Особая иерархия

В их мире всё просто. Альфы — наверху. Омеги — ниже. Беты… Просто фон. Масса. Толпа. Заполняют пустоты, держат систему в равновесии, чтобы не рассыпалась от крайностей. Стэн повезло родиться альфой. Отец — военный генерал, альфа. Мать — профессор, тоже альфа. Кровь чистая. Ферментная структура — эталон. В роду не было омег. Ни одного. И даже беты считались отклонением. Она одна в семье. Долгожданная, вырезанная скальпелем из ожиданий — наследница. Её воспитывали как альфу. Как доминанта, в чьих силах положить весь мир к своим ногам. Стэнли учили держать подбородок выше. Не уступать. Не плакать. Не просить. Её детство — это холодные бассейны, строгий распорядок и личный тренер, чей голос звенел в ушах громче, чем колокола. Школа — закрытая, элитная, как клетка с золотыми прутьями. Друзей не было. Были только соперники. В академию она пошла не по своей воле. Хотела в армию, как отец. На фронт, к дисциплине и реальной иерархии. Там, где всё ясно: либо ты давишь, либо тебя давят. Но ей сказали «нет». Сказали — «умнее». «Женственнее». «С перспективой». Всё решили за неё. Альфа должна быть не только сильной и полагающейся на свою мощь, но и образованной — говорила мать, но Стэн было откровенно поебать. Поэтому она тут. Первый курс инженерного в «UH». Заинтересована только в спортивных мероприятиях, на пары ходит редко, лицо скучающее, с вечной ухмылкой «мне всё по барабану». Стэнли не посещала лекции, лишь изредка появлялась на практике и семинарах. Однако диплом никто не отменял. Ей вручили наполовину разобранный список тем, и она выбрала наименее болезненную: «химическая инженерия». Но, впрочем, ей было все равно. многие можно решить если не статусом, так деньгами. Стэн спохватилась за диплом только ближе к декабрю — за месяц до предзащиты. Накидала что-то за два вечера и пришла к старосте. Тот, в свою очередь, отправил её туда, где никто из первокурсников бывать не хотел — в химфак к старшим курсам. Флуоресцентный свет бьёт в глаза, как стоматологическая лампа. Пахнет спиртом и железом. Воздух пропитан остаточными феромонами — как след чужого присутствия, значимого, властного. Стэн Шнайдер заходит в лабораторию с уверенностью человека, которого все хотят: быть, иметь, трогать. На ней армейская куртка — небрежно расстёгнута, планшет подмышкой, на лице — лёгкая ухмылка. — Мне сказали, кто-то из старших проверит мой проект. Где тут ваш «Уингфилд»? — бросает в пространство. — Здесь. Голос — тихий, ровный. Как выстрел с глушителем. Стэн ожидала увидеть какого-нибудь взрослого альфу — без пяти минут учёного, с сединой на висках. Но за длинным дубовым столом, среди склянок и бумаг, сидела только миниатюрная девушка. Уингфилд поднимает взгляд от микроскопа. Очки сдвинуты на лоб, губы сжаты в тонкую прямую линию. На ней тёмная водолазка, пальцы в латексных перчатках, на шее — едва уловимый запах жасмина и меди. Не феромоны — их бы Стэнли учуяла сразу — скорее дорогие духи. — Вы — Шнайдер? — уточняет она. — Альфа, инженерный факультет? — Ага, — отвечает Стэн, чуть приподнимая бровь. Обычно в этот момент её уже стараются впечатлить. Или обольстить. Ксено кивает, не вставая. — Садитесь. Не «пожалуйста». Не «если не трудно». Приказ. И, что хуже — сказанный так спокойно, что спорить неловко. Стэнли садится прямо. Слишком прямо. И складывает руки на колени, будто ей опять шесть и она выбила окно в гостиную мячом. Будто в чужой системе координат. Где она — не в центре. — Значит, вы мой куратор? — Временно. Ксено смотрит ей в глаза. Долго, без стыда — как будто считывает. Стэн чувствует это почти физически — взгляд, пронизывающий насквозь. Не вызывающий, не злобный, не восхищённый — просто внимательный. Таким объект на предметном стекле изучают, а не людей приветствуют. Уингфилд протягивает руку, и Стэн понимает её без слов. Она прочищает горло и протягивает планшет, стараясь не смотреть в черные глаза — напрягает. Уингфилд стягивает перчатку с левой руки зубами. Аккуратный белый ряд — не клыки. Не альфа, значит. Под перчаткой — болезненно бледная кожа, синие вены и короткий чёрный маникюр. Однако чуть ниже, на запястьях, — ни следа грубых рук и алых гематом. И не омега. Запаха, к тому же, тоже не было. Получается — самая обычная бесхозная бета. Стэнли хмурится. Нечего ещё какой-то бете её учить. — С вашей работой… — начинает Ксено, перелистывая что-то на планшете, — Всё сложно. — В каком смысле? — губы Стэн дёргаются в усмешке, но голос напряжён. Она не привыкла к отказам. Тем более — от беты. — В смысле, она сырая, неструктурированная, и вы, судя по всему, не понимаете, о чём пишете. Шнайдер приподнимает бровь, собирается что-то бросить в ответ — привычно, едко, колко — но Уингфилд поднимает ладонь. И всё. Как будто выключили звук. Стэн сглатывает, пока внутри огонек недоверия и злобы уверенно разрастется в пожар. Её временный куратор — сплошная структура. Она выглядит как компьютерный код. Строгая, выверенная, как формула без лишних переменных. И это выбивает Стэнли из колеи сильнее, чем крик, презрение или феромоны течных омег. Так с ней ещё не говорили. — Это не упрёк — это факт, но у вас есть потенциал. Вы не глупы, — продолжает Хьюстон. — Просто ленивы. А лень — слабость. Неестественная для альфы. Стэн моргает. — Извините? — Это хаос — если проще, — спокойно отвечает Уингфилд. — Несистемно. Ненаучно. Неинтересно. А я не трачу ресурсы на хаос. Губы непроизвольно складываются