Дом с пустыми руками

На воздух удается выбраться уже спустя полчаса, но с пустыми руками. Короткое, но серьезное «понадобится минимум день на поиски, приходите завтра» здорово меняет планы и буквально вынуждает остаться на долгий срок, и от этого пальцы вытягивают из кармана запасенную самокрутку. И вряд ли это прихоть той уже оттаявшей женщины или последствия его паршивого внешнего вида, скорее простая бюрократия и очевидный недостаток и людей, и системы даже в одном жалком архиве. Дышится тяжело, морозный ветер пускает дрожь по пальцам, но Куроо все так же вдыхает противный дым и не пытается спрятать хотя бы свободную руку в карман. Чем занять весь остаток дня, нет и мысли, а все очевидное отметается: на любой большой улице, он уже понял, на него будут смотреть с отвращением, опускаться до пары бесцельных рюмок он зарекся еще с конца войны, а больше и придумать не выходит. Чем вообще заполняют свою жизнь все городские? Им не приходится тратить время на разделку, их дома чинят наверняка целые бригады, а лечат не народные средства и остатки таблеток… Больница. От очевидного ответа откуда-то изнутри сбивает дыхание. Перед глазами плывет с десяток полученных конвертов, который из раза в раз откладывались в особую стопку, но строка отправителя всегда была одной и той же вплоть до знакомого почерка. Незаметно тлеющий край самокрутки подбирается к пальцам, чуть обжигая, и Тецуро наконец сбрасывает окурок в пустую мусорку и заново дергает за металлическую ручку, которая теперь кажется теплее. Пара шагов, взгляд из-за стекла с вопросом, и он выпаливает: — Как отсюда добраться до третьей городской больницы?

