House

Дом семьи Ли располагался на окраине Сеула — огромный, в классическом стиле, с большими окнами, высокими потолками, винтовыми лестницами и мягким золотым светом, льющимся из люстр. В холле — мраморный пол, в каждой комнате — аромат свежих цветов, которые ежедневно меняли слуги.  Это было место, где рос Чонвон — младший сын семьи. Здесь было слишком тихо, слишком чисто, и слишком дорого пахло. Дом напоминал музей, где любая эмоция могла оставить след. Он всегда чувствовал себя немного чужим. Чонвон только что вернулся с университета. День был утомительным, он с трудом заставил себя прийти на ужин. Ему недавно исполнился 21 — маленький праздник прошёл скромно, только с папой и Хисыном. Отец, как всегда, не пришёл. Огромная столовая наполнялась запахом свежих блюд, фарфоровая посуда звенела при каждом движении. За длинным столом сидела вся семья.Чонвон сидел рядом с папой — Ли Дохёном, добрым, мягким омегой, у которого были такие же, как у него, тёплые глаза. Напротив — его брат Хисын, альфа, гордость отца. А во главе стола — сам Ли Ёнсу, глава дома и компании “Lee Group”. Его взгляд всегда был спокойным, но холодным, будто он видел сквозь людей. Воцарилась тишина, прерываемая только звоном приборов. Затем отец начал говорить: — Хисын, я горжусь тобой мой сын. Ты блестяще справился с переговорами с японскими инвесторами. “ParkHwan Holdings”остались довольны. Хисын кивнул, скромно: — Спасибо, отец. — Ты — моя гордость. Ты идешь правильным путём. Чонвон отвёл взгляд. Он никогда не участвовал в делах семьи, его мир был далёк от акций, бизнес-ланчей и костюмов по мерке. Иногда он чувствовал вину за это. А иногда — облегчение. Отец поставил чашку на блюдце. Звук эхом прошёлся по столу. — И раз уж мы о ParkHwan Holdings, — продолжил Ёнсу. — Есть ещё одна важная новость.  Отец перевёл взгляд на Чонвона. Тот сразу почувствовал себя неуютно. Нечто нехорошее нависло над столом. —Через три недели в нашей семье состоится свадьба. Чонвон, ты выйдешь замуж за Пак Чонсона. Это необходимо для будущего нашей компании и… -не договорил Ёнсу. — Что?.. — голос Чонвона стал хриплым и одновременно резким.— Я… что?  Хисын застыл, не в силах поверить своим ушам. Вилка выпала из его руки и с глухим стуком упала на фарфоровую тарелку. Он медленно повернул голову к отцу, будто надеясь, что ослышался. Но суровое, хладнокровное лицо главы семьи не оставляло сомнений — он сказал это всерьёз. — Что?.. — выдохнул он, в первый раз за долгое время утратив контроль. — Отец, вы… вы серьёзно? Он резко поднялся из-за стола, стул громко заскрипел по мраморному полу. В груди будто что-то сжалось, когда он посмотрел на младшего брата. Чонвон сидел, бледный, словно всё в нём рухнуло в один миг. — Он ещё ребёнок! Ему только 21, он учится, он даже не… — Хисын оборвался, пытаясь сдержать гнев. — Вы не можете вот так просто…назначить ему мужа. — Это не обсуждается, — спокойно отрезал отец.— Это союз,  Чонсон — альфа, уважаемый, статный и надёжный. Его семья — мощный партнёр. Ты и сам должен это понимать как будущий наследник. А Чонвон омега,это его долг. — холодно и твердо заявил глава семьи.  