в трубочку. Да какая разница, на что вы там ресурсы не тратите? Ваша обязанность — просто поставить зачёт и уйти восвояси. У этого учреждения какие-то особые правила? «Все равны, так что такие маленькие несуразные беты могут поставить свой острый каблучок альфам меж ног?» — о нет, спасибо. Стэн к такому ещё не готова: эго не выдержит. Ксено медленно встает. И, несмотря на то что куратор ниже ростом, Стэнли вдруг чувствует себя сидящей перед чем-то гораздо более массивным. Не физически. — Вы всегда так разговариваете с альфами? Уингфилд улыбается. Едва. — Нет. Только с теми, кто, как вы, ждёт, чтобы их поставили на место. И тишина. Стэн чувствует, как внутри сжимается что-то странное. Опасное. Возбуждающее. Не феромоны — слово. Тон. Власть. Не физическая — интеллектуальная. — Занимайтесь проектом. Время у вас до пятницы, — небрежно кидает планшет прямо Шнайдер в руки, не забыв нахмурить курносый нос — будто мусор выкинула, а не чью-то писанину. Хотя для неё это, наверное, одно и тоже. Ксено проходит мимо. Стэнли вдыхает — и ловит аромат: ни альфий, ни омежный. Простой. Чистый. Страшно привлекательный. У самой двери куратор резко останавливается. Не оборачиваясь, произносит: — И, Шнайдер. Если хотите играть в альфу — учитесь контролировать феромоны. Она еле слышно усмехается. Вот же сука. — Вы сейчас просто утопаете в них. И уходит. А Стэн — сидит. Голая внутри. И впервые за долгое время не знает, что сказать. Прислушается к аромату вокруг и густо краснеет — пахнет так, будто она не взрослая почти состоявшаяся альфа, а ебанная мартовская кошка. Первые пару минут Стэнли просто сидела. Потом резко встала, как будто это действие должно было отменить унижение, рывком захлопнула планшет, и, конечно же, ушла, громко хлопнув дверью лаборатории. Только без единого комментария. Ни слова. Ни угрозы. Ни остроумной насмешки, на которую у неё, если быть честной, просто не хватило. Тогда, на выходе, её настигло ощущение — странное, липкое, вызывающее отвращение и притяжение одновременно. Шнайдер запомнила её запах. Сначала — изумление. Потом — гнев. До принятия далеко — да и не собирается Стэнли терпеть подобное от какой-то беты. Не собирается прислушиваться к собственным феромонам, которые выдают её мысли сильнее любых слов; вдыхать аромат духов — в меру терпких, в меру сладких — идеальный баланс; прикусывать губу и скулить подобно стыдливому щенку. Позор. Чертово позорище. Этим же вечером, пулей вылетев из учебного заведения, она пришла в общежитие злая. На себя. На Ксено. На воздух. На грёбаную систему, где кто-то вроде беты может позволить себе приказывать ей: Стэн Шнайдер. Альфе. Генетически чистой. «Только с теми, кто, как вы, ждёт, чтобы их поставили на место». Эти слова звучали у неё в голове как проклятие. Или как вызов. Он злил до чёртиков — только рычать и браниться толку не было. Стэн впервые осадили — не дракой, не в соревнованиях, не феромонами. Простыми словами — и это раздражало сильней. Она проскроллила досье Уингфилд. Старший лаборант, выпускной курс, химфак. Отличница. Ординарный фонд, никаких родственников, стипендия, публикации. Всё стерильно, как её перчатки. Вторичный пол — бета. Не смесь с альфой или омегой — чистая бета без примесей. Почему же тогда она так пахнет? Почему от одного её голоса хочется… Стэн даже не осмеливается додумать, чего. Но чего-то определенно не хорошего. И чем дольше она об этом думала, тем хуже становилось. Необъяснимое тянуло её обратно в ту лабораторию. В тот запах жасмина и меди. Стэнли поймала себя на том, что, лёжа на кровати, смотрит в потолок, пытаясь вспомнить точный тембр того голоса. Он не давил. Он не заискивал. Он констатировал. Как формулу, как закон термодинамики: ты ленива, ты не альфа, ты хаос. Ты — ошибка. А значит её ты не заслуживаешь. Любая омега желала лечь под такую альфу, как Стэн: это престижно, это гарантия места, это уверенность в завтрашнем дне. Беты не отставали — они ложились, гладились, были милыми и вежливыми, ведь место подле альфы — точно такая же гарантия успешного завтра. А получается что? Получается статус Шнайдер — просто строчка в мед-книжке? Как-то глупо выходит. Не заслужить внимания какой-то беты, что для общества нужна даже меньше гаммы? Да кем она себя вообще возомнила? Как её язык повернулся назвать Стэнли «ошибкой»?! А всё же натура альфы требовала другого: доказать обратное. Поставить Хьюстон на место. Вернуть привычную структуру мира, где Стэн — вершина. Где она — не «сырой проект» и «хаос», а доминант, определяющий правила игры. Шнайдер впервые читает не по диагонали. Не для галочки. Она ищет. Она не признается себе, что хочет впечатлить эту бету. Не может. Но факт остаётся: впервые за долгое время Стэн работает. Сидит за столом, сжимая ручку — она лопается, и чернила в ладони растекаются. Это уже третья за час. Чёрт. Стэн перечитывает материалы. Она записывает. Она черкает. Пачкает страницы. Путается. Путается — и всё равно идёт дальше. Потому что впервые не хочет выглядеть глупо. Не перед комиссией. Перед ней. Перед Хьюстон-Уингфилд, которая, похоже, не хотела ничего — и именно этим поставила весь внутренний мир Стэн с ног на голову. Привычные сигналы — феромоны, язык тела, доминирующие маркеры — не действуют. Всё, что было привычной валютой — обесценено. Уингфилд не среагировала на Стэн как на альфу. Ни страха. Ни желания. Ни отвращения. Ничего. Как будто её статус — просто строка в табеле. Не