по-дружески

— Я не девчонка в беде, ты же знаешь? Бурчит Ён Шиын и чуть морщится, когда Ан Сухо обрабатывает ссадины на костяшках, с помощью ватной палочки очищая раны от грязи и засохшей крови. Друг тихо хмыкает: — Правда что-ли? А не похоже. Постоянно попадаешь в драки, словно на месте не сидится. Шиын фыркает, но ничего не говорит, потому что, по сути, доля правды в этом есть. Львиная доля. Каждый раз, видя новые синяки, ссадины, шрамы, он вдруг думает, что, скорее всего, не доживёт и до тридцати. Сколько ещё сотрясений нужно, чтобы впасть в кому или умереть? Он вздыхает и морщится, стоит прикусить разбитую губу. Сухо тут же дотягивается до нее чистой палочкой и почти нежно промакивает: — И губы у тебя совсем разбитые. Они у тебя, я тебе скажу, красивые. Девчонки наверное в восторге, м? Хочется послать, потому что ни о каких девчонках Шиын совершенно не думает, но он сдерживается, это ведь друг. Говорит только: — Не знаю, в восторге ли они. Не спрашивал. Друг смеётся и, аккуратно, но не сильно ровно наклеивает пластырь на щеку, перекрывая рану. Ласково взъерошивает итак топорчащиеся волосы: — Ну вот, теперь ты выглядишь куда лучше. Это мои руки тебе помогли, мои руки! И крутит крупными ладонями с красивыми пальцами прямо перед чужим лицом, явно не испытывая и капли смущения. От этого дыхание на секунду перехватывает, ведь у Шиына есть какой-то дикий фетиш на руки. Или кинк, он не знает, в чем отличие. Сухо, кажется, этого не замечает, продолжая крутить и вертеть пальцами и запястьями и говорит: — Мои руки не для скуки. Веришь мне, а? И смотрит испытывающе, долго, с блеском в глазах, словно ему действительно так сильно нужна похвала. В итоге из рта всё-таки вырывается хриплое: — Верю. Видя широкую улыбку, счастливую и невероятно довольную, Шиын заталкивает смущение куда-то внутрь себя. Пусть Сухо будет доволен. Пусть будет рад.