Чонвон замер, будто его ударили. Его грудь сжалась от боли, которую он никак не мог ожидать услышать за обычным семейным ужином. Он вскинул глаза на отца, губы дрожали, пальцы сжались в кулаки. — Долг? — сорвалось с его губ, голос дрогнул, но стал громче. — Мой долг — пожертвовать собой, потому что я омега?! Он встал так резко, что стул с грохотом отлетел назад. На глазах выступили слёзы — не от слабости, от ярости, обиды, унижения. — Я человек, а не фигура в вашем бизнесе! Я еще молод для этого, я хотел жить своей жизнью, я… — он тяжело вдохнул, пытаясь сдержать себя. — Я даже не знаю, кто такой этот ваш Чонсон! И вы хотите, чтобы я… вышел за него?! Впервые в жизни он поднял голос на отца — того, кого всегда уважал, боялся, жаждал признания. — Это не союз. Это приговор, — прошептал он уже тише, но с леденящим отчаянием в голосе. — И вы подписали его за меня. Он обвёл взглядом отца, брата, папу стол, на котором ещё минуту назад стояла еда, но теперь всё казалось чужим. В доме стало тесно — как будто стены давили, воздух стал вязким, а тишина гудела в ушах. Он развернулся, не дожидаясь ответа.  Его шаги эхом отдавались по мраморному полу, и каждый был как удар — глухой, решительный, отдалённый.Поднимаясь по лестнице, он держался за перила, будто боялся, что ноги подломятся. Его комната была в конце длинного коридора — светлого, безупречно чистого, но сейчас он казался ему бесконечным, как путь к клетке. Дверь он прикрыл за собой не хлопком, а сдержанным щелчком. Тихо. Почти обречённо. Только оказавшись один, он позволил себе выдохнуть. Медленно, глубоко. Губы дрожали. Плечи ссутулились. Он опустился на кровать, не раздеваясь, и сжал руками виски, будто пытался остановить бурю мыслей, разрывающую голову. Его сердце билось срывающимся ритмом, а внутри словно что-то рвалось — детство, свобода, его будущее. И в этой тишине его слова, сказанные внизу, эхом отозвались в памяти: «Это не союз. Это приговор.» Комната была такой же, как всегда — просторной, светлой, с идеально расставленными книгами, мягкими подушками, белыми шторами. Но теперь она казалась слишком холодной, слишком чужой. Как и вся его жизнь. Чонвон сидел на краю кровати, уставившись в одну точку — на пустую стену напротив. Он не двигался, только дыхание становилось всё более прерывистым, и в груди нарастало давление, будто в ней надували воздушный шар, которому вот-вот суждено лопнуть. Он сжал руками колени, опустив голову. Пальцы сжались в ткань брюк. Губы задрожали первыми. Потом — подбородок. — Почему я? — едва слышно, как будто сам себе, прошептал он. — За что?.. Голос предательски дрогнул, и этого было достаточно. Сначала тихо. Едва слышно. Как будто боялся быть услышанным в доме, где за тебя уже всё решили. Слёзы выступили на глазах — горячие, тяжёлые. Они стекали по щекам, пропитывая ворот рубашки. Он закрыл лицо ладонями, уже не в силах сдерживаться. Всё вырвалось наружу — унижение, страх, растерянность, злость, отчаяние. Всё, что так старательно прятал за ровным тоном и прямой спиной за ужином. — Я даже… я не знаю его, — всхлип. — Я не хочу… Комната эхом отзывалась его рыданиями. Он плакал, как ребёнок. Беззвучно вжимаясь в подушку, согнувшись в себе. Казалось, весь дом дышит вместе с ним, с его болью. Он не знал, как жить дальше. Не знал, как смотреть в глаза отцу. Как смириться. Как быть «должным». Он просто был Чонвоном. Парнем, который любил книги, языки, мечтал когда-нибудь уехать по обмену в Лондон. Парнем, которому только исполнился двадцать один. Омегой, которого никто не спросил. И в ту ночь он впервые почувствовал себя по-настоящему одиноким.                                  