определяющая, не важная. Просто деталь. А значит — Стэн нужно быть кем-то большим. Её впервые интересует не как победить. А как понять. Потому что что-то в Ксено — не поддаётся систематизации. Не укладывается в привычную картотеку: альфа — лидер, омега — подчинённый, бета — никто. Уингфилд — не никто. Это ясно. И тем сильнее тревожит. Этой ночью она почти не спит. Соседка по комнате — тоже бета, но другая — уступающая, неважная — тяжело вздыхает и отворачивается к стене, чтобы лампа Стэнли не светила ей в глаза. Но она всё пишет. Нервные каракули сменяются строгими формулами, цифры — линиями, линии — схемами. Всё сливается в ритм. Чёткий, упрямый, как марш. Как будто чернила на бумаге — способ выцарапать из хаоса что-то цельное, стройное, достойное взгляда Ксено. И тут Шнайдер передергивает. Она чертыхается и кидает все бумаги на пол — всё завтра, всё завтра. Вон как у неё уже крыша поехала. «Достойно» и «Ксено» в одном предложении вообще стоять не должны — ни в мыслях, ни из уст Стэнли. На следующее утро она проснулась в пять — как учил отец. Побежала семь километров. Приняла ледяной душ. Завтрак — кофе без сахара. Потом — библиотека. Впервые за всё время. Уже там она открыла раздел по химической инженерии и погрузилась в теорию, строчка за строчкой, будто в зубах держала не учебник, а кость, которую нельзя отпустить. На третьем часу чтения Стэнли впервые признала — Ксено была права. Про хаос. Про несистемность. Про лень. Её проект действительно был набором слов, собранных по наитию. Инстинктивно. Почти на уровне «кажется, это звучит умно». Теперь — звучать было недостаточно. Она переделала весь план. Разобрала главы. Построила логическую карту. Сделала первые расчёты — честно, руками, без калькулятора и подсказок. Напрягала мозг до боли в висках. Потому что унижение, нанесённое Ксено, не только ранило — оно будило. Как холодная вода в лицо. Как вызов, который невозможно проигнорировать. Потому что Ксено не унизила её в принципе. Она указала на конкретную точку изъяна. Без лишней злобы. И в этом было самое пугающее — и самое притягательное. Она была права. Ужасно. Невыносимо. Правильно.

***

Стэн появилась в лаборатории вечером, в четверг. Не в пятницу. Не в последний момент. Не когда «припекло». На целых двадцать часов раньше дедлайна. Она ненавидела себя за это. В голове — тысяча оправданий. Химфак по вечерам свободнее… Лаборанские тогда не заняты… Да и вообще — лучше сдать раньше, чем оправдываться потом… Но ни одна из этих причин не звучала убедительно, даже в её собственных мыслях. На Стэн снова была та куртка. Но уже застёгнутая. Волосы — собраны в маленький пучок на затылке. Планшет — аккуратно, в двух руках, как учебники у отличниц из кино. Лаборатория встретила её всё тем же светом и запахом. И той самой фигурой за столом. — Шнайдер, — даже не поднимая взгляда, произносит Ксено. — Вы рано. Удивительно. — Хотела показать проект до дедлайна, — сухо. — Прогресс. Стэн чуть поднимает подбородок. Она пришла в доспехах. Но Хьюстон — без щита. И всё равно неприкосновенна. — Можно? — Садитесь. И снова этот тон. Без подстроек. Без реверансов. Как будто Стэн — не альфа. А просто студентка. Она садится. Двигает планшет. Ксено принимает его, почти не касаясь — просто положила перед собой и пролистала. — Вы переделали половину. Это видно. — Я работала всю неделю, — выдала Стэн — почти оправдываясь — и тут же прикусила язык. — Вижу. И всё ещё не поняли, в чём суть использования теплоты экзотермических реакций. Стэнли выдыхает носом. Почти шипит. Она не знала, что сказать. Хотела — уколоть, бросить фразу, вернуть контроль. Но ничего не приходило. Только сидела, странно прямая, будто от этого зависела оценка не по предмету, а по жизни. Будто если не зачёт — на отпевание не придут даже родные. И тем более Ксено. На чью голову свалилась Стэнли — наверное, крайне неудобно. — Я не химик. Мне не обязательно в это погружаться. — Вам — нет. А вот альфе, претендующей на доминирование в коллективе, — желательно. Стэнли молчит. Потому что знает — стоит сделать хоть один шаг в сторону, и она сорвётся. Но Ксено поднимает глаза. И снова — этот взгляд. Почти лезвие, перерезающее Шнайдер глотку. Она видит. Всё. Насквозь. — С вами всё в порядке? — спрашивает она, и в этом вопросе нет ни сочувствия, ни тепла. — Всё отлично, — Стэн проглатывает раздражение. — Не похоже. — А вы хорошо разбираетесь в людях? — почти выплевывает. Уингфилд медленно снимает перчатки. И вдруг её руки — настоящие. Тонкие. Женские. Почти уязвимые. Но Стэн знает: это иллюзия. Уязвимость здесь — только антураж. — Наверное, — спокойно отвечает она. — Особенно в тех, кто дышит, как загнанный зверь, и выпускает такие феромоны, которые чувствую даже я — бета. Молчание. Такое громкое, что хочется закрыть уши. Шнайдер резко отодвигает стул и встаёт. Не может больше сидеть. Не может больше быть ниже. — Если вы думаете, что можете так разговаривать со мной… — Я не думаю. Я уже это делаю. Кнут. Прямо по воздуху. Стэн ставит руки на край стола. Нависает. Нарушает дистанцию. Впервые — вторжение. — Знаете, что странно? Но Ксено молчит. Только снимает очки и откладывает их на бумаги. — Вы — бета. Ниже меня по всем шкалам- — А вы всё равно пришли раньше срока. Причесались. Собрались. Переделали работу, которую считали ненужной, — Уингфилд усмехается, и Стэн понимает, насколько сильно покраснело её лицо — даже уши полыхают. — И наклоняетесь сейчас