Ахиллесова пята

Мидей нервно теребит лопатку. Лопатку для гребанных блинов, которые он почему-то жарит в шесть утра. И, знаете, будь эти блины для него или хотя бы для соседа, ещё куда не шло, но… Мидей напрочь отказывается существовать в реальности, в которой он готовит Фаенону блины с утра пораньше. И это после одного блядского перепихона! По кухне распространяется приятный аромат топленого сливочного масла, растекающегося по тонким блинам. Мидей тяжело вздыхает. Какой же идиотизм. Стоило выгнать Фаенона сразу после секса, но он не просто не выгнал, а даже не подумал об этом. — Доброе утро, — в дверном проеме появляется заспанное лицо последнего. Мидей почти ненавидит себя за то, как тепло становится в груди от вида разомлевшего после сна Фаенона. — Доброе, — бурчит Мидей, отчаянно сопротивляясь самому себе. Ну, не мог он втрескаться в такого идиота! Просто не мог, и всё тут. Это точно что-то вроде наваждения, может, на него навели порчу или типа того? Фаенон совершенно бессовестно подходит к нему сзади, утыкаясь подбородком в плечо, и тянется к блинам, но Мидей вовремя успевает шлепнуть его лопаткой. — Ай! — Фаенон обиженно дуется, строя жалостливую мину. — Я всего один… — Может, руки помоешь, нет? — ворчит Мидей, дергая плечом. — Говорят, полезно. На лице Фаенона появляется не предвещающая ничего хорошего улыбка, и он, ни слова не говоря, подходит к раковине, действительно тщательно намывая ладони. Мидей чувствует какой-то подвох, но решает не вмешиваться. Не буди лихо, пока оно тихо, с Фаеноном этот принцип работает на все сто процентов. — Помыл, — Фаенон демонстрирует мокрые пальцы. — Теперь можно блинчик? Пожалуйста, — последнее слово звучит настолько наигранно жалко, что на секунду Мидею даже становится стыдно. — Сядь, — вздыхает Мидей, кивая на стол. Фаенон послушно усаживается на табурет и принимается трясти ногой, что тут же выбешивает Мидея до состояния дергающегося глаза. И почему он такой… Господи, неугомонный! Раскладывая блины по тарелкам, Мидей осторожно косится на Фаенона из-за плеча. Нет, он определенно ему не нравится. Шумный, взбалмошный, говорливый и до ужаса прилипчивый. Совершенно точно нет. Исключительно сексуальный интерес. Фаенон, продолжая трясти ногой, облизывает припухшие от вчерашних поцелуев губы, и сердце Мидея тут же пропускает неровный удар. Блять. О, да. Именно оно, потому что с этого момента никаких оправданий у него больше нет. По крайней мере, перед самим собой. Мидей тяжело вздыхает и медленно считает до десяти. Ему просто нужно успокоиться и немного подумать. Одиночество и тишина — вот идеальный рецепт. — Ешь, — он ставит тарелку с блинами перед Фаеноном, а затем садится напротив, принципиально не смотря тому в глаза. Не то чтобы он боится, просто, знаете… Пытается себя обезопасить. Фаенон сверлит его взглядом с другого конца стола. — Что-то случилось? — зовёт он, осторожно тыкая его в голень под столом. Мидей рефлекторно дергается, слегка отодвигаясь. — Вовсе нет, — уверенно врет он. — Правда? — голос Фаенона меняется, тяжелея. — Тогда почему ты даже не смотришь на меня? «Почему? Дайте-ка подумать. Может, потому что со мной происходит какая-то хрень, и причина явно в тебе? Потому что я готовлю тебе блины в шесть утра? Краснею как школьница?» Из всех вариантов Мидей выбирает короткое и лаконичное: — Заткнись. Фаенон смеется. — Не хочешь меня видеть? — спрашивает он. — Мы на работу опоздаем. Мидей просто не хочет думать об этом сейчас. Сосредоточиться в присутствии Фаенона совершенно не получается, а ему нужно пространство. И время. И отсутствие Фаенона в шаговой доступности. *** — Окей, — Аглая чинно приподнимает чашку, отставляя