***

Тяжёлая дверь, массивный дубовый стол, полки с документами и старыми фотографиями. В комнате пахло кожей, кофе и строгостью. Здесь всегда было тихо — неуютно тихо. Хисын вошёл без стука. Глаза — в гневе, губы сжаты в тонкую линию. Он молчал, пока отец, сидевший за столом, спокойно подписывал бумаги, будто его младший сын только что не выбежал с ужина в слезах. — Ты серьёзно? — выдохнул Хисын. — Ты на полном серьёзе решил отдать Чонвона в брак без его согласия? Отец поднял глаза, спокойно. — Хисын. Не начинай. — Не начинай?! Ты слышал его?! Он в ужасе! Он никогда даже не встречал этого альфу! Ты решил его судьбу, как будто он — какой-то вещь ! Ли Ёнсу положил ручку и откинулся на спинку кресла. — Это не обсуждается. Соглашение уже подписано. Ты прекрасно знаешь, что союз с “ParkHwan Holdings” откроет нам новый рынок. Это шаг вперёд. — За счёт моего брата? — За счёт долга, который он обязан исполнить. Он — омега. Ты — альфа. У каждого своя роль. Ты управляешь бизнесом, он укрепляет позиции семьи. Всё просто. — Это твои правила, отец. Не наши. Чонвон — личность. Он живой человек, не политическая монета! — Ты слишком эмоционален. Это мешает тебе мыслить стратегически. Хисын сделал шаг ближе. Его голос стал жёстче: — Мне плевать на стратегию, если она калечит моего брата. Он никогда не хотел быть частью этой системы. Он просто учится. Он любит читать книги, ходить в библиотеку, изучать языки. Почему ты никогда не пытался понять его? — Потому что я не обязан понимать. Я обязан защищать семью. И это — защита. Мы давно знали, что этот брак будет полезен. Я просто выбрал подходящее время. — То есть ты всё это время знал?! — Хисын сжал кулаки. — Ты молчал, смотрел, как он улыбается, строит свою жизнь — и просто ждал момента, чтобы разрушить её? Отец поднялся. — Ты забылся. — Нет. Я наконец говорю то, что думаю. — Тогда говори. До конца. — Ёнсу сделал шаг к нему. — Что ты предлагаешь? — Остановить это. Отменить свадьбу. Позволить Чонвону самому выбрать, с кем жить. Когда. И если вообще. Молчание. Несколько секунд — тишины, как перед бурей. — Это не обсуждается, — повторил Ёнсу тихо. — Он сделает то, что должен. И ты, как старший альфа, поддержишь решение семьи. — Я не буду молчать, — сказал Хисын. — Даже если ты вычеркнешь меня. Я буду рядом с Чонвоном. Не позволю ему сломаться. — Тогда ты выбрал сторону. Надеюсь, ты готов жить с последствиями. Хисын развернулся. — Лучше жить с ними… чем с пустотой совести. Он вышел, оставив отца в тени большого кабинета. За дверью он выдохнул — тяжело, глубоко. Он знал: это только начало.

***

— Чонвон, — тихо позвал Хисын, постучав в дверь. Тишина. Ни единого звука в ответ, даже дыхания. Только глухое напряжение за деревянной перегородкой. Он приоткрыл дверь. Комната тонула в темноте. Лунный свет из окна едва касался пола, мягко очерчивая хрупкую, сгорбленную фигуру, сидящую на полу у самого окна. Чонвон обнимал колени, его голова была опущена, волосы падали на лицо. Плечи мелко дрожали. Он даже не обернулся. — Вони… — прошептал Хисын и закрыл за собой дверь. Он осторожно подошёл, опустился на пол рядом, стараясь не спугнуть. Воздух в комнате был тяжёлый — пропитан слезами, молчаливым отчаянием и болью, которую невозможно выразить словами. — Прости, — голос Хисына сорвался. — Прости, что не смог остановить его раньше. Я правда… не знал. Медленно, будто с огромным усилием, Чонвон приподнял голову. Его глаза были покрасневшими, опухшими, ресницы склеились от слёз. Он смотрел в брата — с таким выражением, что у Хисына сжалось сердце. — Ты… правда не знал? — сорвалось с губ Чонвона. — Как ты мог не знать?! Ты же рядом с ним! Ты — наследник, ты должен был… должен был ЗНАТЬ! — Я бы никогда… — начал Хисын, но замолчал. Голос предал его. — НИКОГДА? — голос Чонвона задрожал, срываясь на крик. — А теперь что? Что толку? Они уже решили. Они даже не спросили меня! Даже НЕ СПРОСИЛИ! — он ударил кулаками по полу. — Как будто я — никто… как будто меня просто можно… — он захлебнулся воздухом, — продать! Слёзы хлынули с новой силой. Он вжал лицо в ладони, дыхание стало прерывистым, почти паническим. Хисын бросился к нему, хотел обнять, но как только руки коснулись его плеч, Чонвон с рыком оттолкнул его. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — завопил он, глядя на брата сквозь слёзы. — Ты — один из них. Ты тоже часть этой грязной сделки! — Нет, нет, Вони, послушай меня… — Хисын снова потянулся к нему, но Чонвон с яростью стал колотить кулачками по его груди. — Зачем… ЗАЧЕМ ТЫ МНЕ?! — кричал он, слабо, но настойчиво ударяя его плечи, грудь, — Ты всегда был рядом… а теперь… просто… стоишь здесь и ничего не можешь изменить! Хисын обнял его, несмотря на удары. Не выдержал. Запах брата — такой родной, но пропитанный страхом и ненавистью — врезался в сердце. Он вцепился в Чонвона, как будто только так мог удержать его от распада. — Прости… пожалуйста… прости… — прошептал он, закрыв глаза, сдерживая слёзы. — Я не знаю, как это исправить. Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности. Счастлив. Жив… Чонвон сдался. Обессиленно опустил кулачки, затрясся в рыданиях. Хисын почувствовал, как невыносимая боль поднимается где-то глубоко внутри, вырываясь наружу беззвучным криком. Он хотел выть. От бессилия. От того, что не может спасти того, кого любит больше жизни

