Teacher's Pet

Холодный, пронизывающий взгляд преподавателя истории остановился на одном единственном студенте. Пятый ряд, третья парта от окна — как всегда. Джостен. Вечно уставший, вечно отстранённый, как будто существующий в параллельной вселенной, куда не добраться даже со всей строгостью учебной программы. В этот момент он, казалось, парил где-то далеко — между снами и забвением, облокотившись на руки и едва заметно покачиваясь от дыхания. На прошлом занятии писали контрольную. Все. Даже те, кто обычно прогуливал, каким-то чудом явились. Все, кроме Джостена, справились хотя бы на проходной балл. А Нил… завалил. Снова. Но удивление? Его не было. Ни у кого. Ни у студентов. Ни, тем более, у Миньярда. Он давно уже перестал надеяться. Джостен был для него загадкой без намёка на разгадку. Ученик, который не учится. Личность, которой будто не было дела до будущего. Или, быть может, его настоящее было настолько громким, что на остальное не оставалось сил. Миньярд сощурился. Как он собирается сдавать предмет? Неизвестно. Молитвы богам? Вряд ли он религиозен. Взятка? Джостен, предложивший взятку? Это было бы даже смешно. Да и Миньярд сомневался, что у того хватит наглости — или фантазии. — Джостен, — сказал он. Слово упало в аудиторию, как камень в тихую воду. Резкое, отрезающее всё постороннее. Несколько студентов на последних рядах вздрогнули и уставились вперёд. Только не Нил. Он продолжал спать. Беззаботно. Словно не в душной университетской аудитории, а дома, под мягким одеялом. Тишина окутала класс, и Миньярд на секунду затаил дыхание — в этой тишине отчётливо слышалось тихое, спокойное сопение. Эндрю закрыл глаза на миг. Один вдох. Один выдох. Потом встал, неспешно подошёл к Нилу. Молча. Без комментариев. И зажал ему нос и рот. Резко, плотно. Словно это было не первый раз. Словно они играли в странную игру, в которой Джостен притворяется безразличным, а Миньярд — терпеливым. На деле — ни то, ни другое не было правдой. Кожа у Джостена оказалась неожиданно мягкой. Тёплой. Приятной. Преподаватель ощутил лёгкое, почти неуловимое искушение — провести пальцем по щеке, задержать прикосновение, будто случайно. Но не позволил себе даже мысли о слабости. Это был урок. В первую очередь. Кто-то тихо прыснул со второго ряда. Кто-то толкнул соседа локтем. Полкласса уже наблюдало, как преподаватель будит студента, лишая его воздуха. Урок истории — никогда ещё он не был столь… интригующим. Прошла секунда. Другая. Джостен зашевелился.

***

Он пришёл рано. Слишком рано. Слишком уставший. Ночь, как и многие до неё, прошла бессонно. Мысли роились в голове, как мухи над гниющей раной. Когда он всё-таки проваливался в сон — приходили кошмары. Прежние. Те, что не стареют и не теряют своей силы со временем. В аудитории было всего пятеро. Эллисон, болтающая с Рене, какой-то первокурсник в наушниках и девочка с синими волосами, имя которой Нил не удосужился запомнить. Он бросил сумку на первую попавшуюся парту и устроился поудобнее. Сон пришёл мгновенно. Он не снёс его, он обрушился. Тепло, темно, безопасно. Грудь двигалась в равномерном ритме, а мысли — наконец-то — смолкли. Он забыл, где находится. И кто он. Он просто... был. До тех пор, пока кто-то не лишил его воздуха. Сначала — удивление. Потом — паника. Инстинкт. Тело дёрнулось, руки рванулись вперёд. Он вдохнул резко, как тонущий, вынырнувший из-под воды. Над ним стоял Миньярд. Холодный, строгий. И — каким-то странным образом — близкий. Тот, чьё присутствие вызывало одновременно раздражение и... нечто иное. Нечто, от чего хотелось отворачиваться и смотреть снова. — Доброе утро, — сказал он. Голос был ровным, почти ленивым. Но в нём таилась сталь. — Сейчас урок истории. Не хотите хотя бы раз его не проспать? Привкус. Вот что это было. Слова Миньярда оставляли привкус — на языке, в горле, в голове. Нил подавил стон. Нет, не от удовольствия. От злости на себя. Он снова стал посмешищем. Вновь позволил Миньярду выиграть. Он отвёл взгляд, прикусил губу и пробормотал: — Извините. Это не повторится. Как кот, пойманный на воровстве, — виноватый, но дерзкий. Он почти ожидал, что Миньярд погладит его по голове, словно насмешливо — но тот лишь развернулся. — Ну-ну, — бросил он через плечо. — В прошлый раз вы говорили то же самое. В следующий — вылетите из аудитории. И ушёл, не оборачиваясь. Шаги — медленные, выверенные. Преподаватель, у которого на всё есть план. В отличие от Джостена. Нил смотрел ему вслед и едва не выругался вслух. Но сдержался. Почти. — Вы это уже говорили, Так что, мне можно выходить? Миньярд остановился. Несколько секунд. Тишина. Нил затаил дыхание. Даже не потому, что ждал наказания. Он просто хотел знать — сколько ещё ему суждено быть частью этого танца? И кому на самом деле он нужен больше: ему или Миньярду? Ответа не было. Только тяжёлый взгляд через плечо. И вновь — шаги. Контрольная будет. Это знали все. А Джостен, как ни странно, улыбнулся уголком губ. — И, Джостен, — бросил Миньярд уже у стола, даже не поворачивая головы, — зайдите в эту аудиторию после пятой пары. Голос был всё такой же ровный, но в нём скользнуло что-то, от чего у Нила по спине пробежал холодок. Или... тепло? Он сам не знал. Что ж, вечер обещал быть интересным.