слишком близко, чтобы это можно было объяснить только проверкой проекта. Сердце Стэнли рвётся куда-то в грудную клетку. — Не бойтесь, — добавляет Ксено, вставая. Они почти на одном уровне. Почти. Но Стэн вдруг снова чувствует — что опять ниже. — Я вас не боюсь, — глухо говорит она. Уингфилд тоже ставит ладони на поверхность дубового стола и наклоняется. Медленно. И их дыхание — смешивается. Границы стерты. — Тогда почему зрачки расширились? Стэн сжимает кулаки. — Вас раздражает, что я указала где ваше настоящее место. Впервые такое, да? — Наконец говорит Ксено, почти ласково. — Раздражает, что к такой высокомерной выскочке кто-то отнёсся должным образом… — Меня раздражает, что я вас хочу. Тишина. Жёсткая. Обнажённая. — В смысле… Что хочу вас убедить в обратном, — оправдывается Стэнли, но уже поздно. — А не в том смысле. То есть… Уингфилд перед ней не краснеет, не белеет — смотрит так же, но только улыбка пропала с её лица. Она отворачивается первая и, положив ладонь на планшет, двигает его по столу ближе к Шнайдер. Голос снова ровный: — Переделайте третий раздел, — ровно. Как будто ничего не было. Как будто не стояли друг к другу так близко, что можно было почувствовать пульс под кожей. — И добавьте ссылки на источники. Без них работа не примется. — Всё? — хрипло спрашивает Стэн. Ксено не смотрит. — Всё. Но Стэн не уходит. Стоит, как будто застряла в этом пространстве между дыханием и словом. Она ждет чего-то. Продолжения, объяснения, отказа. Но Ксено остаётся неподвижной. Строгой. Безразличной — будто не было перепалки минуту назад. — Шнайдер, — добавляет она, не глядя. — Мы с вами не равны. Ни по по правилам академии, ни по статусу. Соблюдайте субординацию. Стэн не отвечает. Не может. Слова — в горле, как наждачка. Она не привыкла к проигрышу. Тем более — на этой территории. И тем более — с кем-то, кто должен быть ниже. Она берет планшет. Почти вырывает из-под руки Ксено — слишком резко, слишком шумно. И тут же жалеет. Но не показывает. Уже в коридоре Стэн идёт медленно. Спина напряжена, будто до сих пор чувствует чужой взгляд. Она не знает, чего хочет сильнее: сжечь лабораторию — или вернуться туда и… Нет. Она выдыхает. Глубоко. Через нос. Сначала — третий раздел. Потом — всё остальное.

***

Стэн приходит через три дня. На самом деле, проект доделала она еще тем же вечером — с психу перерыла его от и до, вылизала до блеска. Но заявиться к Уингфилд не нашла сил. И, о нет, не от стыда — от чего-то глубже. Пронзительней. Чувство, что вызывает не бабочек, а тошноту — будто твое брюхо вспороли, вытащили всё, что можно было, и небрежно затолкали обратно. А потом зашили без наркоза. И теперь каждый вдох — режущая до слез боль и тошнота. Стэнли стояла у двери лаборатории минут пятнадцать. Просто стояла. В руке — планшет. В глазах — злость, напряжение, что-то невыносимо лишнее. И она даже не стучит. Просто входит. К удивлению Шнайдер, этим вечером на Ксено не было водолазки и привычных темных брюк. Вместо — черная блузка и короткая юбка-карандаш. И, когда Уингфилд сидела, блестящая ткань задиралась так высоко, что можно было увидеть ажур черных капроновых чулок. Но кое-что осталось неизменным — белый медицинский халат и уложенные серебристые локоны — ни единого торчащего волоска. Ксено даже не оборачивается. Она знала, кто вошёл, ещё до того, как шаги отразились от плитки. Она не поворачивает голову, не приветствует. Только слегка сдвигает руку, чтобы сохранить равновесие, продолжая писать что-то в журнале. — Вы снова без приглашения. — У меня нет привычки проситься, — сухо отвечает Стэн. Куртка расстёгнута. Пучок — растрёпан. Она выглядит хуже, чем в четверг. Но глаза — ярче. — Замечаю, — откидывается Ксено в кресле. — Вы по делу? Или просто пришли попялиться на мои ноги? Стэн не отвечает, сразу подбирая свой голодный взгляд с полоски бледной кожи, зажатой между чулками и кромкой юбки. Она закрывает за собой дверь, вдавливая ручку до щелчка. Пространство становится замкнутым. Слишком тесным. Воздух — вязким. Сладковатый запах растворителя мешается с чем-то мускусным, острым — возбуждением. — Есть, — Стэнли проходит ближе. — Финальный вариант проекта. — Дайте сюда, — спокойно. Стэн кладёт планшет на край стола. Движение — жёсткое, отрывистое, словно если задержится на секунду дольше — обожжется или растает. Кожа под воротом куртки чуть влажная. Она чувствует, как пульсирует под ключицами — стучит, как молоток. Ксено берёт планшет — наконец-то смотрит на неё. В этом взгляде — не огонь, не страсть, не любопытство. Что-то гораздо страшнее: полный контроль. Сердце — в пятках, взгляд упал на пол, но тут же остановился на ложбинке маленькой груди, куда проскочила капля пота. Горячо — не выносимо, но не от духоты в кабинете — хотя от этого тоже. И вообще, какого черта тут так душно? Стэн делает вдох — короткий, будто перед прыжком. Но никуда не прыгает. Стоит. Ксено медленно листает экран планшета, ни на миг не отводя взгляда от текста. Её пальцы двигаются точно, спокойно. Ни одной резкой эмоции. Но в какой-то момент она усмехается — тихо, почти неслышно — и поднимает глаза на Стэнли. Улыбка сразу появляется на тонких сухих губах — Шнайдер облизывает свои и старается не думать, как хорошо бы её язык увлажнил эти губы. А вот Стэн не до улыбок. Она напрягается так, будто в одной руке — граната, в другой — чека. И если она расслабится, шевельнется как-то не так — всё. Взрыв. Ксено откладывает