сколоченных наспех козлах гробу, то шепча слова прощания, то просто всматриваясь в закрытые веки с надеждой передать пару слов своим на тот свет. Они хотя бы могут сыграть в сочувствие, размазать горечь утраты потоньше, чтобы закрыть большее пространство, даже Такеши с Минато не смотрят так пусто в сторону могилы, сжимая черенки лопат покрепче варежками… У Куроо же на душе почти спокойно. Правду говорят, ценность смерти в работе притупляется, а за все время в госпитале она и вовсе испарилась, оставив только пару капель расстроенных слез и кислый привкус на языке. Благо, в этот раз обязательств немного, никаких лишних документов, можно спрятаться в паре шагов от очереди и скуривать самокрутку глубокими вдохами, пока все не попрощаются. — Все равно? — шепчет Кей едва слышно, пока фигуры все так же сменяют друг друга. — Даже не пытаешься сыграть сожаление. — Чья бы мычала. Хочется в секунду стрельнуть взглядом в чужое лицо, пробить очки и добраться до остатков живого сострадания и украсть себе, чтобы не чувствовать себя совсем тварью, но все сдерживается. Скуренная почти до пальцев самокрутка тушится под подошвой ботинка, а пальцы уже нащупывают в кармане последние хорошие гвозди. Остались только Натсу, Киеми и Синобу, что больше всех, кажется, будут скучать и вспоминать первое время. Все же даже это глупое безответное участие давало их новому дню смысл, пускай он и был завязан на пути до края деревни и лишней порции еды. Только когда настает пора заколачивать крышку, Куроо замечает в сложенных на груди руках Рэй маленький засушенный цветок мака. Красный лепесток всунут меж пальцев точно кем-то из Круглых вдов, наверняка ждал своего часа с последнего лета и наконец отправится выше, к Богу вместе с чужой душой. Совестно только, что три дня уже перестали выдерживать, хоронят всех день в день еще с войны, но хочется верить, что грех снимется с Тецуро и остальных сам собой. В жизни важнее простая нужда, а не писанные где-то там правила, даже если то самое «где-то там» держит воспоминания о хорошем. Наконец, когда все заколочено без лишней помощи (Кею такая мелочь все еще не дается), а на старых рукавах гроб опускается в четыре руки на дно могилы, настает особенная тишина. Ни ветра, ни детских всхлипов, ни простого шума в ушах от постоянных мыслей — все затихло в ожидании последнего слова. Оно всегда остается за ним. — Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас. Аминь, — выдыхает наконец Тецуро, то и дело поднимая пальцы ко лбу, затем к животу, к плечам… Крестится, сохраняет давно выученный тон молитвы, не выпускает ни единого слова и звука, но где-то внутри ничего уже не екает, и тут же рядом чудится разочарованный отцовский взгляд. Ему всегда удавалось найти для каждого свое чувство, отломить от своего большого сердца хоть крошку, которой было достаточно, чтобы утешить пришедшие на панихиду семьи. Божье послание становится простым длинным стишком на Новый Год, который вызубрили однажды и теперь пожинают славу за отточенное выступление. — Отче наш, иже еси на небеси. Да святится имя Твое, да придет Царствие твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим и- Горло сжимает простое отчаяние. Сколько бы ни было сказано, скольких бы ни пришлось отправить в последний путь, должно было хоть что-то остаться для последнего раза. Для последней, которая жила так долго только постоянным служением, только помощью и человеческии вниманием, какое еще умудрилось остаться после войны… Но тишина уже не снаружи. «Господи, прости мне мой грех равнодушия… Подай хотя бы знак, что не все потеряно с моей душой!» — И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого, — звучит несмело у плеча, и наконец тишина прекращается. Всю пустоту внутри заполняет короткое имя, оно звучит мягко, негромко, но проникает до основания личности, притупляет вину и возвращает коротким касанием к рукаву ватника в реальность. Тецуро читал в свое время о многих ангелах, святых и воплощениях Бога на земле, но Цукишима… Он чудится воплощением всего и сразу, к его взгляду тянет неведомой