Дом с пустыми руками

За двором жизнь оказывается еще более шумной и быстрой: в паре шагов на остановке кучка людей ждет свой автобус или трамвай, машины снова и снова мчатся по едва очищенной дороге, как будто не обращая внимания ни на светофоры, ни на пешеходов, а рядом проходит все больше школьников, болтающих то ли о глупостях, то ли о чем-то действительно важном. Все это мешается в сумасшедшую кашу, которая давит, заставляет сжимать зубы за поднятым воротником и ускорить шаг в нужную сторону. Вокруг уже не осталось отголосков войны, кажется, никто и не думает о том, что было всего-то два года назад. Все раны залатали, вывески обновили на новые сияющие, еще и успели вырастить новое поколение, которое и знать не будет о тяжелых временах… Его ватник не вписывается в шубы встречных женщин или ровные шинели мужчин, и взгляды за секунду отлетают от мелкой дырки на плече. Можно ли чувствовать себя еще большим чужаком среди «своих»? Пара кварталов пути тянутся вечность в череде сменяющихся румяных от мороза лиц и сигналах машин из-за ближайшей пробки. Впервые в жизни Тецуро ловит себя на мысли, что хочет ненадолго в шутку оглохнуть и ослепнуть, чтобы не встречаться со всем происходящим так явно, но быстро забирает назад вторую просьбу. Все же из указаний Бокуто остался только примерный адрес, без явных черт, поэтому глаза жадно ищут хотя бы одну ведомственную табличку на восстановленных зданиях. Архивом оказывается серое непримечательное здание с осыпающейся штукатуркой и едва заметными за мутными окнами рядами стеллажей. Выглядит так себе, видимо, та «хорошая жизнь» закрепилась только на больших улицах, а все неугодное и бесполезное запряталось во дворы, соединяя с собой только узкими проходами между жилых домов, но эта мысль пробегает в голове за секунду, оставляя накопившееся волнение. Целую минуту ладонь греет металлическую ручку входной двери, не находя сил потянуть на себя. Просить о чем-то давно перестало быть привычным, да и взгляды эти человеческие забрали всякую уверенность, что хотя бы выглядит он достаточно хорошо… Даже на операциях не было так страшно, всегда было ясно, что все в его руках, как по плану, а сейчас руки дрожат еще сильнее. Приходится буквально заставить себя глубоко вдохнуть и выдохнуть. «Просите и дано будет вам» всплывает в голове не сразу, но правильно, этого хватает, чтобы плечи расправились, волнение обернулось надеждой, а в спину дунул порыв все еще холодного ветра. — Ну, с Богом, — шепчет Куроо себе под нос напоследок и все же открывает дверь. Внутри, как и ожидалось, пахнет старыми бумагами, немного сыростью и… чем-то удушающим с каким-то дальним намеком на цветочный аромат. Шлейф духов ведет по небольшому коридору до холла с огороженными окнами приема, и за одним из них спряталась женщина с уложенной сединой и толстыми очками. Должно быть, модница, или все женщины в городе используют этот убийственный аромат и стараются выглядеть моложе. — Извините за- — По какому вопросу? — усталый голос не выдает ни заинтересованности, ни сочувствия, одно безразличие и холодность, и это без поднятого к нему взгляда. Газета, наверное, и правда интереснее утреннего посетителя. — Хочу узнать, где можно найти останки моей семьи. Где искать отца, Куроо знает и без подсказок, все еще помнит адрес церкви вплоть до индекса, а вот мать и правда придется искать. Кто знает, не сменила ли она в переполохе войны фамилию, лишая себя связи с «предателем родины», не нашла ли нового мужа или что-то еще, что не поместилось бы ни в одно письмо. О скольком он вообще никогда не узнает, потому что стало слишком поздно, сколькому не успел научиться, не впитал все то, что могло- — Молодой человек, — вырывает из мыслей противный голос из-за стекла, а вместе с ним в пальцы на стойке тычется чистый листок бумаги вместе с перьевой ручкой. — Не витайте в облаках, а заявление пишите на имя директора. Я, такой-то гражданин, изъявляю желание получить сведения о таком-то, вписываете имя и фамилию. И Тецуро слушает, пытается запомнить, но все внимание на ручке, на чернилах, что стоят неподалеку, на тонком кончике, который не потерпит и секундного промаха. Будь здесь карандаш, легко было бы стереть неудачные попытки вывести простое слово «заявление» посередине листа, но с таким оружием его пальцы точно не справятся. — Может, у вас найдется печатная