***

После четвёртой пары в голове у Нила гудело, как у старого радиоприёмника, поймавшего волну — но не ту, что нужно. Только шорох, треск, помехи. Математика, английский, физика, статистика — день прошёл, как танк по спине, и оставил после себя усталость, как послевкусие дешёвого кофе. Всё это наслаивалось на утреннюю историю, как слоёный пирог из раздражения и неотвязных мыслей. Особенно — одна фраза: «Зайди в эту аудиторию после пятой пары. Я буду здесь.» Нил не собирался идти. Правда. Сначала. Но шаг за шагом, лестничный пролёт за пролётом, он будто бы сам собой оказался у знакомой двери. 314-я. Та самая. Вокруг почти пусто: пара студентов лениво тащатся мимо, кто-то смеётся вдалеке. А он стоит, вцепившись в ремни рюкзака, словно это якорь, не дающий улететь куда-то подальше. Пахло мелом, пылью и чем-то ещё — почти неуловимым, но знакомым до боли. Словно прошлое снова коснулось его плеча, едва заметно, но настойчиво. Он вдохнул. Глубоко. Как перед прыжком в воду. Ручка двери была тёплой — от десятков чужих касаний, или просто оттого, что его ладонь дрожала. Когда дверь отворилась, скрип был почти театральным — как завеса, поднимающаяся над сценой. А он — актёр без реплик, которому предстоит импровизировать.

***

Миньярд остался в кабинете после первой пары. Это был его ритуал — как у кого-то кофе, у кого-то сигарета, а у него — шаги между партами и молчаливое наблюдение. Кто-то бы назвал это занудством. Сам он предпочитал слово «контроль». Он собирал бумажки, оставленные студентами: банальные, глупые, иногда удивительно искренние. Каждая — как часть чужой жизни, случайно оказавшаяся в его руках. И среди них — под партой Джостена — он нашёл записку. Не прочёл. Не успел. Дверь открылась. Нил Джостен стоял в проёме — всё тот же, невыносимый, лентяй и головная боль. Усталый, растрёпанный, с отсутствием мотивации, но — почему-то — с чем-то настоящим в глазах. Миньярд смотрел на него и ощущал странное: то ли раздражение, то ли уважение, то ли... другое. — Можно войти? — голос Джостена был тише обычного. — Обычно, чтобы это спросить, нужно постучать. — Эндрю уже возвращался к столу, но взгляд не отрывал. — Но раз уж я не занят — заходи. Нил прошёл вглубь, и в его походке было что-то от человека, идущего к плахе. Он опустился на край стула, как будто боялся его сломать, и смотрел прямо перед собой, не поднимая взгляда. Миньярд уселся за учительский стол, подал знак рукой — начинай оправдываться.

***

— Джостен, твоя успеваемость по истории — это катастрофа. Ты предмет не учишь. — Я стара— — Нет, Нил. Ты не стараешься. — Голос был жёстким, как лезвие. — На уроках ты либо спишь, либо думаешь о чём-то своём. До экзамена — полгода. Не сдашь — остаёшься на второй курс. Выбор за тобой: или работаешь, или идём к ректору. Имя Ваймака сработало, как ледяной душ. Нил вздрогнул, и лицо его изменилось: отстранённость ушла, на смену пришло беспокойство. Да, он не боялся ректора. Но он ненавидел внимание, особенно — административное. Особенно — официальные проблемы. — Нет. Только не ректор. Я… начну учить. Но сразу не получится. Мне будет тяжело. — Тогда приходи ко мне на дополнительные. — Я и так прихожу. Или я настолько незаметный, что вы меня не замечаете? Миньярд не ответил сразу. Только прищурился, склонив голову чуть набок. Это было почти забавно. Почти. — Ты не понял. Приходи ко мне домой на занятия, Джостен. И не сомневайся. С памятью у меня всё в порядке.

