Он думает об антониме жизни

Дым, ужасный, едкий дым насильно проникал в лёгкие, сжигая горло и вызывая мучительный кашель. Пляж. Море билось о берег голубыми, переливающимися, яркими, дикими волнами. Казалось, бить нечего, нечему было так громко шуметь, но волны, будто зная… зная, пытались заглушить всё. Закат. Солнце почти село, и о недавней кончине дня говорили лишь алые лучи, всё ещё коварно пытавшиеся ослепить всякого, кто взглянет на них. Лучи напоминали пламя, но пламя безвредное, даже гордое. В отличие от того пламени, что жадно пожирало машину и всё, что в ней находилось. Парень сам её поджёг; теперь у него не было права ни на слёзы, ни на тушение. Душа горела изнутри, пламя добралось и до неё, превращая всё в пепел. В машине горело самое дорогое, самое любимое и нужное, горело, а он не мог ничего сделать, он должен был лишь смотреть. Ждать, пока пламя насытится, поглотит всё и исчезнет, ждать, чтобы убедиться, что всё сгорело, что всё потеряно… что он потерял самое родное… — Мама… — вырвалось из сердца, полного горечи. Глаза, цвета бушующей воды, меркли. Не злоба, не печаль, не тоска, а пустота, которую пытались заполнить слёзы — дикие волны, утратившие буйный нрав. Руки дрожали, сжимая лямки изношенной спортивной сумки до белых костяшек. Это всё, что осталось у Натаниеля, то есть Нила, от матери — лишь полная сумка. Под боком лежал пистолет, холодная рукоять которого, коснувшись оголённого бока, вызвала мурашки, вернув парня к реальности. Вдох. Выдох. Вдох… Сердце колотилось, готовое выскочить из груди (Нил не был бы против), каждый стук отдавался гулким эхом в ушах. Её нет. Всё кончено. Она мертва. — Сон… — сказал парень, усмехаясь. Ещё бы, он скоро сойдёт с ума, разговаривая сам с собой. А с кем ещё говорить? С той, с которой он обменивался парой слов, обычно по делу или по учёбе (например, практикуя иностранные языки). Хорошей матерью её назвать трудно, но винить её, как считал Нил, не в чем. Он дожил до пятнадцати лет благодаря ей. Но что теперь? Что бы она сказала? Она хотела, чтобы он жил, да? «Выживи, Нил. Ты должен выжить». А что случилось бы, если бы он остался с отцом? Нет, убивать он явно не хотел. Но и умирать не хотелось. Хотя ему явно осталось недолго, одному не выжить. Его найдут и прикончат! Нет, не просто прикончат — отец не даст так просто умереть «любимому» сыну, которого искал долгие годы, на которого потратил столько сил, ресурсов и денег! Из-за которого потерял столько людей! Нил убивал, но редко, обычно это делала мать. Она учила его прятать трупы, лечить болезни, зашивать раны, ставить уколы. Учила не доверять, быть осторожным. И никогда не быть собой, никогда не быть Натаниелем. Зачем всё это теперь? А что сейчас? Сейчас она мертва. Отец будет долго и жестоко его мучить. Будет делать это сам, Нил не сомневался. Возможно, отрубит пальцы, будет резать, бить, жечь. А после зашивать, чтобы не дать умереть раньше времени. Нил был уверен, что умрёт от лезвия любимого папиного тесака, часто мелькающего в кошмарах. Так не лучше ли умереть быстро? Покончить с этим сейчас? Он сидит в заброшенном доме, на старом матрасе, холодно. Есть ли смысл жить? Нужен ли он кому-то? Нет. Если не найдут люди отца, он сдохнет в канаве или замёрзнет в очередной заброшке. Умрёт в одиночестве, безликий, ненужный, как бродячая собака, которую предали. Разве это жизнь? Разве это стоит того? Оружие лежало под боком. Надо было просто взять его и приставить к виску или, изощряясь, засунуть в рот. Одно мгновение, краткий миг страха – боли не будет, он не успеет её почувствовать. Нужно лишь нажать на курок, выпустить пулю, прошить череп и раздробить мозг. И всё. Всё. Нет больше мучений, страха, что его найдут, не нужно больше страдать! На миг холодный металл коснулся виска. Пальцы дрожали, обхватывая рукоять. Тишина окутывала комнату, заставляя слушать собственное сердцебиение. Кровь стучала в ушах. Нил закрыл глаза. В памяти мелькнули яркие, нежные моменты с матерью, которых было так мало, но которые были так прекрасны и памятны. Вот она целует его в лоб, проверяя температуру; вот даёт лёгкий подзатыльник и смеётся, потому что он не может выговорить очередное французское слово. Даже эта суровая женщина умела смеяться. Вот она обнимает маленького Натаниеля – она очень испугалась, когда их чуть не пристрелили. Казалось, в её шершавых, грубых руках не было места нежности, но нет, она любила его. Палец лёг на курок, готовый оборвать тонкую нить между жизнью и смертью, спасти его от мучений. Но что-то внутри сопротивлялось, резало острым клином, не позволяя сделать этот шаг. Да, он выстрелит! Еще немного, палец сжимает курок, одно мгновение – и всё. И будет и рай, и ад, и встреча с матерью. «Я выстрелю!» – мысленно кричал Нил, но тело не слушалось. Палец замер, не в силах дожать курок. В глазах защипало, по щекам покатились солёные, горькие слёзы. Слёзы слабости, раскаяния, надежды. «Ещё чуть-чуть… и всё». Выдох. Нил сдался. Что-то оборвалось. Он слаб, он не смог. Оружие полетело в другую часть комнаты, туда, где по полу скользили мягкие белые лунные лучи.

