«Мой последний возлюбленный — Жизнь»

Утро настало мягко, без резких лучей и будильников. Мы лежали на толстом одеяле прямо у костра, голова на плече, волосы в беспорядке, дыхание ровное. Всё вокруг казалось будто выключенным. Только я, он и лёгкий запах дыма и леса. Идеальная тишина после идеального безумия. Он смотрел в небо, прищурившись, как будто пытался найти там ответ на вопрос, который никто не задавал. Я перевернулась к нему лицом, подтянувшись ближе. — Эй, — прошептала я. — А твои родители, случайно, не пекари? Он поворачивает голову, улыбается лениво, совсем по-щенячьи. — Эмм… нет. Почему? Я склонилась к нему, сделав вид, что серьёзно проверяю его лицо. — Тогда откуда у них такая булочка, а? Он расхохотался, закинул голову назад, а потом резко обнял меня и притянул ближе. — Ладно, тогда по твоей логике… — он медленно поводил пальцем по моему подбородку. — Твои родители не садовники? — Нет, — я прищурилась, подозревая, куда это идёт. — Тогда откуда у них такой цветочек, а? — Ооо, — засмеялась я, закрыв лицо руками. — Это было ужасно. Ты только что официально стал мужчиной, который шутит, как пятиклассник! — Прекрасно. Я к этому и стремился. Быть твоим вечно недозревшим кринжем. — А если я скажу, что это моя любимая форма любви? — прошептала я. Он замолчал на секунду, а потом медленно коснулся моего лба своим. — Тогда я буду делать это до конца. И даже хуже. Готовься к худшему. — Хуже булочек? — Гораздо. Например… — он задумался, а потом изобразил, будто играет на воображаемой гитаре. — А твой папа случайно не рок-звезда? — О господи, нет, — я уже хохотала, пряча лицо у него на груди. — Пожалуйста, не продолжай. — А то откуда у тебя такой ритм в сердце, детка? — Всё, всё, сдаюсь! Он целовал меня в висок, в лоб, в щеку, как будто пытался запомнить каждый сантиметр. И мы смеялись, дурачились, как два подростка, впервые открывшие мир и тело другого человека. Без неловкости. Без стыда. Только мы и это странное, смешное, абсолютно нежное чувство. Он встал, оделся в худи на голое тело и потянул меня за руку: — Пошли купаться в озере. — Но оно ледяное! — Ну и пусть. Будем визжать, как дети. Будем влюблёнными идиотами. А потом вернёмся, сварим лапшу на костре и расскажем всем, как чуть не умерли от переохлаждения. И все будут завидовать. — Потому что мы сумасшедшие? — Нет. Потому что мы живые. — Ты серьёзно? — она прижалась ближе к нему под одним пледом. Тело дрожит от холода, но в глазах — солнце. — В следующий раз, когда ты предложишь прыгнуть в озеро до рассвета, я тебя утоплю. С любовью. — Утопи, но нежно, — он улыбнулся, касаясь её носа своим. — Чтобы как в поэме: «Ушла на дно с придурком в сердце». — Придурок, — буркнула она, но поцелуй, которым она отметила его щёку, говорил громче слов. И тут — скрип палатки. Сначала одна, потом вторая. Кто-то потягивается, кто-то зевает. Из палатки вылезает Инна с растрёпанными волосами и чашкой в руке. — А вы что… купались? — В девять утра? — вслед за ней выходит Сонхо, её парень, почесывая затылок. — Вы оба… мокрые. Это дождь был? Она вздохнула с видом человека, который вот-вот начнёт плакать… но от счастья. Натянула плед повыше и, жмурясь от дыма костра, обняла «жизнь» за талию. — Нет. Это мы просто решили, что у нас внутри слишком много огня, и надо срочно охладиться. Придурок решил, что озеро зовёт. Я, конечно, как разумный человек, сказала: “Ты больной?!”, но… прыгнула вместе с ним. Сонхо покачал головой: — С ума сошли. Инна присела рядом и покосилась на их руки, стиснутые как будто в последний раз. Словно они боялись, что если отпустят — пропадут. — Вы в порядке? — Мы в… жизни, — ответил он с совершенно дурацкой, но счастливой улыбкой. Она хихикнула и добавила: — И эта жизнь официально — безумный придурок с глазами цвета грозы. Я теперь с ним. — То есть, как бы… вы… вместе? Они переглянулись. Он пожал плечами: — А как ещё назвать то, когда два идиота прыгают в ледяное озеро, смеются, как дети, и потом варят лапшу на костре под один плед? — Это любовь, детка, — сказала она с серьёзным видом и подмигнула. И в этот момент даже костёр будто заискрился ярче. Они сидели, насквозь мокрые, влюблённые, со смехом на губах и ощущением, что впереди — ещё одна маленькая вечность, которую нужно успеть прожить. Костёр потрескивал мирно. Сковородка уже опустела почти до нуля. Пятеро друзей ели прямо с тарелок, подпевая вполголоса какому-то дорамному OST. Всё было идеально, пока… — Что?! — она резко обернулась, держа в руке вилку как оружие. — Ты съел почти всё? Он стоял у мангала с виноватым видом… но с последней сосиской на вилке. Медленно поворачивался к ней. За спиной – солнечные лучи, вокруг – дым, а лицо его напоминало смесь мема и супергероя в замедленной съёмке. — Это… — он надкусил край. — Не сосиска. Это… символ утренней победы. — Отдай. Немедленно. — она шагнула к нему, глаза сузились. — Я рисковала жизнью в ледяной воде. Я заслужила хотя бы одну! Он кивнул, будто соглашаясь… и спрятал сосиску за спину. — Тогда попробуй её отобрать. — Ты. Просишь. Войны? — Я прошу справедливости! — он резко отпрыгнул назад. — И сосиску я заслужил! Я первый проснулся и развёл огонь! — Ты идиот! — она выхватила сковородку. — Но я тебя люблю, так что буду бить несильно. Все у костра разом замолчали, наблюдая, как начался самый безумный балет утреннего сумасшествия. Он от неё бегал по поляне, пряча сосиску под футболкой, за пазухой, даже попытался спрятать в чашке с кофе друга (тот орал и вылил всё на траву). Она догоняла, угрожала, смеялась, кричала: — Я женщина, у которой неделя жизни! Я заберу сосиску или умру героиней! Он, запыхавшись, остановился, расправил руки: — Ну что, давай честно! Кто победит — забирает сосиску. Как в древнем ритуале. Вилка против вилки! Они встали в боевую стойку, две вилки скрестились, искры в глазах, сосиска — на кону. — Или мы её разделим, как нормальные взрослые люди, — тихо предложила она. — По-братски. Он замолчал, посмотрел на неё внимательно… и протянул вилку с сосиской вперёд: — Не могу. Ты прекрасна. Это будет нечестная дуэль. Забирай. — Правда? Она медленно взяла вилку… и резко откусила больше половины, пока он моргал. — А-А-А! Ты жулик! — закричал он, смеясь. — И горжусь этим! Он догнал её, повалил на мягкую траву, услышав в ответ её довольный смешок: — Придурок. Ты бы всё равно отдал. Я тебя насквозь вижу. — Ну да. Я же… жизнь. А жизнь всегда отдаёт лучшее тем, кто не боится бороться даже за сосиску.