Холст

Первое, что попытался сделать Версо, когда очнулся в который уже раз — это убиться. Нет, не так, сначала он сбежал. Из особняка, из своей комнаты, в которой ничего не изменилось за все эти субъективные шестьдесят с лишним лет. Захлопнул за собой дверь, закашлялся от рванувшего в легкие морозного воздуха и обессиленно привалился к теплому тканевому боку Эскье. Друг только курлыкнул что-то мягкое, обхватил Версо огромными руками, помогая забраться себе на спину, поднялся в воздух, беря курс к горному перевалу, и у Версо мелькнула мысль — спрыгнуть, когда они будут над ущельем. Несколько секунд полета, вспышка и он останется лежать там серой куклой из хромы, выцветшей картинкой, которой всегда и являлся. Шанс был, Алисия ведь не могла предполагать, что это будет его первым решением, может и не «наградила» его снова бессмертием. Но его нес Эскье, который тоже устал терять друзей и Версо решил не травмировать старого друга, позволив тому донести его до Вокзала. Нашел в себе силы чинно раскланяться с ним и пожалеть удачного пути в Люмьер за Моноко. Проводил взглядом пухлую фигуру и, выменяв у Грандисов вина на пару блестяшек, пошел искать скалу повыше. Сидя на краю, опустошил бутыль, обругал в пустоту расщелины дурочку-сестру, а потом прыгнул вниз. Что ж, Алисия весьма тщательно подошла к его восстановлению на Холсте. Стоило отдать сестрице должное. Умереть ему не удалось… лежа на камнях, переломанный во всех местах, где только можно, Версо признал в очередной раз — быстрые, простые решения это не его. Оставалось надеяться, что он восстановится быстрее, чем его кто-то найдет… ну кто-то кроме Моноко. Моноко его и не в таких видах видел и не из таких ущелий вытаскивал. Отчего-то стало легче. Здесь в одиночестве каньона, лежа на камнях и снегу, он даже почти не чувствовал боли, когда не думал о ней. Перед полуприкрытыми веками мерцали частички хромы, поднимаясь вверх, а глаза закрывались сами собой, усталость разума брала верх. И через секунду все поглотила тьма. — Не хочешь в город? — Нет. Версо слышит собственный голос впервые за несколько месяцев. Он хриплый, отвыкший. А сам Версо способен без кашля отвечать лишь односложно. Впрочем, это ему не мешает. Говорить и вовсе не хочется. Он сейчас плохо ориентируется во времени. Совсем. — Тогда хорошо, что я заглянул на лесопилку по дороге, раз ты все еще предашься унынию. Но сани разбирать будешь сам, тащить дрова через перевал далеко не так весело, как могло бы показаться. — Спасибо, Моноко. — Плату беру дуэлью. Версо только кивнул. Дуэль так дуэль. Когда-нибудь точно, все сразу за раз. Бросил взгляд за стекло. За окном небольшого домика в привокзальной части города, что уцелел после Разлома, действительно стояли огромные сани, явно одолженные у Грандисов, полные дров. Конечно, обогревать дом было легко и с помощью устройств хромы, но живой огонь в камине позволял ненадолго забыть, что этот мир… зависит от прихоти сентиментальной девчонки, которая угробит себя в этой идеальной иллюзии. А после все, что она так тщательно хранила, все равно покатится в бездну. Версо знал, в нем говорят обида, боль и усталость, бессилие, в конце концов, но где он не был прав? Хотя бы наполовину. Он сам когда-то был Художником. Нет, не он, а тот, чья память терзает его разум с момента, как он себя осознал. Чьи непрошеные чувства, ощущаемые такими своими, такими живыми, причинили ему столько боли, что единственным видимым и доступным выходом было небытие. И все же он не злился. Не мог злиться на Алисию за ее решение, ведь так ее любил, так желал ей счастья, но и видеть ее сейчас было выше его сил. Благо она, кажется, это понимала. Ведь кроме Моноко сейчас его никто не навещал. Просто… Версо не знал, что делать дальше. Раньше у него