***

Утро было серым. Солнце слабо пробивалось сквозь тяжёлые шторы. Комната тонула в полумраке. Чонвон открыл глаза и сразу почувствовал жжение — отёкшие веки, сухость на щеках. Всё тело ныло, как будто он не спал, а просто валялся в обмороке. Он медленно сел на кровати, обнял себя за плечи. Хотелось вернуться во вчерашний день — до того ужина, до тех слов. «Через три недели в нашей семье состоится свадьба. Чонвон, ты выйдешь замуж за Пак Чонсона.» Голос отца всё ещё звучал в голове, как приговор.Он помнил, как пытался не заплакать прямо за столом. Притворился, что устал, подпер щеку рукой. Но внутри всё рушилось. Чонвон встал. Ноги дрожали, и каждый шаг казался мучением. Он подошёл к зеркалу — и вздрогнул. Под глазами темные круги, губы сухие, глаза покрасневшие и опухшие. Он выглядел так, будто всю ночь рыдал.Так и было.Он кое-как привёл себя в порядок, умылся ледяной водой, накинул мягкий домашний кардиган и вышел из комнаты.С первой ступеньки он услышал шум. Дом ожил. Цветочные коробки, тканевые каталоги, громкие голоса — суета, как на рынке.В доме пахло свежим кофе, тёплой выпечкой… и чем-то чужим. Чонвон медленно спустился с лестницы и остановился на повороте. Внизу, в просторной гостиной, собрались несколько людей. Кто-то из персонала приносил чай, кто-то раскладывал какие то бумаги и журналы на кофейном столике. Среди всех выделялся незнакомый мужчина-омега. Высокий, элегантный, сдержанный. На нём был дорогой серо-голубой костюм, волосы аккуратно зачёсаны назад. Чонвон нахмурился. Он не знал этого мужчину. И только когда один из помощников, проходя мимо, шепнул другому: — Папа Пак Чонсона прибыл лично… — Чонвон понял. Всё внутри у него сжалось.Этот человек — папа того самого альфы, за которого его принудительно выдают замуж. Что-то внутри рухнуло с глухим звуком. Он сделал шаг назад — и побежал вверх, обратно в свою комнату, туда, где ещё можно было спрятаться. Он захлопнул за собой дверь, прислонился к ней спиной и медленно опустился на пол. Тихо. Только глухой стук сердца в ушах. Только тень чужого лица перед глазами.Папа. Его папа… сидел внизу и спокойно разговаривал с папой того альфы. Словно это был не он. Не его сын. Словно он — просто часть какого-то плана, которого никто даже не собирался спрашивать. Чонвон прикрыл глаза. Слёзы подступили снова — горячие, колючие, тяжёлые. «Он знал, что я дома. Знал, что я всё слышу. И даже не вышел. Даже не позвал. Просто сидел и улыбался…» Как он мог? Как мог человек, который учил его завязывать шнурки, который носил его на плечах, когда он уставал на прогулке… как он мог просто спокойно обсуждать, с кем его сын должен жить всю оставшуюся жизнь?«Он же мне когда-то пел колыбельные. Обнимал, когда мне снились кошмары. А теперь — просто сидит внизу и делает вид, будто всё нормально…» Чонвон судорожно выдохнул, прикрыл лицо руками. Ладони дрожали.«Я даже не знаю этого Чонсона. Никогда не слышал о нём. А папа уже решил, что я буду с ним. Просто… будто я — игрушка, которую можно отдать в другие руки.» Он встал, шатаясь, будто ноги ослабли. Подошёл к зеркалу.В отражении — растерянный парень с опухшими глазами и сжатыми губами. «Я — его сын. Я человек, а не вещь. Почему он этого не видит?..»Он уткнулся лбом в прохладное стекло. Ноги дрожали, будто подкашивались. «Как ты мог так со мной поступить, папа?.. Как будто я не живой… Как будто у меня нет чувств, желаний, стремлении.»