планшет на стол, не глядя. — Садитесь. Но Стэн не двигается. Внутри всё гудит. Эта команда — даже без давления — звучит как приказ. Как клик хлыста. — Я лучше постою, — резко, почти вызывающе. Ксено кивает. Медленно. Почти без интереса. А потом встает. Кресло за её спиной еле слышно скрипит. Тишина натягивается, как жила. Даже лампа над головой вдруг кажется слишком яркой, слишком фокусной. Как будто вся сцена выстроена под один спектакль — без зрителей, но с актёрами, играющими на нервах. Уингфилд снимает очки и обходит Стэнли, останавливаясь за её спиной. В её движении нет ни ласки, ни напора. Только чёткое знание — как шагать, чтобы воздух дрожал. — Становится жарко, не так ли? — Это вы закрыли окно, — бросает Стэн, но голос дрожит. Её же собственное тело предаёт её. — Возможно. А возможно, это просто ваш адреналин делает кровь гуще, — шепчет Ксено, почти у уха. — Могу проверить. Хотите? Стэнли не отвечает. Губы сжаты. Зубы стиснуты. Плечи — камень. Она не знает, чего хочет. Или знает, но отказывается признать. Ксено двигается к ней — вровень. И наконец говорит: — На колени. Слово звучит мягко. Как будто не приказ. Как будто приглашение. И всё же не оставляет выбора. Стэнли разворачивается резко, лицо к лицу. Ближе уже некуда. Воздух из легких будто выбивают — одним лишь только взглядом. Черными глазами с белыми бликами от ламп — похоже на черные дыры из энциклопедий, только Стэнли никогда не находила такое красивым, однако, кажется, начала понимать, что люди находят в этом. — Что, если я откажусь? — Тогда вы уйдёте. Просто так. Как будто ничего не было. С этим жаром между рёбер. С этой мыслью в голове. С этим… желанием, которое никуда не денется. — А если… — Стэн проглатывает слюну, и только потом заканчивает. — Если я не хочу уходить? — Тогда условия я уже огласила. Молчание. Липкое. Тягучее — как карамель в банках из Дикси. И затем — как в замедленном кадре — Стэн сгибает одно колено. Потом другое. Пол дрожит под ней. Или она дрожит — уже не важно, уже не понятно. Ксено не касается её. Даже не смотрит сверху вниз. Она просто стоит рядом. И её голос — уже почти утешающий: — Хорошая девочка. А дальше как в тумане. Только голос — высокий, со взрослой хрипотцой. Шепот — приятно-липкий, не которым рассказывают сказки детям — которым записывают аудиокнигу «Пятьдесят оттенков серого». Вкрадчивые команды — которые стыдно не исполнять, не слушать, не записывать себе на подкорку, вырезая тупым ножом на черепушке. Холод плитки пробирается сквозь плотную ткань брюк. Стэн сжимает челюсть — крепко, до боли в висках. Чтобы не дрожать. Чтобы не показать. Чтобы держаться — хоть за что-то. Ксено делает шаг вбок. Лёгкий шелест ткани, еле уловимый сияж её парфюма — горячий жасмин обжигает изнутри. Она проходит вокруг — медленно, точно, не торопясь. Каждое движение — как нарочно. Как в танце. Но не для красоты. Для контроля. Уголки её губ дрожат от сдерживаемой улыбки — не злорадной, нет. Скорее… восхищённой. Будто бы она наблюдает сложный химический процесс. Или эксперимент, где объект изучения — человеческое эго. — Стэн, — произносит Ксено почти шёпотом, но в этом звуке — вес командного центра. — Если я попрошу вас остаться так на десять минут — вы выполните? — Да. — Если предположу, что вы здесь только чтобы подчиниться кому-то. Я окажусь права? — …Да. — А если скажу, что ваши попытки контролировать — не более чем способ избежать того, что вы на самом деле хотите… — Стэн задыхается. — …Вы скажете, что я не права? Тишина. Долгая. Потом — шёпот: — Нет. Не скажу. — Хорошая девочка, — снова этот тон. Как лекарство с горьким вкусом. Работает сразу. Ксено делает шаг — отходит. Отрывает присутствие. Воздух сразу — чужой. Без неё — будто стало пусто, холодно. Даже свет как будто резче. Она возвращается за стол. Берёт планшет. Открывает проект. Но перед тем, как пролистать: — Встаньте, — спокойно. — Идите домой. Вы получили то, что хотели. Но Шнайдер не встает. Разочарование разливается по грудной клетке и забивается у горла большим комом. Она не двигается. Стоит на коленях, вросшая в плитку, будто ещё немного — и проросла бы корнями. Не потому что не услышала. А потому что не смогла. — Я сказала — встаньте, — повторяет Ксено. Ни капли раздражения. Ни капли настойчивости. Только ровное, выверенное равнодушие, как формула. И вот это убивает больше всего. — А если… — голос Стэн хриплый. Сдавленный. — Если я хочу остаться? Ксено поднимает глаза. Смотрит. И этого хватает, чтобы по позвоночнику прошёл холодный ток. — Тогда вы не поняли суть. Она разворачивает планшет к себе, пролистывает страницу. Пальцы — холодные, точные. Голос — всё так же отстранён. Но внутри этого тона — что-то, от чего хочется либо сгореть, либо подчиниться. — Желание быть у ног не делает вас слабее. Но попытка превратить это в метод давления — делает глупой. Стэн сжимает кулаки. Ей хочется — возразить, зарычать, выпрямиться, отыграть. Но она… не может. Ни слова. Потому что Ксено права. Как всегда. Безжалостно. Красиво. — Вы хотели доказать, что вы не меньше меня. Что вы можете быть выше. Что в любой момент встанете и плюнете мне в лицо, если я перегну палку. Но всё это — декорации, — Уингфилд кладёт планшет на стол, теперь экраном к столешнице. — Вы остались. Потому что хотели. — Я осталась, потому что хочу вас, — говорит Стэн открыто, теперь честно, не случайно, не оговорившись. — Потому что вы запали мне в душу. Но Ксено только