была цель. Наследие осколка души того, кто написал Холст этого мира. Желание лучшего для его семьи, чем бесконечное горе, и покоя для себя, того, кто никогда больше к ним не вернется. У Версо не было воспоминаний того периода, когда не он погиб, только оговорки любимой, но не его матери, но был уверен, что жертва того стоила. Его семья стоила всего. Даже Ренуар, будь он неладен. Даже если он почти, как тот, которого написала мать. А она, если верить Алисии… весьма сгустила краски. Огонь, который развел Моноко, использовав ветки из собственной вязанки, был ярким — оранжевым. Шерсть на его крепких дубовых предплечьях щекотала кожу, когда Моноко вел его к камину. Версо послушно уселся в кресло, завороженно глядя на пляшущий огонь, жар которого мгновенно согрел дрожащие пальцы. Наверное все же стоило завтра заняться дровами. Разобрать сани, заполнить поленницу в пристройке. Моноко гремел чем-то в кухне, Версо смотрел на огонь, щурился от жара — такого реального, что мелькнула мысль сунуться в огонь руками, а может и всем собой, и думал о том, что цель он потерял. Кто он против желаний Художницы? Всего лишь картинка, зависящая от чужой милости. Пятно краски не способное даже быть стертым по собственному желанию. Теперь у него не было не только сил, но и цели, дававшей ему определенность, даже если определенность эта была в окончании собственной истории. Даже если мир вокруг жил, Версо не чувствовал в себе сил жить тоже. В первые дни он еще старался. Потому что Моноко не отходил от него ни на шаг — они привели выбранный дом с видом на долину и Вокзал, в относительный порядок. Почистили ближайшие пути от невронов, но у Моноко тоже были свои обязанности, которыми он не мог пренебречь надолго, а оставшись в одиночестве, Версо терял счет времени, забывал то спать, то есть, да и приводить себя в порядок тоже. В конце концов, он был лишь нарисованным пятном на Холсте, ему не нужна была еда и прочие жизненные блага, даже если он мог ими пользоваться. Иногда он даже не сдвигался со своего кресла сутками, пялясь в бледный огонь хромы и пробуждаясь только от грохота сходящих с вершин скал снежных шапок. — Пей. В ладони ткнулось горячее. Версо опустил взгляд. Чашка, которую ему вручил Моноко, дымилась пряным ароматом вина со специями и фруктами. Он машинально глотнул. Давно-давно забытый вкус растекся по языку. Этих ингредиентов в этом доме не водилось никогда, неоткуда было здесь взять апельсиновую цедру и вишневые молодые веточки. Моноко принес с собой? Версо не видел, чтобы друг в этот раз нес что-то кроме хвороста на своей спине. Да и за окном было темно, но Моноко ведь пришел с утра? Версо огляделся. Во дворе больше не было видно саней с дровами, в коридоре появился шкаф и набитые чем-то мешки, а у окна образовались столик и еще два кресла. Версо вернул взгляд к камину. У того находилась стойка, которой раньше тоже не было, а инструменты в ней были новыми и отполированными, еще там же обнаружились меха для огня, которых раньше в доме он не замечал. У самого камина обнаружилась витражная решетка, а сам Версо… был переодет в домашнее, в те вещи, которые он смутно помнил, водились в его шкафу еще в особняке. Страх прошил спину мерзлой дрожью. Происходило то, чего он боялся? Неужели… Алисия наигралась в свой идеальный мир? Или, она просто выполняла обещание данное Ренуару? А теперь ее не пускали обратно? Это бы привело только к новым обидам и непониманиям в их… в ее семье. Обесценило ее выбор. Ее победу. Без Художника Холст мог жить сам, не меняться, но жить, однако Версо знал, без вливания Хромы у них было бы несколько субъективных лет, от пары до десятка, прежде чем мир бы начал замирать во времени, пока не остановился бы совсем. Однако во времени проваливался Версо, а не