***

Совместная ночёвка вошла в привычку. С раменом, колой и редкими переглядками, с мыслями о бо́льшем, о том, чего хочется, но страшно получить, ведь новое всегда пугает. Шиын замирает, как олень в свете фар, когда Сухо выходит из ванной комнаты в одном полотенце вокруг бедер. И его торс, который Шиын видел не раз, кажется вдруг привлекательным. Настолько привлекательным, что язык сам скользит по губам, а пальцы сжимают собственные джинсы в попытке расслабить давление на орган, что начинает медленно, но верно твердеть. Капли воды стекают вниз, прямо к узкой дорожке темных волос, что ведёт вниз. И… Шиын впервые за всю свою жизнь задумывается о том, правда ли его так сильно интересуют мужские тела. Давление в районе ширинки будто насмехается, ведь все понятнее некуда. Сухо видит его взгляд и подмигивает, ухмыляясь и проходя к шкафу: — Шиыы-ын. Не можешь налюбоваться, да? Я знаю, знаю, можешь не краснеть так сильно. Шиын не знает, что сказать. Он сглатывает и всё-таки отводит взгляд, поджимая губы. Слышит, как друг одевается, как дышит. И чувствует запах чистоты и одеколона, сводящий с ума. Почему-то именно этот аромат ощущается привлекательным настолько, что хочется облизаться… или облизать. Сухо садится рядом и с улыбкой пихает друга в плечо своим: — Хватит уже смотреть в одну точку, а. Давай глянем фильм. Но замолкает, когда Шиын, внезапно сглотнув, спрашивает: — Ты когда-нибудь целовался по-настоящему? Он видит, как округляются глаза напротив, а затем слышит мягкое: — Конечно. И вопрос в лоб: — А ты? Шиыну неловко. Неловко, ведь он, будучи взрослым парнем, живущим почти всю часть времени в одиночестве, не делал этого. Не целовался по-взрослому, с языком и с желанием не только пообжиматься на родительской койке, но и дойти до более значимой точки. Он вздыхает и, поджав губы, качает головой. Сухо, на удивление, не шутит. Только смотрит как-то тепло, словно все понимает и чувствует, после чего шлепает себя ладонью по колену: — Тогда забили на фильм, я научу тебя целоваться. Дружески, конечно. Все друзья так делают. Шиын замирает. Он приоткрывает рот в удивлении, поднимает брови и смотрит, явно не веря в происходящее. Сердце стучит, кровь приливает к щекам, а на висках выступают капельки пота. Он чуть хрипло переспрашивает: — Научишь целоваться? Друг закатывает глаза и кивает, а затем берет в свои теплые ладони лицо Шиына. Он наклоняется и тихо произносит: — Негоже тебе, грозе школы, быть нецелованным. Что подумает крутая девчонка, когда ты испугаешься ее губ? Наверное, стоило бы оскорбиться, но нет никакого желания. Зато, видя бледные, но красивой формы губы прямо перед собой, хочется сделать абсолютно другое. Безрассудное, опрометчивое, чувственное. И Шиын не про поцелуй размышляет, а про признание, которое может разрушить дружбу в пух и прах. Мысли, словно надутый до предела шарик, лопаются в голове, оставляя тишину, когда Сухо целует. Нежно и осторожно, поглаживая большим пальцами взмокшие виски. Шиын секунду видит его прикрытые глаза, после чего закрывает свои и позволяет мышцам расслабиться. Вдох вырывается из рта, когда нижняя губа оказывается прикушенной. Сухо чуть улыбается, судя по движению губ, а затем языком обводит чужие зубы, мягко скользя во влажный рот. Руки сами ложатся на плечи. Шиын тяжело дышит и рефлекторно прижимается грудью ближе, поворачивается лицом полностью и вжимается, забывая про то, что у него уже стои́т. Но Сухо, кажется, совершенно не смущён из-за этого. Он опускает одну ладонь с лица и скользит ей на бедро, обтянутое джинсой. Сжимает его, аккуратно притягивая ещё ближе, заставляя притереться пахом. «Так жарко», — отстраненно думает Шиын и, к своему стыду, издает тихий стон, стоит притереться сильнее. Сухо разрывает поцелуй и, тяжело дыша, говорит: — Так не пойдет. Отвечай на поцелуй, а не сиди столбом. Давай, ещё раз. Словно в бедро не упирается член друга, словно это вообще все в порядке вещей. А Шыин, подстегиваемый гормонами, послушно целует первый. С минуту это довольно неуклюже, он не совсем уверен, получается ли у него, ведь губы Сухо кажутся вкуснее самого вкусного рамена, но когда тот одобрительно мычит, сжимая бедро, становится понятно, что Шыин отличник не только в школе. Трение нарастает. Нельзя больше сдерживаться, нельзя не двигаться, сжимая чужое бедро между своими. Сухо нежно целует шею Шиына и шепчет: — Все в порядке. Ты ахуеть какой красивый, Шыин. И вдруг тянет свою ладонь, расстегивая ширинку. Запускает ее прямо в трусы и сжимает орган, мягко и нежно. Медленно ведёт вверх, оглаживает большим пальцем головку, размазывая предэякулят, слышит судорожный вздох и смотрит во влажные глаза Шиына, не бесчувственные от слова совсем, а в полные эмоций. В них словно буря, словно настоящий ураган, способный снести на своем пути всё. Шиын кусает нижнюю губу и подкидывает бедра, теряется в чувствах и эмоциях, возбуждённый до ужаса. Он откидывает голову назад, сглатывает, тут же вскрикивая, когда зубы Сухо сжимаются на нежной коже горла, оставляя алый след. — Давай. Ты же хочешь кончить, Шиын. Уверен, что ты захотел этого, когда я вышел из ванной. Он двигает рукой быстрее, сжимает лицо друга свободной рукой и добавляет хрипло: — Смотри на меня. Смотри. Хочу, чтобы ты смотрел. Нет никакого права и желания ослушаться. Он смотрит, приоткрывая рот, поднимая брови. И Сухо никогда не видел лица привлекательнее, буквально никогда. Шиын кончает в чужую ладонь со стоном, всё-таки жмурясь и выгибаясь. Он дышит тяжело, сжимая плечо друга сильно, почти до синяков. А тот, сглатывая, целует его в шею, вытирая ладонь об полотенце, которое придется сегодня же застирать. Когда дыхание нормализуется, Сухо поправляет штаны друга и спрашивает: — Ну, насколько я был крут, а? И целоваться научил, и помог кончить. Лучший друг? Кстати, твои губы выглядят намного лучше. Видимо я их вылечил своими. Шиын фыркает. В его глазах самые настоящие смешинки, когда он опускает взгляд на чужой пах, что явно требует внимания. Кивает: — Лучший друг. Научишь теперь делать также хорошо тебе? По-дружески. И старается сделать все, чтобы Сухо наконец прекратил шутить. И делает действительно все, заставляя того простонать имя лучшего друга. А через месяц частого секса они сходятся, не желая больше прикрываться дружбой, которая уже какое-то время назад модифицировалась в нечто большее.