***

Если бы в этот момент кто-то сидел рядом с Нилом, он бы, вероятно, услышал, как учащённо забилось его сердце. Миньярд говорил спокойно, ровно, без тени иронии. Но в этих словах было слишком много подтекста, слишком много интонаций. И, самое главное — слишком много личного. А значит, пятница перестала быть обычной пятницей. Глаза Нила расширились ещё сильнее. Если угроза «пойти к ректору» оставила его почти равнодушным — слишком много он уже видел угроз, чтобы верить в административные ужасы, — то следующее предложение выбило почву из-под ног. — Ты можешь позаниматься у меня дома, — произнёс Миньярд спокойно, как будто речь шла не о приглашении в его личное пространство, а о чём-то вроде «съешь ещё булочку». Нил замер. Мысли сбились в стаю, которая с шумом взмыла в небо. А вдруг он нападёт? А вдруг убьёт? А вдруг… я соглашусь? — промелькнуло как-то особенно мерзко. Потому что это было ближе к правде. — Нет! — вырвалось слишком резко, слишком громко. — Спасибо за предложение, но я лучше сам… дома… позанимаюсь. Миньярд лишь пожал плечами. Ни злобы, ни удивления. Только короткое: — Как знаешь.

***

А потом всё пошло наперекосяк. Стоя у двери с книгой и тетрадкой в руках, Нил тихо проклинал себя — и, заодно, весь этот мир. В том числе Миньярда. Особенно Миньярда. Зачем он согласился? Почему не остался дома? Ему же никто не угрожал, не заставлял. Просто один взгляд — и всё. Чёртов преподаватель с глазами, будто видит тебя насквозь. Дом оказался куда внушительнее, чем Нил ожидал. Не просто большой — демонстративно огромный, с каменными ступенями, тяжёлой дверью и ухоженными окнами, за которыми прятались тени. Для одного? — мысленно фыркнул Нил. — Чтобы не слышать себя в пустоте? Или… Он отогнал мысль, постучал в дверь. Коротко. Трижды. Шаги. Щелчок замка. Дверь отворилась, и перед ним оказался Эндрю — в обтягивающей майке, в которой он выглядел ещё опаснее, чем в любом пиджаке. — А я думал, не приедешь, — сказал он, отступая внутрь. — Ну что ж, заходи.