мир вокруг. Вещи рядом менялись, Моноко все так же навещал его и Версо помнил грохот с платформ и зданий Вокзала, когда Грандисы занимались… чем бы они там не занимались. Паника улеглась так же быстро, как и всколыхнулась. Нет. Дело было в другом, Мир вокруг жил… это сам Версо отказывался от этого. Терялся во времени, отрицая человеческое, то, что делает жизнь жизнью. — Сколько? Голос хрипел еще сильнее. Да, раньше при попытке говорить горло не продирало сухим скрежетанием. -Вообще или с прошлого раза? — Ответил Моноко. Версо уловил в его голосе беспокойство и тонкую, заслуженную ноту укоризны. — Я навещал тебя пару месяцев назад, потом уходил, вождиня хотела меня видеть, потом снова навещал. Так и до этого было много-много раз. Для Моноко, как для жестраля, время тоже не имело особого смысла, тем более в окрестностях Вокзала, где была вечная зима. Так что он мог годами периодически захаживать к Версо, чтобы присмотреть, пока тот сидел, провалившись в пустоту. — Спасибо. — Тебе было нужно отдохнуть. — Серьезно сказал тот. И с поддразнивающей усмешкой в голосе добавил. — Отдохнул? Версо скосил взгляд на его маску, за которой слышалось дружеское ехидство. Допил глинтвейн в три больших глотка, чувствуя, как тепло пробегает по пищеводу, распространяя жар по венам. Захотелось… просто уснуть. Нормально. По-человечески. Не в кресле, как сломанная по шарнирам кукла. В кровати, головой на подушке под тяжелым одеялом, в тишине и темноте. Но только для того, чтобы проснуться снова. Встать, когда рассветет, приготовить завтрак, размяться на заднем дворе, разгоняя кровь. Почувствовать себя живым. — О, так вот как действует горячий алкоголь на людей. Сильнее, чем обычный. Моноко аккуратно подхватил его под лопатками, помогая держаться на ногах, когда Версо встал с кресла и его повело. То ли от долгой неподвижности, то ли от горячего вина. А может от всего и сразу, включая недавние мысли. — Что ты туда добавил? Моноко пожал плечами. — Сиэль собирала мешочек, который я высыпал в вино. Сказала, что это рецепт ее мужа. Он сварил такой на их первое свидание. — Понятно, почему так сбивает с ног. — Усмехнулся Версо, падая на кровать, которой, кажется, не пользовался с самого вселения. — У Сиэль не было ни шанса перед этим парнем. — Нужно будет ее поблагодарить. — Скрипнул Моноко, накрывая Версо одеялом и садясь рядом с кроватью. — Спи. Я посторожу. Но помни, утром я жду, что ты отдашь часть накопившегося долга. — Дуэль или драка? — Версо поднял руку, ласково толкнул Моноко в плечо, царапнул ногтями гладкую поверхность. Моноко был создан из дерева, но это не мешало ему ощущать прикосновений. Версо знал это, он ведь когда-то его таким нарисовал. — Драка, конечно. — Фыркнул тот, подставляя предплечье под почесушки. — Тебе нужно вернуться в форму. Дуэль это по правилам, а вот драка… — Драка, значит драка. — Согласился Версо. Прищурил слипающиеся глаза. — Только потом не жалуйся, что проиграл. Что ответил ему Моноко, Версо уже не слышал. Он спал. Проснулся Версо от гудка паровоза, накрыл голову подушкой, спасаясь от отраженного в скалах звука, а осознав, ошарашенно сел в постели. Откуда? После той ночи в которую он, наконец, от души выспался и утра в которое Моноко стребовал с него чуть ли не треть долга с горкой за раз, Версо больше не проводил свои вечера в кресле, забываясь в безвременье. Он вернулся в некий ритм прошлого, привычный по всем предыдущим номерным годам. Конечно, Версо бы больше ни ногой не ступил в особняк, совершенно не хотел встречаться с творениями матери — людьми, но все же… как бы не исказило этот холст его семейство — он все еще был им любим. Иначе и быть не могло. Поэтому он отправился путешествовать. Этот мир все еще мог его удивить — память, доставшаяся ему