***

Утро в здании корпорации “ParkHwan Holdings” начиналось с привычной суеты: сотрудники торопливо шагали по коридорам, на ходу просматривая документы, ассистенты несли кофе, а секретари переговаривались по гарнитурам. Но как только в стеклянных дверях холла появился высокий силуэт мужчины в черном костюме, время будто на миг замерло. — Доброе утро, Господин Пак! — раздались приветствия с разных сторон. — Доброе утро, директор Пак. — Рад видеть вас снова, сэр. Он шел ровно, уверенно, слегка кивая в ответ каждому, кто обращался к нему. Его походка была размеренной, без спешки, но чувствовалась внутренняя энергия — властная, холодная. Темные пряди волос аккуратно уложены, на лице — безупречно выдержанное выражение спокойствия и достоинства. Глаза — темные, лишенные тепла. Именно этот взгляд чаще всего пугал новичков. Для многих Чонсон был воплощением идеального наследника: дисциплинированный, образованный, жесткий, гениальный.Но за этой внешней бронёй скрывался человек с другой природой. Тот, кто уже давно устал соответствовать образу «безупречного сына», кто не верил в искренность комплиментов и презирал игру в идеалы. Он не был жестоким — просто давно разучился доверять. Потому вместо тепла он выбирал контроль. Его кабинет находился на верхнем этаже. Как только за его спиной закрылась дверь, он скинул пиджак на спинку кресла, закатал рукава рубашки и сел за массивный письменный стол. В папке перед ним лежали отчёты, он начал читать — сосредоточенно, без единой лишней эмоции. Работал с точностью машины: четко, быстро, хладнокровно. Прошел час. Раздался короткий стук, и не дожидаясь ответа, в кабинет вошел его отец — председатель компании. Мужчина солидного возраста, с прямой спиной и жестким взглядом. — Нам нужно поговорить, — сказал он без лишних прелюдий. Чонсон отложил ручку, откинулся в кресле и поднял глаза. — О чём? — Мы договорились о браке. Ты женишься. Чонсон сжал челюсть. — …Что? — Я нашёл тебе супруга. Младший сын Ли Ёнсу. Омега, с хорошим воспитанием, из семьи с безупречной репутацией. Их компания нуждается в партнёре, а нам не помешает усиление на южном рынке. Это — идеальный союз. — Ты шутишь? — в голосе Чонсона не было ни капли веселья. — Абсолютно серьёзен. Сделка почти заключена. Осталось твоё согласие. Чонсон поднялся, пройдясь по кабинету. Он был зол, но не кипел — это была сдержанная, холодная злость. — Ты знаешь моё отношение к браку. Я не хочу связывать себя ни с кем. Мне не нужен омега. — Ты не ребёнок, Чонсон. Ты Альфа, наследник. Стабильность — это не только прибыль, но и дом. Пора. Молчание затянулось. Чонсон смотрел в окно, сжав руки за спиной. Он не хотел этого. Ему не нужен был никто. И всё же… Взвешивая ситуацию, он понимал — если он откажется, отец всё равно будет настаивать. Позже — возможно, более жёстко. А этот союз, как бы ни был ему отвратителен, даст компании немалые преимущества. Он стиснул зубы. — Когда встреча? Отец довольно улыбнулся. — Уже завтра. Будь на высоте. Когда дверь за отцом закрылась, Чонсон вернулся к креслу и сел, не открывая планшет. Он чувствовал… раздражение, внутреннюю тяжесть, предчувствие несвободы. Он не знал, кто этот омега, и знать не хотел. Для него это было нечто вроде подписания контракта — только на всю жизнь. Он мог согласиться. Он и согласился. Но внутри — всё сопротивлялось.