силой и по его губам легко вспомнить последние слова. — Ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки веков. Аминь. Пока все сбрасывают на гроб по горстке почти заледеневшей земли, пока мальчишки неумело, но с усердием закапывают могилу, не по-детски тяжело вздыхая, пока всем остальным в секунду становится легче и едва слышно разбредается идея уже пойти за стол, чтобы справить два дела за раз, Куроо бесстыдно пялится на Кея. Это уже не шутка, не секундное помешательство, не простое желание помочь, и все больше и больше мыслей отбрасывается, оставляя только одну. Цукишиму нужно оберегать и держать рядом, как самую главную ценность в его почти ровной жизни. Он самое святое, что могла подарить Тецуро жизнь, в самой неприглядной и откровенно порченной оболочке. — Не смотри на меня так, — наконец шипят не глядя в ответ, когда наконец толпа отходит по тропинке до края кладбища. — У нас хоть и добивали, но не оставляли в неизвестности, молитву за упокой знал чуть ли не каждый. И хочется рассмеяться, потому что Кей и правда ничего не понял, но едва удается сдержаться. — У тебя просто маленькая родинка на щеке, вот и смотрел, — отшучивается Куроо напоследок и уже привычно сжимает чужую руку, утягивая обратно в деревню. Все же поминки важны так же, как и рюмка за будущее, а без них за стол точно не сядут. — Спасибо, что сказал правильные слова, я бы не- — Ты просто не хотел заканчивать? — и в голосе Цукишимы очевидный намек. Пусть будет так, такая ложь вполне себе нежна и не попросил новых объяснений. Остается только кивнуть и натянуть шапку пониже. Тишина прошла, на поле снова собирается метель, и она подталкивает скорее к дому Рэй, как будто в последний раз играется с его старой крышей. На совете решили, что оставят его, как есть, по крайней мере, до тепла, а там может и решатся разобрать нужное по домам. Сорок дней пройдет, запах выветрится, а еще один дом, пускай и с некрасивой историей, лишним не будет. — Мне стоит что-то знать заранее насчет праздника? Они последние, кто топчутся у забора старосты, в доме уже звенят тарелки и жужжат, как пчелы, голоса, а небо вот-вот окончательно затянет ночь. Тецуро почти справился с очередной самокруткой, когда снова слышит чужой голос, и в этот раз от улыбки уже не сдержаться. Слишком очаровательным выглядит едва заметное смущение на щеках Кея, что выглядывают из-под воротника, оно же заставляет оказаться ближе и смахнуть дрожащими уже не просто так, а от холода ладонями несуществующие снежинки. — А что, думаешь, мы отмечаем как-то по-особенному? Это ж не совсем хороший повод для посиделок. — Это мой первый раз, — наконец Цукишима говорит откровенно и носом ведет по уже стертой до дыры ткани воротника. — Я не знаю, как правильно. Для меня прошлый год прошел в работе, а сейчас- Куроо в этот раз не тратит время на вопросы, только сбрасывает окурок снова на землю и сгребает в охапку чужие плечи, прерывая всякие слова. Все тут же снова смягчается, Кей перебирается носом до угла челюсти, трется еще усерднее, и от этого становится тепло. Там, в доме, все так же шумно, печь подтопили посильнее, чтобы даже на полу дети не словили простуду, слышны обрывки фраз и странный хохот, а они тут вдвоем, на трескучем морозе, жмутся друг к другу, как магниты, и не хочется вовсе больше смешивать эти два мира. Если на трезвую голову так кроет, то что будет, когда дойдет дело до самогона, пускай и с доброй закуской?.. Нет, в этот раз точно не стоит напиваться. — Мы просто вспоминаем тех, кого с нами нет, — шепот звучит с напевом, а пальцы сами собой находят выпавшие из-под шапки светлые прядки на затылке. — Они любят рассказывать истории из прошлого, пьют, могут петь… Все, как у людей. Только нас и не хватает. Ты главное повторяй за мной и не волнуйся, тебя уже точно приняли за своего. — Тогда не садись далеко, — говорит Кей напоследок, а после почти нагло отталкивает от себя, поправляя и шапку, и воротник, и съехавшие от такой близости очки. Такой же птенчик, как и тот, что ждет их дома. Может, и он тоже послан свыше? — Куда я от тебя денусь.