мизинец. Чертова аристократка. Мидей закатывает глаза. Они сидят в дорогущем ресторане в центре города, потому что «просто поговорить» в словаре Аглаи, видимо, имеет то же значение, что и «потратить кучу денег на оверпрайс еду». — Чем обязана всплеску такого внимания? — произносит Аглая, отпив большой глоток. — Снова нужна консультация по выбору плеток или просто соскучился? Мидей жалеет о том, что его глаза не могут находиться в закатанном состоянии перманентно, но у него нет выбора. В сложившейся ситуации помочь может только Аглая, как бы это не раздражало. — Нет, — сухо отвечает он. — Вернее, да, мне нужна помощь, но не с плетками. Кажется, официант слышит последнее слово, отпрянывая от их столика с лицом, побелевшим до состояния отвратительно белой скатерти. Плевать. — Что на этот раз? — в глазах Аглаи появляется заинтересованный блеск. — Секс-игрушки? — Нет, боже, — официант косится на них с другого конца зала, и Мидей предусмотрительно понижает тон голоса. — И не могла бы ты говорить чуть тише? Аглая усмехается, заправляя пушистую прядь за ухо. — Хорошо, раз уж мы секретничаем, что там у тебя? И как вообще начать разговор о чем-то подобном? Мидей потирает переносицу, пытаясь собраться с мыслями. — Неужели что-то настолько страшное? — Аглая сверлит его внимательным взглядом, проникая, кажется, в самое нутро. — Не томи меня, — Аглая ерзает. — Тебя сфотографировали и угрожают слить компромат? Ты случайно убил пассива и теперь не знаешь, как избавиться от улик? — Боже, — по буквам произносит Мидей, краснея. — Конечно, нет! И, знаешь, у меня куда больше вопросов вызывает тот факт, что тебе в голову в принципе приходят подобные мысли, — добавляет он, отвлекаясь на глоток воды. — Мне просто нужно кое в чем… Разобраться. Брови Аглаи ползут вверх. — И в чем же? Знаешь, если не скажешь, я продолжу накидывать варианты и… — Ладно, — Мидей вскидывает руки, — ладно. Как… — он сглатывает ком в горле. — Как понять, что сексуальное влечение переросло в… — Любовь? — Аглая склоняет голову набок. — Да, — выдыхает Мидей, снова глотая воду. Он потеет как свинья, официант все ещё смотрит в их сторону, и вся эта затея начинает казаться полным дерьмом. Аглая задумчиво качает чашку, наблюдая за тем, как отвратительно горький кофе омывает белые стенки. — То, что ты в принципе задаешь этот вопрос, уже является ответом, — наконец говорит она. — Но, понимаю, с эмоциональным диапазоном на уровне столовой ложки бывает трудно разобраться в себе. Мидей сжимает зубы, изо всех сил сдерживая ответную колкость. — Слушай, либо ты начнешь давать адекватные советы, либо я… — Ладно-ладно, — Аглая успокаивающе улыбается. — Не злись. — Я не… — Расскажи подробнее, — обрывает Аглая. И, несмотря на рвущееся наружу раздражение, Мидей рассказывает. Рассказывает вообще все, начиная с той злополучной вечеринки и заканчивая собственным признанием, высказанным почти на грани сознания, но все равно оставшимся на подкорке ярким пятном. Аглая слушает молча, а когда Мидей наконец выдыхает, вздыхает в ответ. На пару минут повисает тишина. Мидей вцепляется в джинсы на коленках, исподлобья глядя на Аглаю. — Мидей, — наконец говорит Аглая с чем-то, напоминающим усталость, в голосе. — Ты действительно спрашиваешь меня о том, как понять разницу между сексом и любовью, после того, как признался в любви? — Но это было сказано на эмоциях, — возражает Мидей. — На эмоциях можно многое сказать, ты сама… — Да, — обрывает Аглая, морщась. — Да, можно, но только не в твоем случае. Мидей, сейчас вопрос не в том, любишь ли ты его. Вопрос в том, почему ты так боишься признаться в этом даже самому себе? Вопрос ставит тупик, оседая каменной