сердце не молчит

Когда на белом небе появится проблеск солнца — мы встретимся снова

      Щелчок.       Яркая вспышка ослепляет на доли секунд. Заставляет зажмуриться и, словно спросонья, протереть обожженные светом глаза.       — Что это было? — недоуменно спрашивает Стелла, промаргиваясь и переводя взгляд с Март 7, остужающей свежераспечатанную фотографию посредством размахивания рукой по воздуху, на обычно сдержанного Дань Хэна, который сейчас почему-то стоял к Март ближе, чем когда-либо раньше, с тщательно скрытым интересом заглядывая ей за плечо.       — Я просматривала все свои фотографии и поняла, что среди них нет ни одной, где есть ты, — поясняет Март, наконец преподнося фотографию поближе к лицу, чтобы детальнее рассмотреть получившийся снимок.       Это... немного странно.       Нет, не то, что Март её фотографирует. А то, с каким трепетом Дань Хэн берет эту фотографию в руки. То, с какой нервной дрожью в пальцах Март сжимает в руках фотоаппарат. То, как они смотрят. Неотрывно. Как будто знают о каком-то другом смысле этой фотографии. Настоящем.       — Ладно, я тогда пойду, — по привычке проводя пальцами по густым серым волосам и заправляя их за ухо, смущенно бормочет Стелла, ненадолго задерживая руку на копне волос и тревожно сжимая её в попытке привести себя в чувство.       — Куда? — тут же подлетает Март, выпуская фотоаппарат из рук – повиснув на шее девушки, тот покачнулся из стороны в сторону, словно маятник настенных часов в мастерской Сервал. Нежные, чуть прохладные ладони обхватывают чужую – податливую и мягкую, лишь слегка тёплую.       — Наташа просила помочь ей, — растерянно лепечет первопроходец, поднимая глаза на Дань Хэна. Но по беспокойно поджатым губам нетрудно догадаться, что помощи ждать не следует. — Да что с вами, в самом деле?! — выпутываясь из чужой хватки, Стелла испуганно отступает на один шаг.       Волнение, клокочущее в груди разрастающимся комом боли, перекрывает дыхание. На секунду даже отнимает весь кислород. Видеть их такими разбитыми... Невыносимо. Настолько, что в глазах темнеет от ударившей в виски крови.       — Всё хорошо, — успокаивает Дань Хэн, по-дружески опуская руку на худые плечи. Он стоит близко-близко. Как и Март, на плече которой покоится вторая рука юноши. — Мы просто соскучились.       Хочется верить. Не потому, что не хочется думать, а потому, что подвергать сомнению слова Дань Хэна — всё равно что сомневаться в том, что ты жив. Он, разумеется, лучше разбирается... Во всём. И при Март солгать себе не дал бы.       — Оставайся с нами, Стелла, — предлагает звонкий девичий голос, постепенно удаляясь всё дальше и дальше, до тех пор, пока эхо совсем не стихает, оставляя за собой лишь фантомное ощущение чужого прикосновения.       — Пойдём, — зазывает другой, юношеский. Мягкий, глубокий, словно океан, но легкий, подобно свежему морскому бризу.       Стелла никогда не видела моря и не погружалась в глубины океана, но глубоко в душе была уверена — они звучат именно так.       Но и этот голос исчезает, растворяясь в пустоте. Словно не найдя, за что ухватиться, исчезает без следа. Вместе с ладонью на плече. Вместе с памятным ощущением крепких объятий. Вместе с согревающим теплом. Вместе с Март. Вместе с Дань Хэном.       Вместе с Химеко и господином Янгом. Вместе с Пом-Пом.       Чисто-белый снег заметает несуществующие следы. Холод морозом пробирает до костей, кажется, проникая под кожу и сжимая в своих тисках сосуды, остужая бегущую по венам кровь.       Всего этого... не было.       Потому что её сердце остановилось, пропуская удар.       И следующий, кажется, тоже.       Потому что не было никакой фотографии.       Не было никаких объятий.       Потому что она, кажется, падает, пока снег, кружась в вихре урагана, залепляет ей глаза, пеленой оседает на ресницах и колет бледные щёки. Убаюкивает метелью, пока стремительно застывающая кровь забивается в горло.       Сложно понять, что с тобой происходит, когда первый раз столкнушись со смертью ты сгораешь изнутри, рассыпаясь на части, а затем по кусочкам собираясь вновь, а во второй — просто замерзаешь. Быстро и неотвратимо. Иней осязаемо рисует узоры на груди, поспешно тянется к тонким запястьям, оставляя метки-снежинки на фалангах пальцев, стремясь зафиксировать это мгновение и сделать из смерти — искусство.       Шаг на снежный покров — тихий хруст. Стелла не оставляет следов. Забывает об этом.       Но помнит, что позади осталось что-то важное. И это что-то не дает переступить черту, за которой разум уже не будет принадлежать тебе, а память — те немногие, живые и тёплые воспоминания, — меморией рассеятся в бескрайнем космосе.       Возможно, Клипот просто хотел узнать, к чему придет потерянная душа, у которой единственное, что было — это воспоминания и горячее, живое сердце, жаждущее познать неопознанное, спасти разрушенное и защитить самое ценное.       Друзей.       Тех, которых сейчас точно так же, как и её, окутывает холод. Тех, которым сейчас грозит опасность. Тех, которых... нельзя потерять. Нельзя отпускать. Нельзя, потому что иначе вода замёрзшего озера треснет вновь, унося течением дальше от света.       И когда в груди разливается пламенное тепло, Стелла мешкает лишь доли секунд, не очень умело группируясь и, неизбежно обдирая колено о широкую ладонь творения Архитекторов, открывает друзьям спокойную улыбку, заверяющую их в одном: всё будет хорошо.

Несуществующая фотография оказалась сном. Видением перед лицом смерти. Но в дневнике Март, среди особенных снимков, связанных преимущественно с экспрессом, лежит другой — на нём Стелла держит букет солнечных подсолнухов, беседуя с спустившейся с экспресса Химеко. Мимолетное фото. Беглое, но такое живое. Настоящее.

А Дань Хэну досталась фотокарточка, на которой Стелла смеётся, держа на руках помойного уличного кота, вдохновившегося её дружелюбием и приветственно лизнувшего девушку в нос. Фотоаппарат уловил каждую мелочь в идеальных — кукольных — чертах лица: и россыпь едва заметных веснушек на носу, и ямочки на щеках, и блеснувшие в свете вспышки крупицы слёз.