усмехается и прикрывает глаза рукой. — Не врите себе. Я не «запала вам в душу». Я просто стала первой, кто осадил вас, — она подходит ближе и, сложив руки на груди, поставила свой каблук на бедро Стэнли. — Первой, кто не последовал принятым установкам. А люди всегда тянутся к тому, что им непонятно. Каблук не давит. Он не причиняет боли. Просто есть. Как знак, как печать, как восклицание в конце выдоха. Он замыкает пространство, как точка в уравнении, где больше нет переменных — только результат. — И что? — хрипит Стэн, поднимая на неё глаза. — Это ведь не делает чувства менее настоящими. — Не делает, — легко соглашается Ксено. — Но объясняет, почему они возникли. А значит — позволяет не обманываться. Не строить из влечения роман. Не превращать зависимость в признание. Она чуть надавливает каблуком. Не сильно — просто напоминая, что её контроль всё ещё здесь. Что он никуда не делся. — Если вы действительно хотите меня, то вам стоит прекратить пресмыкаться. Вы ведь все-таки альфа. И это срабатывает лучше спускового крючка. Уингфилд удивлённо охает, когда её каблук грубо убирают в сторону — она бы потеряла равновесие и упала, если Стэнли резко не соскочила, взяла её за талию и не притянула к себе. Почти без усилия, почти без мысли. И Ксено не успевает среагировать — она оказывается в ловушке крепких рук, лицом к лицу со Стэн, и впервые — впервые — в её глазах мелькнуло нечто невыверенное. Не растерянность. Не страх. Но удивление. Руки у Стэнли горячие, как пульс, выбившийся из ритма, и сильные — не от грубости, а от решения. От напряжения, которое наконец прорвалось наружу. Её хватка — неумолимая, но бережная, как будто она держит что-то хрупкое, что всё это время притворялось прочным. Она чертыхается и не смотрит в чужие глаза — смотрит в район груди, где блузка взмокла и стала просвечивать. Пару движений вперед, и Ксено оказывается прижатой к дубовому столу. Она не теряет свой невозмутимости, только вскрикивает, когда её насильно усаживают на стол и укладывают на спину. Пепельные волосы растрепались по гладкой поверхности стола, губы приоткрыты, дыхание сбилось. Она могла бы приказывать. Могла бы развернуть всё в одну фразу, в один взгляд — и остановить это. Но она не говорит. Не отталкивает. Лишь смотрит на Стэн снизу вверх — пристально, почти изучающе. Как будто проверяет границы, на которые сама когда-то указала. Имеют ли эти границы хоть какой-то вес сейчас? — Вы всё ещё упрямая, — наконец произносит она, и голос звучит тише, почти шёпотом. — Только теперь знаете, чего хотите. Стэн не отвечает. В её взгляде нет больше боли или мольбы. Там — не просьба, а выбор. Осознанный. Острый. Не упрёк и не вызов — а ясность, с которой горит каждый нерв. Она тянется вперёд и касается рук Ксено, тех, что лежат на столе за головой — пальцы мягко обвивают запястья, как будто берут пульс. Ксено вздрагивает — почти незаметно, но достаточно, чтобы это стало новой точкой отсчёта. — Я не альфа, если это значит идти по головам. Я не омега, если это значит подчиняться из страха. — Голос Стэн звучит глухо, но твёрдо. — Я просто человек, который вас хочет. И который больше не собирается пресмыкаться. Она склоняется ниже — медленно, давая Ксено возможность отвернуться. Но та не двигается. Не вырывает руки. Только следит за каждым движением — будто бы между ними всё ещё идёт партия, но фигуры уже больше не подчиняются правилам. — Тогда покажите, — почти не слышно говорит Уингфилд. — Но не лгите. Ни себе, ни мне. И Стэн склоняется к её губам. Без ярости. Без борьбы. С тем же решением, с каким держала её за талию — бережно, но непреклонно. Поцелуй выходит глубоким и несуетливым, ведь это не доказательство, а признание, не стремление победить, а остаться. Ксено сначала не отвечает — ей нужно полсекунды, чтобы сдаться. Полсекунды, чтобы отпустить контроль и не рассыпаться. А потом развести ноги в стороны — позволяя Шнайдер протиснуться меж ними — и обвить ими чужие бёдра. — Наконец-то, — выдыхает она в губы Стэн. — Я вижу того, кто может брать своё. Стэнли замирает. Не от неожиданности, не от страха, а от того самого узнавания — как будто в этих словах, в этих ногах, так крепко принимающих к себе, в этих губах, шепчущих «наконец-то», все же сложилось всё уравнение, все черновики. Время теряет очертания. Только горячее дыхание, тихие, неосознанные звуки — не стоны, не слова, а что-то промежуточное, настоящее. Комната будто смягчается — тени ложатся нежнее, лампа больше не слепит. Даже плитка под ногами, казавшаяся ледяной, теперь только фон — без угрозы. Ксено не улыбается, но в её взгляде — то самое редкое выражение, которое не вымолвить: доверие, обрамлённое недоверием. Сдержанное, осторожное, но реальное. Она изучает лицо Стэн как карту, которую хочет запомнить с точностью до мельчайшей родинки. И она под Шнайдер — не слабая, не побеждённая. Скорее — раскрывшаяся. Как уравнение, которое после долгих манипуляций перестаёт быть загадкой. На Уингфилд осталась одежда — полностью. Только чашечки блузки сползли вниз, обнажив аккуратную грудь. А юбка задралась до линии талии, обнажая бледные длинные ноги, дополнительно укрытые чёрным капроном. Рука Стэн всё ещё стискивает её запястья, но вот другая, что раньше лежала на талии, медленно спустилась вниз, нащупывая ткань полупрозрачных трусиков. Ксено охнула и выгнулась в спине, когда горячие губы накрыли её сосок, а ладонь — уже влажное лоно. Пальцы смахнули