крошкой где-то под сердцем. — Просто позволь себе быть честным, — пожимает плечами Аглая, щелкая пальцами, чтобы позвать официанта. — Остальное за тебя уже сделали и, боже, вы ведь уже встречаетесь. *** Отойдя от разговора с Аглаей, Мидей понял одну вещь. Возможно, самую важную вещь в своей жизни. Он боится любить. Боится, потому что любовь — это слабость. Потому что любить — сложно. Потому что в любви нет места контролю, к которому он так привык в постели. В БДСМ все просто и понятно. Он главный, он контролирует ситуацию, боль и удовольствие, как свое, так и чужое. И дело тут даже не в БДСМ, а в том, почему же ему так важно все контролировать. Это болезненная тема. Мидей не хочет думать, но думать приходится. Фраза «все проблемы из детства», обычно высказываемая недо-психологами для объяснения необъяснимого, неожиданно становится куда более логичной. — Моя мать умерла, когда мне было десять. Он рассказывает об этом, возможно, впервые в жизни. Гребаному мозгоправу. Гребанный мозгоправ говорит, что у него травма. Говорит, что он пытается избежать боли. А ещё говорит, что признать проблему — уже большой шаг. И Мидей верит. Несмотря на панику, страх и, черт знает, что ещё, просто принимает это. *** — Давай расстанемся, — говорит Мидей, прямо глядя Фаенону в глаза. — Что? — на чужом лице отражается шок. — Я хочу расстаться, — повторяет Мидей, протягивая Фаенону заявление на двухнедельный отпуск. Тот смотрит на него со смесью непонимания и страха. Мидею тоже страшно. Страшно так, что подгибаются колени, но так надо. — Я не понимаю, — Фаенон откладывает заявление в сторону. — Мидей, что происходит? Я сделал что-то не так? — Нет, — он качает головой. — Нет, дело не в этом. «Дело в том, что я должен стать другим человеком». — Тогда в чем? — Фаенон вцепляется в него отчаянным взглядом. — Что-то случилось? У тебя рак? — Что? — Мидей не сразу понимает вопрос, тупо хлопая глазами. — Боже, нет! — Я не понимаю. — Просто соглашайся. Фаенон прищуривается. — Мидей, я не… — Просто, блять, скажи «хорошо», — сжимая кулаки, просит Мидей. И почему все должно быть так сложно? — Хорошо, но… — Заткнись, — обрывает Мидей, чувствуя, как щеки заливаются краской. — Заткнись и слушай. Фаенон послушно замолкает, глядя на него своими огромными, щенячьими глазами. Тишина дрожит от почти осязаемого напряжения в воздухе. Легкие сжимаются, мешая дышать, а сердце стучит так, будто вот-вот выпрыгнет. — Я хочу начать всё с начала, — тихо произносит Мидей. — Начать…с начала? — непонимающе переспрашивает Фаенон. — Да, — Мидей краснеет сильнее. — Мидей, я не… «Блять, да почему ты просто не можешь читать мои мысли?» Мидею кажется, что он вот-вот взорвется, просто сбежит с позором, так и не закончив то, что начал по собственной инициативе. — Я влюблен в тебя, — четко говорит Мидей, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Встречайся со мной. Несколько секунд не происходит ровным счетом ничего. Время застывает, превращаясь в сладкую патоку. Закатное солнце золотит паркет, распадаясь тысячами солнечных зайчиков на стенах. — Хорошо. Когда Мидей наконец поднимает глаза, Фаенон улыбается ему теплой, почти светящейся улыбкой. В груди что-то сводит, будто кто-то наконец починил сломанную дверь, что скрипела, мешая всему дому. Веки щиплет, и Мидей часто моргает, смаргивая что-то мокрое. Должно быть, аллергия. Чертова пыльца. На плечах сжимаются крепкие руки. Фаенон пахнет солнцем, мятной жвачкой и чем-то неуловимо родным. — Ты только что бросил меня, чтобы предложить встречаться? — сдавленно спрашивает он. — Заткнись. Фаенон тихо смеется, крепче сжимая его в объятиях. — Хорошо, Мидей, давай встречаться. Конец.