от осколка души не была такой уж полной, как хотелось бы Алисии и матери. Версо прекрасно сознавал, кто он есть, даже если когда-то хотел обратного. Незнание — счастье. Поэтому изучать то, что когда-то было нарисовано им же, откликалось смутным радостным узнаванием внутри, было облегчением. Если, конечно, не думать о том, что все это жило взаймы. Первым делом он вычистил от остатков невронов горы вокруг — без поддержки Ренуара те едва ли были достойными соперниками, как бы Клеа не изощрялась, когда рисовала их, вдыхая грубое подобие жизни в своей попытке помочь отцу. Версо… наверное бы не отказался сейчас поговорить с ней. Она — единственная из семьи, кого бы он искренне хотел увидеть. Клеа — всегда была более чем рациональна. Ее забота граничила с контролем, картины больше напоминали чертежи, а холодность правдивости часто окунала собеседникам ведро ледяной воды на голову. Освежающий и бодрящий опыт. Вот только Клеа была бы последней, кто хотел бы увидеть Версо. Последней, кто сунулся бы в испорченную, перекореженную трагедией семьи картину снова, мазки, на холсте которой, были росписью в малодушии и неспособности верить друг дугу, поддерживать друг друга, от их семьи. Он нее ее брат. Для нее он картинка — неудачная копия, созданная матерью в попытках забыться в сладких воспоминаниях о прошлом. Не то, чтобы Клеа была не права. И Версо это знал. Поэтому он просто шел тем же путем, что и годы до этого. Сражался, погибал, поднимался снова, искал пути… но всегда возвращался к Вокзалу. Как и в этот раз. Гудок повторился и еще раз и еще. Вибрация движения по стенам дома, гул металла об металл, все то, чего на этом Вокзале не слышали чертовски давно, можно сказать — никогда. Не то, чтобы Версо было любопытно, но он все же поднялся с кровати, стащил со спинки стула меховой халат, дошатался до кухни, чтобы повесить чайник над очагом, чтобы умыться хватало и смоченного в кипятке полотенца, в раздумьях он заварил себе сбор из местных ягод… а потом в дверь постучали. Версо жил один. Грандисы к нему не ходили, а Моноко никогда бы не стал стучать. Дом Версо был и его домом. У Моноко никогда не было необходимости в подобных церемониях. Тогда кто? — Версо я знаю, что ты дома! Камин еще дымит, открывай! Голос был Версо знаком. Яркий, с грассирующими нотами дружеского поддразнивания. Голос Сиэль. У двери Версо оказался как-то слишком быстро, но ладонь зависла над ручкой, пальцы нервно подрагивали, когда он повернул механизм. Сиэль куталась в меховой плащ, переступая с ноги на ногу в волнении, на улице сегодня не было слишком уж холодно, чтобы так трястись, но на лице ее округлом в обрамлении капюшона читалась яркая улыбка, искренняя, какой улыбалась всегда только она. — Версо! От Сиэль шло мерное тепло, а хватка ее объятий осталась все такой же знакомо крепкой. Они стоят так, может, пару минут. Версо судорожно цепляется за мех ее одежды, панически желая оказаться как можно дальше и одновременно простоять так, как можно дольше. Он терпеть не мог людей, город которых мать из прихоти своей добавила на Холст, но как же он был к некоторым из них привязан. Версо посетил могилы каждого из них, кто погиб в своем путешествии, даже могилы тех, кто пал от его собственной руки. — Мам, это дядя Версо? Версо пораженно обратил взгляд вниз. В шоке от встречи с Сиэль, глядя лишь в ее лицо он не обратил внимания… девочка лет четырех, укутанная в меха так, что напоминала снежный шарик, смотрела на него глазами своей матери. И Версо внезапно ощутил ход времени. Его безжалостную силу, что ранее задевала по касательной. Теперь она окатила его, как лавина, сошедшая с гор, погребла под реальностью своей. Время действительно шло. Мир действительно менялся. Сиэль действительно пришла. С дочерью. Да.