***

Громкий визг тормозов раздался в метре от парня, который переходил дорогу, задумавшись и не заметив машину. – Эй, ты придурок, что ли?! Блять, малой, у тебя крыша поехала?! Ты, блять, хоть смотри, куда прёшь! Я же мог тебя сбить! Сука… Напугал, гад… – кричал мужчина лет сорока. На руках – татуировки огня. Языки пламени огибали запястья и предплечья, словно пожирая его руки. «Ещё немного, и они загорятся по-настоящему», – промелькнуло в голове у Нила. Огонь… Он будто преследовал его повсюду. Нил сильнее сжал лямку сумки потными руками и опустил голову. Пальцы дрожали, лицо побледнело. Резкий запах жжёного мяса ударил в нос. Перед глазами всплыла яркая картина: огонь, в окне машины всё ещё виднеется труп матери, огонь медленно, но верно приближается к нему. На мгновение показалось, что она протягивает руку в выбитое окно машины, будто просит о помощи – рука обгорелая, дрожащая, на лице – гримаса ужаса и боли. Нилу на миг послышался её крик. Крик боли и ужаса. Но он не сжигал её заживо. Она была мертва. Этого не могло быть. Нет. Она была мертва! Это был всего лишь её труп! Мертва! Мертва! – Она была мертва… – прошептал он дрожащими губами. – Она была мертва! Я видел труп! – Ужас на её обгоревшем, обугленном лице. – Мертва, – не в силах больше кричать, прохрипел он, и мир вокруг поплыл. На его лице застыл тот же ужас, что и на лице матери в его видении. По щеке скатилась слеза. Одна слеза. Он смотрел на трещины асфальта под ногами. Руки, словно чужие, переместились на шею, сжимая её. Холодные пальцы сжимали горло, перекрывая доступ кислорода. Ему снова чудился дым. Он душил его. Сердце бешено колотилось. Перед глазами мелькал ужас, застывший на лице матери. Её крик. Не мама… Труп… Труп… Огонь… Дым… Пламя… Не могу дышать… – Эй! Парень! Успокойся! – Мужчина схватил его за плечи, пытаясь оторвать руки от шеи. – Слышишь меня?! Мужчиной оказался Дэвид Ваймак, тот самый тренер команды неудачников под названием "Лисы". Тот самый человек, который помог многим детям, дал им второй шанс на жизнь, помог выбраться со дна. Команда для него не просто кучка придурков, а семья, его дети. Он направлялся в магазин: продукты, как оказалось, сами в холодильнике не появляются, а растворимый кофе имеет свойство кончаться. И сегодня явно не его день. Сначала пролил на себя горячий кофе, который к тому же пришлось покупать в автомате. Потом чуть не подвернул ногу, споткнувшись о непойми откуда взявшийся бордюр. А теперь… а теперь пытается успокоить ребёнка, которого чуть не сбил.