полоску ткани, тут же заменяя собой. Шнайдер подняла взгляд, продолжая тщательно вылизывать грудь Уингфилд. Она хотела удостовериться — всё ли нормально? Всё ли ей нравится? Достаточно ли я хороша? И когда увидела, как краснеют бледные щёки, а тело мелко дрожит — тут же отбросила все мысли. Дыхание опалило нежную кожу длинной шеи — чуть выше надплечья. На самом видном месте. — Я могу вас пометить? — тихо шепнула Стэн, прислонясь губами к коже. На несколько секунд всё будто останавливается. Только пульс, только дыхание, только этот момент — хрупкий, как тончайшая стеклянная нить, натянутая между ними. Ксено не отвечает сразу. Не говорит ни «да», ни «нет». Её пальцы дрожат, затем чуть сжимаются, и она прижимает Стэн своими ногами чуть сильнее, заставляя встать еще ближе — движение почти ласковое, почти… бессловесное «можно». — Можешь, — отвечает она. Тихо, но ясно. Ни сомнения. Ни страха. Стэн замирает — не от неуверенности, нет. А от трепета. Как будто вот-вот шагнёт в нечто, что больше их обеих. Касание губ едва заметное, почти символическое — на коже, на дыхании, на согласии. Не для власти, не для подчинения — для присутствия. Уингфилд тихо стонет — нежно и открыто, когда Стэнли всасывает тонкую кожу губами, а затем отстраняется, напоследок проведя языком по расцветающем засосе. Это теперь её. Теперь помечено. И это лучше любых признаний в чувствах. Но тут — …всё меняется. Мерцание становится навязчивым. Как будто лампа начала моргать. Запах растворителя усиливается. Плитка под ногами вдруг пропадает. Пространство словно отдаляется, размывается. Фигура перед Стэн мерцает. Растекается, как чернила в воде. Лицо Ксено тускнеет, растворяется, словно написано на стекле и его смывает дождём. Сон заканчивается оборванкой нотой. Не по вине внешнего шума — в помещении тишина. Просто что-то в ней самой не выдерживает напряжения. Шнайдер распахивает глаза. Она вскакивает, садится, обхватывает голову руками. Всё ещё ощущает фантомный след каблука. Привкус голоса. Пульс бешеный, как будто и не просыпалась. И в этом — самое страшное: чувства остались. Даже после сна. Стэн проводит рукой по лицу, потом по затылку. Медленно встаёт, идёт к окну и распахивает его. Утро прохладное. Ветер — сырой. И она наконец может дышать. А голос Ксено звучит уже только в памяти. «Хорошая девочка». — Чёрт, — выдыхает Стэн, — Мне хана. Она поднимает глаза на часы. До защиты — сорок минут.

***

Аудитория полупустая, но напряжение — как натянутая струна. Кто-то в последний раз сверяет цифры, кто-то наспех прогоняет речь, кто-то от злости трёт виски. Стэнли стоит у стены — прямая, собранная, но с глазами, в которых всё ещё живёт её собственный сон. Как будто не до конца проснулась. В её голове — ни диплом, ни предстоящая защита, ни что-либо действительно важное. В её голове — бледная кожа, томный шёпот, пошлые чёрные чулки. Она моргнула. Один раз. Второй. Попыталась сбросить наваждение, как будто можно стереть какой-то фрагмент жизни, если просто не думать о нём. Как будто можно забыть, как чужое, пусть и не настоящее, тело дрожало под собственными руками. Как будто можно выкинуть из памяти голос, который хвалил её не за успех, не за расчёты, не за формулы — а за то, как послушно она исполняла команды. Она не собиралась влюбляться. Стэнли Шнайдер не влюбляется. Она идёт, берёт, ломает. Побеждает. Но сейчас… Сейчас она стояла у стены, держа планшет с презентацией, и ей казалось, что ладони прожигает не дисплей, а всё ещё горячая кожа Ксено. Что если она сожмёт пальцы — почувствует не стекло, а пульс. Стэнли прокручивала диалоги в своей голове — не настоящие, Уингфилд бы такого не сказала, а Стэн не осмелилась даже предположить. Не укладывается в блондинистой голове то, что она могла возжелать Ксено не как партнера на один раз — целочку-бету, красивую, декоративную, не несущую никакой ценности, — а как себе равного. Как ту, которую хочется не из-за смазливого личика, а из-за ума. Из-за железного самоконтроля. Из-за того, как Хьюстон держит взгляд, даже когда над ней возвышается альфа — больше, сильней и статей неё. Потому что именно в этом — в этой недоступной, отточенной, собранной строгости — было что-то такое, от чего у Шнайдер сносило крышу сильнее, чем от любого прикосновения. Она не влюбляется. Нет. Просто хочет видеть, как Ксено дрожит не от холода, а от неё. Как она, сжав зубы, срывается. Как теряет самообладание. Как перестаёт быть формулой — и становится порывом. За спиной кто-то говорил о коэффициентах, о статистике, о теоретической базе — как шум на заднем плане, который не имеет никакого значения. А потом — шаги. Тот самый ритм. Тот самый звук. Не быстрый. Не громкий. Просто правильный. Стэн чувствует, что это она, ещё до того, как поднимает взгляд. Точно так же, как это было во сне. Слишком уверенные шаги. Слишком аккуратная осанка. И только теперь — никаких чулок, никакой блузки. Ксено в тёмных брюках, в серой строгой водолазке, с журналом в руках и тем самым взглядом, от которого хочется либо спрятаться, либо броситься навстречу. И всё же — в реальности она другая. Не мягкая. Не шепчущая. Строгая, сдержанная. За ней — ещё двое преподавателей. Она садится за стол в подле комиссии и бросает беглый взгляд на аудиторию. И всё равно — задерживается на Стэн на долю секунды дольше. Достаточно, чтобы сердце в груди ударилось о рёбра. — Шнайдер, вы следующая. Стэн поднимается, проходит к экрану. Слайды — ясные, ровные, текст вылизан, расчёты верны. Она говорит спокойно, чётко. Вроде бы. Но где-то внутри всё ещё звучит последнее «покажите, но не лгите». И она не может забыть. Ксено смотрит внимательно. Не перебивает. Ни одной лишней эмоции. Только чуть прищуренные глаза, когда Стэн объясняет одну из нестандартных гипотез. — Интересное допущение, — тихо говорит Ксено. — Смелое. И в этом слове — не упрёк. Не подначка. Почти… намёк. Шнайдер кивает. Спокойно. — Я решила, что честность в исследовании — важнее, чем соответствие ожиданиям. Ксено на мгновение поднимает бровь. Нечто похожее на улыбку касается уголков её губ. Совсем немного. Почти невидимо. Но Стэнли чувствует это так, будто та коснулась её — как во сне. Больше она ничего не говорит. Кто-то из комиссии задает пару базовых вопросов — на них Стэнли отвечает без особого энтузиазма. Если бы эти слова говорила Ксено, то Шнайдер бы отвечала по-другому. Она не говорила «Актуальность заключается…», она бы съязвила. Она не складывала руки на груди, закрываясь от нападок самой придирчивой преподавательницы, она бы скинула планшетку в руки, обтянутые черными латексными перчатками, и выкинула нечто непозволительное: «Протрите ваши очки от спермы и прочтите ещё раз». Ей хотелось хамить. Жутко. Аж руки чесались. После сна все ощущалось острым, неправильным. Будто её прервали от чего-то важного, забрали и теперь не отдают. Но она привыкла забирать все. Если не словами — делом. Не флиртом — телом. Не интеллектуально — силой. И Ксено она тоже возьмет. Даже если придется приложить не стоящие того усилия. Даже если ей придется вывихнуть той запястья. Получив зачет, Стэн вышла из аудитории — объявили перерыв. Она было потянулась за сигаретами, но осеклась. Коридор встретил её тишиной. Холодный воздух из окон резко ударил в лицо, будто пытался отрезвить. Но в голове Стэнли всё ещё шумело — не от провала, не от усталости. От злости. На себя, на Ксено, на то, что всё произошло не так, как должно было. Четвёрка. За идеальную работу. За точность, за выводы, за допущение, на которое хватило смелости. Всё по делу. Всё логично. И всё равно — ощущалось как плевок. Она облокачивается о стену, закрывает глаза. Ладони дрожат, но не от страха. От слишком долгого напряжения, от наэлектризованного ожидания, от того, что внутри всё ещё живёт тот самый сон. И не как воспоминание, а как незавершённое действие. Как разряд, замкнувшийся не до конца. Шаги. Едва слышные, но — не чужие. — Не уходите, — говорит Ксено, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Стэн поворачивается. Медленно. Как зверь, которому не хочется снова идти на цепь. Ксено всё такая же — выверенная, острая, будто созданная из стекла и воли. Но в глазах что-то другое. Мельчайший сдвиг. Тепло, которое пытается спрятаться под привычной маской. — Вы не для этого старались, — продолжает она. — И не для такой оценки. — Значит, занизили? Уингфилд поджимает губы. Ни оправданий. Ни отговорок. — Не знаю. Я не в комиссии. Но думаю — нет. Там три мужика, и один из них, кажется, влюбился в ваш подход. Стэн смеётся. Устало. — В отличие от вас? — Я не влюбляюсь в студентов, — ровно говорит Ксено. — Но теперь я больше не ваш куратор. Она замолкает всего на секунду. Деловито складывает руки на груди и задирает носик вверх, будто хочет сбить лампы на потолке своей прической, а потом добавляет: — Формально между нами больше ничего нет. Формально больше ничего нет? Шестерёнки в голове Стэн начинают медленно прокручиваться, растирая ржавчину. Глупо моргнув, она склонила голову к плечу, но, заметив, как на чужих устах замерла улыбка — едва бесноватая, — тут же прозрела. — Свободны завтра в восемь? Я зайду. Наконец и на её собственных губах появляется ухмылка — неровная, будто неуверенная. Уингфилд же перед ней — маленькая, аккуратная, на голову ниже — наконец смеётся. Прикрывает рот рукой и отворачивается. Чуть приглушённо, почти не по-настоящему, но — смеётся. И от этого у Стэн сжимается что-то под рёбрами, и на миг мир снова становится живым. — Я имела в виду, что могла бы помочь вам с апелляцией, — она выпрямляется и смахивает невидимую слезинку с глаз — словно слова Стэн её действительно рассмешили. — Но даже так не могу не восхититься вашей способностью… Перетасовать контекст в свою пользу. — Привычка, — пожимает плечами Стэнли. Они стоят так — посреди пустого коридора, где флуоресцентный свет делает кожу чуть бледнее, а голос — тише. Мимо кто-то проходит, но не задерживается. Пространство будто бы вырезано из общего времени, выстроено только для них двоих. Где можно говорить честно. Или почти честно. Ксено смотрит на неё внимательно. Не с вызовом — с интересом. Как на новую задачу. Или как на возвращённую ошибку, в которой теперь нужно разглядеть что-то большее. — Значит, восемь. У ворот академии, — произносит она. — Не опаздывайте. Я не люблю ждать. — А вы пробовали не приказывать? — парирует Стэн, чуть жёстче, чем намеревалась. Но взгляд не отводит. Хьюстон на миг опускает глаза. Поднимает обратно. Чуть задирает подбородок. Становится ближе. Так, что остаётся один шаг, одно колебание воздуха. — А вы пробовали не делать вид, что вам это не нравится? Она разворачивается — и уходит. Без оглядки. Без театра. Только каблуки по плитке, остро и чётко,. Стэн остаётся. На долю секунды. Потом — выдыхает. Чуть прикусывает губу и смотрит на время. Завтра в восемь. Ей плевать, будет ли ливень или шторм. Она будет там.