машинка? Кажется, он услышал с другой стороны раздраженное цоканье, и от этого терпение тает с невозможной скоростью. — Вы заявление написать руками не можете? Они у вас целые- — То, что они у меня на месте, не делает их целыми, — но слова такой себе аргумент, поэтому пальцы демонстративно сжимают перьевую ручку, с очевидной дрожью макают в баночку у края приемного окна и выводят всего одну букву — заглавную «З» по центру. Несмотря на размер очевидно слишком большой для заявления, она все еще рваная, с жирной кляквой на конце… — Я ручек в руках не держал последние пару лет, так что пожалуйста, подскажите, где найти печатную машинку. Выдавливать из себя уважительный тон все тяжелее, особенно когда взгляд из-за стекла буравит и дыру на плече, и сбитую набок шапку, и остатки синяков под глазами. Наверняка она там уже успела надумать, что он дурак, опомнившийся от радости победы только спустя пару лет, и только сейчас у него нашлось время и желание для поисков семьи. — Не положено печатные машинки выдавать гражданским. Или пишете от руки, как все, или- Видит Бог, он старался сдержаться, но терпеть равнодушие, которое за время жизни в деревне, перестало восприниматься возможной реакцией вспарывает старые раны. — Знаете что, дамочка, — тон вырастает соразмерно ярости, кулаки сжимаются в кулак, а носок сапога недвусмысленно стучит по нижней стенке приемного окна, — Вам совестно должно быть за то, что у вас нет альтернативы написанию вручную. Я единственный, кто к вам после войны пришел с нерабочими руками? Думаете, я пьяница с тремором, раз так пялитесь? Нет, я жизни спасал, я швы делал меньше, чем ваши чертовы буквы! Мне страна должна не то, что печатную машинку, а в отдельной папке принести все, что есть о моей матери, за то, что я для нее сделал! Хочется схватиться за что-то еще, ударить побольнее, и взгляд натыкается на рваную фотографию в рамке на чужом столе. За стеклом молодой парень в погонах, а на бумаге у сгиба знакомо впитавшаяся кровь, не перекрытая даже черной лентой… — Сын ваш, да? Знал бы он, как его мать с теми, кто солдат на ноги ставил, общается- — Не смей говорить о нем, щенок, — цедит женщина в ответ, но Тецуро видит вставшие от пары предложений слезы. — Ты ничего не знаешь о нем. — И не обязан, но заслужил знать, что с моей матерью, потому что всем семьям своих пациентов я прислал от них все, что было. Или, может, пойти жаловаться куда повыше? Все стихает, Куроо безбожно надеется увидеть хотя бы одну слезу, что скатится по пухлой щеке, как голос той самой совести, но всматривается во все такое же напряженное лицо напротив и не видит ничего нового. Она ведь такая же, как его вдовы, вряд ли даже старше старосты, да и думалось, в городе проще найти понимание и силы… Чертвеет город, закрашивает старое новыми слоями ярких красок, но не думает о том, что будет дальше с оставленными дырами и в стенах, и в сердцах. Но надежда возрождается, когда наконец женщина подтягивает к себе с соседнего стола печатную машинку и торопливо набирает все, что не требует изменений. — Имя? — Мое или того, кого ищу? — Ваше-ваше, я же уже объясняла, что сперва заявитель. Ну так кого писать? — Куроо Тецуро, — выдыхается все еще взволнованно, и шапка наконец стягивается с головы, а ватник расстегивается почти полностью. В здании душно, от волнения жарко, да и выглядеть стоит чуть лучше, показать наконец почти ровную рубашку, сложенную руками Цукишимы, но женщина, видимо, не оценила такого. Она по звукам не вписала ни буквы имени в документ. — Если вы просто не хотите этим заниматься, я лучше- — Не думала, что вы всерьез тот бред несли… Про семей и все личное, — и в тоне из-за стекла наконец не осталось ни капли злости и безразличия. Опрометчиво было напирать на собственную значимость, но выстрел наугад оказывается иногда самым верным. — Если вы не однофамильцы с тем, кого знаю я, ваш госпиталь был относительно недалеко отсюда. — Пара часов езды не так много, да и однофамильцев я почти не встречал… Извините, если задел, я просто ради этого и приехал, а руки… В общем, я повел себя так себе. Ответа нет, видимой реакции тоже, и приходится только сложить руки на все еще пустом листе с большой буквой «З» по центру. Может быть, это было не про заявление, а скорее про занозу, что засела глубоко и все же иногда выдает пару капель крови. Дальше стоит быть сдержаннее.