***

Дом внутри был тихим, почти стерильным. Но не мёртвым. Здесь что-то жило — в шелесте бумаги, в равномерном гуле чайника, в звуках дыхания, которое каждый из них, казалось, сдерживал. Миньярд поставил перед Нилом чашку с чаем. Тонкий аромат жасмина тонко разрезал напряжение, повисшее в комнате, как пелена после бури. — Начнём с революции, — произнёс Эндрю, садясь напротив. — Твои знания… ну, мягко говоря, требуют вмешательства. Нил едва заметно кивнул, на удивление послушно взял ручку. Голос Миньярда был ровным, как линия пульса, если человек совершенно спокоен. Ни раздражения, ни эмоций. Но в этом спокойствии было что-то вызывающе настоящее — будто каждый его звук значил больше, чем просто «учеба». — 1789 год. Финансовый кризис, социальное напряжение, утрата доверия к монархии. Пиши, Джостен. Он писал. И слушал. С каждой фразой чувствовал, как тело перестаёт быть сжатой пружиной. Здесь не было угрозы. Только ритм. Только слова. Безопасно, — подумал Нил. И испугался этой мысли больше всего. Он потянулся за ластиком, не рассчитав движение, и едва заметно коснулся руки Миньярда. Только кончиками пальцев. Только на долю секунды. Но хватило. Эндрю отдёрнул руку. Не резко — точно, как хирург во время операции. Как будто прикосновение обожгло. Тишина. Ледяная, тянущаяся. Даже чай перестал парить. Миньярд смотрел в окно, но пальцы его сцепились в замок — настолько крепко, что побелели костяшки. Он будто держался за них, как за якорь. Нил не убрал руку сразу. Его взгляд оставался на лице Эндрю. Ни ярости. Ни отвращения. Только… пустота. Как будто его не было. Как будто он стал ошибкой. — Ты не переносишь прикосновений, — произнёс он, тихо, почти с уважением к этой границе. Не вопрос. Констатация. Миньярд не ответил сразу. Сделал глоток чая, и только потом, не глядя: — Личная информация. Маловероятно, что я тебе её расскажу. Это было не враждебно. Не обидно. Просто факт. Один из тысячи, как причины революции. Нил кивнул. Понимая. Принимая. — Ладно. Тогда напомни, на чём мы остановились? Миньярд мельком взглянул на него. В этом взгляде не было тепла — но не было и холода. Только что-то новое. Что-то почти-улыбчивое. — На том, что ты снова всё перепутал. Перелистывай страницу, Джостен. Эндрю сидел в тишине, утонув в экран телефона. В наушниках играло что-то тяжёлое — не музыка, а скорее ритмичный гул, необходимый, чтобы отгородиться от мира. Дом дышал пустотой: Никки с Аароном куда-то укатили, пообещав вернуться не раньше полуночи, и это было почти подарком — редкие часы тишины, в которых он мог просто быть. Но вдруг — стук. Глухой, нерешительный. В паузе между треками он почти не поверил, что это не показалось. Сняв один наушник, он прислушался. Ещё раз. Один, второй — точно. Неожиданный и в то же время не агрессивный. Эндрю приподнялся с дивана с лёгким раздражением. Логика подсказывала, что, скорее всего, Никки что-то забыл, а Аарон сейчас будет его гнать обратно — как всегда. Но когда он открыл дверь, на пороге стоял не Никки. Не Аарон. Не даже сосед, которому вечно нужно «немного сахара». На пороге стоял он — Джостен. — А я думал, не приедешь, — тихо сказал Эндрю, отступая в сторону. — Ну что ж. Заходи. Он наблюдал, как Нил переступает порог, почти как в замедленном кадре. Тот был в синей, немного потерянной толстовке, чёрных штанах и выцветших конверсах, как будто пришёл не на занятие, а просто — переждать бурю. Впрочем, возможно, так оно и было. Вид у него был... обычный, почти невыразительный, если смотреть со стороны. Но в этом обычном было что-то цепляющее, непроизвольно притягивающее взгляд. Нил опустил рюкзак, достал тетрадь, учебник — движения его были точными, но в них сквозила сдержанность, как будто каждое касание поверхности — это обдуманное решение. Эндрю не спрашивал, какой чай хочет Нил. Он знал. Запомнил с того самого дня, как тот третий раз подряд пожаловался на автомат с кофе возле библиотеки: "Жасмин снова как моча с лимоном". Миньярд отложил в память, что ему нужен жасмин — без фанатизма, одна ложка сахара, чтобы не горчило, но и не стало притерным. Себе он налил клубничный. Шесть ложек сахара. С горкой. По старой традиции. Привычки, как оковы, держат крепче людей. Чашки поставлены. Книга истории — открыта. Ткань обложки шуршала в руках приятно, но не так, как ожидалось: страница раскрылась легко, слишком легко. Эндрю резко поднял глаза — Джостен уже заглядывался в этот учебник. Его учебник. Почувствовал это почти инстинктивно, как зверь, которому пометили территорию. Но ничего не сказал. — Начнём с революции, — произнёс он, усаживаясь напротив. — Твои знания поверхностные. Это поправимо. Он говорил спокойно, отрывисто. Сухо. Как и положено преподавателю, за исключением того, что внутри всё бурлило. Потому что напротив сидел студент, которого он не хотел бы пускать в дом. Не ради уроков. И не ради оценок. — Пиши: 1789 год. Причины — финансовый кризис, социальное напряжение, утрата доверия к монархии. Он следил, как Нил пишет. Быстро, цепко. Почерк — удивительно аккуратный, будто каждая линия выверена под линеечку. Он писал так, как будто доказывал что-то — кому-то, возможно, самому себе. Или, может, Эндрю. Хотя тот бы не признался в этом даже под пытками. Иногда Нил поднимал глаза — коротко, с тем самым немым вопросом: «Правильно?» Эндрю отвечал без слов — лёгкий кивок, взгляд чуть дольше, чем нужно. Знал, что Нил всё понимает.

***

Три параграфа пролетели быстро. По крайней мере, для Эндрю. Он историю знал, он в ней жил, дышал, сквозь неё смотрел на мир. А вот Нил — кто знает. Может, и для него время текло иначе. Может, наоборот — слишком медленно. Но вот что Эндрю знал точно: в этой комнате стало по-другому. По-настоящему тихо. И в этой тишине было больше уюта, чем за последние недели. С Никки уюта не бывало — только бесконечная энергия, смех, беготня, хаос. Вечно что-то ворует у Аарона, те бегают по дому как два идиота: один с криками, второй — с конфетами в руках. Даже когда они дома — они не дома. А сейчас... Сейчас было иначе. Тихо. Спокойно. Почти — правильно. И Эндрю смотрел на чашку чая, потом на Джостена. На то, как тот вчитывается в следующую строчку, сдвигает брови, как закусывает губу, чтобы не спросить. И всё внутри скручивалось в тугой, опасный клубок. Нельзя. Нельзя позволять себе смотреть дольше, чем надо. Думать больше, чем положено. Но Джостен сидел напротив. И всё, что казалось невозможным — медленно, но неотвратимо, начинало обретать форму.