***

Здание оказалось ближе, чем он предчувствовал: всего три остановки на трамвае, пара проходов в арках жилых домов, уже более новых и богатых, и вот перед глазами уже здание с многозначительной табличной и флагами у входа. Где-то в памяти тут же всплывает солдат, у которого один вид этого «знамени победы» вызывал неконтролируемую панику, но это занимает мгновение, а в следующее калитка противно скрипит, пуская на территорию больницы. Не мучил ни страх, ни предвкушение… подозрительная пустота вела по чищенной дорожке до двери, она же открыла вторую, уже внутреннюю, минуя стоящие в промежутке детские санки, но стоит оказаться внутри, она подло сбегает, оставляя один на один с запахом. О, Тецуро раньше мог только представлять это чувство тотальной чистоты, в их госпитале, как и в любом другом другом, дефицит порождал послабления, но даже один запах чертового спирта возвращает обратно к красному цвету на всем, что касалось его и тел, и скальпелю. Кажется, что это все только счастливый сон, вот-вот снова толкнут на посту дежурства такие же измученные медсестры и позовут в операционную, и не останется ничего, кроме как вдохнуть этот невозможно стерильный запах посильнее, чтобы взбодриться, и снова взяться за работу… Но сон все продолжается, даже наоборот, обрастает незамеченными прежде деталями. Только сейчас в глаза бросается ряд пустых стульев напротив окон приема и нависающими над ними надпись «регистратура» большими красными буквами на белой ткани. Что может подразумеваться под надписью, точного ответа нет, но молодое девичье лицо за знакомой стеклянной стойкой, внушает доверия больше, чем прошлое возрастное озлобленное нечто. Оно с очевидно натянутой по правилам улыбкой спрашивает имя, с недоверием косится на дырки, когда слышит уже более знакомую фамилию, но все же рассказывает, как подняться до нужного этажа, и приходится двинуться дальше по коридору в поисках лестницы. Где-то на полпути к нужному кабинету мысли о том, что это была глупая идея, душат окончательно, и неважно, что у них не было этих чистых коридоров, стерильно белых халатов, не сидели так ровно в ожидании приема немногочисленные посетители. Само осознание, что даже больница теперь не его место, вынуждает все сильнее мять снятую шапку и рыскать по указателям в жадной попытке наконец найти нужный номер. И вот, наконец та самая дверь, «заведующий» выгравировано очевидно от души, и он тянется к ручке, чтобы медленно потянуть на себя и- Закрыто. Неверяще рука сама тянет на себя еще раз, но замок все так же крепко держит, и остается неловко осмотреться, чтобы найти стул и пододвинуть его ближе к двери. С чего вообще начать разговор? Вряд ли даже старым друзьям рады в середине рабочего дня, о письмах вспоминать хочется в последнюю очередь, чтобы избежать неловкости, а говорить о прошлом, наверное, грешно. Может, они уже совсем другие люди и все прошлое стерлось, как и- — Быть не может, что тебе не совестно приезжать ко мне после такого молчания, — раздается громко с другого конца коридора, и Куроо снова в белом халате, впереди дежурство и десяток писем. Он мог бы не всматриваться в чужое лицо, эта красивая улыбка выглядит все так же и буквально сияет, заражая странной радостью. Стул тут же становится не нужен. — Я уже успел подумать, что решил забыть все. — Тебя не забудешь, Дуракава. Объятия Тоору все такие же крепкие и теплые, правда в этот раз он буквально вминает свой халат прямо в ватник, как что-то правда дорогое и важное. От этого все становится проще, ладони устраиваются на чужих лопатках и тянут еще ближе, пускай и всего на секунду. Этот миг не пахнет больницей, страхом или чем-то из прошлого, только мужской одеколон с гладкой шеи, и все становится проще. Чего бояться, если это Ойкава? — Мог хотя бы написать, что приедешь, я бы взял выходной, — бормочут под щелканье замка и пускают в кабинет. Как и ожидалось для примерного заведующего вокруг сплошной порядок: за стеклянными дверцами большого шкафа безымянные папки с документами, на столе ровные стопки бумаг рядом с фотографией в рамке, на подоконнике ловят редкий дневной свет цветы фиалки… Все слишком нормально, чтобы не думать о том, было раньше, и Куроо остается на пороге, не решаясь сделать и шаг в чужую чистоту. — Чего встал? Садись давай, я заварю чай. — У тебя тут… уютно. Давно так хорошо устроился? — Пару месяцев с повышения, так что не думай, что все это моя заслуга, — звучит из примыкающей небольшой комнаты. Да, так он и поверил на слово, но приходится действовать. Шаги все же широкие, сапоги тщательно протерты на коврике, чтобы не оставлять лишних следов на начищенном полу, но даже на стуле удобства почти не чувствуется. Он почти новый, с красными тканевыми вставками, ножки не знали ни случайных ударов, ни переедов — буквально воплощение всей новой реальности… Ватник складывается на спинку стула, шапка прячется в ее карман, и пальцы стараются вернуть волосам хоть какой-то приличный вид. В хорошей рубашке и с живой прической всяко проще вписаться в такой покой. Взгляд снова скачет по кабинету, но в этот раз цепляется сильнее за фоторамку, и ее Куроо бесстыдно поворачивает к себе, нарушая единство баланса и неприкосновенность антуража. Легко было представить, что на рабочем столе будет стоять жена, дети, хоть письмо из прошлого или что еще придумается для расслабления, но пальцы невзначай проходятся по почти забытым лицам за стеклом. На фото два ряда людей, почти все молодые девчонки, и только пять мужчин стоят по центру, все вымучивают улыбки, видимо, в попытках не испортить кадр и не свалиться от усталости на месте. Фантомно болят щеки. Юнец со второго ряда, которого уже больше нет, когда-то носил имя Куроо Тецуро. — Узнаешь нас? — вклинивается в воспоминания голос Ойкавы, а у руки ставят кружку с травяным чаем. Чужой халат наворачивает еще один круг почета, вытаскивая, видимо, все прелести «взрослой жизни» в виде печенья и конфет, прежде чем устроиться на законное место за столом. — Оставил на память о тебе и о том, что всякое дерьмо рано или поздно заканчивается. — Где только достал? Не помню, чтобы нам на руки выдавали хоть что-то, как все закончилось, — выдает Куроо и наконец делает первый глоток. Ожидаемо сладко и свежо, сушеную мяту Тоору всегда особенно ценил на всех дежурствах, благо, за их прошлым госпиталем росли нужные кусты. — Это на отчете о работе госпиталя было, на папке прикреплено. Как только все в архивы занесли, сразу попросил забрать фотографию, надо же было оставить хоть что-то. — Забывать не хочешь? — Здесь, в городе, все быстро решили начать жить заново. — Но и нас таких уже точно не будет, хотя в синяках под глазами что-то все же есть. — Поэтому ты не спишь? Для поддержания образа, так сказать, — и чужие слова заставляют Куроо чуть горько усмехнуться. — Зато ты как всегда цветешь и пахнешь. Надеюсь, ни одна из прошлых наших медсестер с тобой не сошлась. — Не поверишь, уже успел трижды развестись и оставить… Ну чего ты смеешься?! А Тецуро от этих сказок снова хорошо, как от самокруток после запарных операций, так хорошо, что смех заражает и Тоору, и вот они снова сидят не в прибранном кабинете, а делят одну жалкую кружку крепкого чая на прогнившей ступени «черного хода» госпиталя. Счастье, оказывается, все же было, осозналось, правда, только сейчас.