Мыльные Пузыри

      Утро следующего дня не застало Поттера врасплох. Почти всю ночь Гарри не сомкнул глаз, раз за разом задавая себе одни и те же вопросы и не находя на них ответа.       Напряжение сворачивало плечи, нестерпимо ломило виски.       Что, черт подери, происходит? Кому понадобилось травить Гермиону?       Поверить в то, что это кто-то из тех, кого он любил и кому безоглядно доверял, Гарри не мог.       Пока не мог.       Продолжая обдумывать события прошедшего дня, он быстро привел себя в порядок и, на ходу накинув на плечи аврорский китель, шагнул в зеленое гудящее пламя.

***

      Яркое пятно настольной лампы выхватывало из полумрака тесной рабочей кабинки стопки досье и жесткие сосредоточенные черты лица Гарри.       Он водил пером по очередному отчету, но взгляд зелёных глаз был пустым, застывшим на какой-то точке за окном, в котором копошился в своих бесконечных делах туманный Лондон.       Внезапно дверь кабинки открылась, и Поттер перевел всё ещё отсутствующий взгляд на дверной проем, в котором замерла Грейнджер.       Он коротко хмыкнул и знаком предложил подруге присесть за стол.       Слова были не нужны. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: что-то снова не так.       Каштановые кудри заплетены в аккуратную сложную косу, черная мантия Аврора сидит как влитая, подчеркивая изящные линии фигуры и… глубокая, звенящая усталость в потухших карих глазах.       Гермиона остановилась напротив его стола, засунув ладони в карманы мантии и опустив голову.       — Садись…– отложив перо, выдохнул Поттер, откидываясь на спинку своего кресла, — что у нас плохого?       — Просто пришла сказать, что позавидовала твоему уходу уже вчера! — дернув плечом, грустно усмехнулась Грейнджер, медленно опускаясь на предложенное место и привычным жестом доставая из нагрудного кармана кителя пачку сигарет.       — А я предупреждал, Герм…– пробормотал Гарри, стягивая очки с носа и потирая пальцами усталые глаза, — что опять случилось? Прошло меньше суток.       — Ничего…– с отсутствующим видом пожала плечами Грейнджер, глубоко затягиваясь сигаретой и выпуская облачко сизого дыма из ноздрей, — но я начала мечтать о том, чтобы свалить оттуда почти сразу же. Вслед за тобой!       Гарри сжал кулак под столом. Он знал, что значит «оттуда». Точнее понимал, от кого именно.       Уже знакомое чувство ледяной ярости кольнуло его под ребра:       — Рассказывай. В этот раз Рону не отделаться. Если он опять…       — Нет-нет. Ничего критичного! — она устало прикрыла глаза и сдавленно выдохнула: — какие-то мелочи, правда. Не вымытая чашка. Слишком громкий смех. Навязчивая забота и нежность…что-то сломалось, Гарри. И я больше не могу это терпеть.       Гермиона наконец посмотрела на друга, и в ее глазах было горькое, почти болезненное осознание.       — Дело во мне, Гарри. Я, видимо, просто недостаточно люблю Рона и больше не могу ему доверять, как раньше.       Пальцы дрожали, когда Грейнджер быстро тушила окурок в пепельнице.       Гарри, едва сдержав тяжелый вздох, медленно поднялся на ноги и обошел стол. Постарался встать так, чтобы она видела его лицо. Когда он заговорил, голос звучал низко и хрипло:        — Гермиона, слушай меня. Ты ни в чем не виновата. Есть поступки, которые нельзя прощать ни в коем случае. И ты это понимаешь. Даже если всячески отрицаешь это понимание. Ничто не оправдывает поднятой руки. Не ты виновата в его поступках. Только он.       — Я просто не понимаю… зачем я вернулась? Потому что испугалась снов? Или потому что хотела что-то кому-то доказать? А кому? Себе? Ему? — она задавала вопросы без ответа и говорила так тихо, будто стыдилась своих собственных слов.       Гарри ощутил, как в груди защемило от боли и обиды за подругу.       Присев перед Гермионой на корточки, он заглянул в карие глаза и, постаравшись как можно более аккуратно подбирать слова, проговорил:       — Ты очень поторопилась. Возможно, тебе нужно было больше времени. Вдали. Чтобы понять… не виновата ли ты, а нужно ли тебе это. Вообще. Нужен ли тебе он… и все, что с ним связано.       Рука Гарри ободряюще сжимала ладонь Гермионы, когда дверь кабинки снова приоткрылась и на пороге замер Уизли.       Голубые глаза сразу нашли Гермиону, а потом стремительно метнулись к Гарри.       И без того затхлый воздух рабочей кабинки мгновенно наполнился напряжением и ледяным холодком отчуждения.       Гарри не отвел взгляда от Гермионы, но его плечи напряглись, а в зеленых глазах за стеклами очков явственно проступила угроза.       — Привет…я хотел только… — нерешительно начал Рон, но Гермиона не дала ему договорить.       — Да, я уже иду! — мягко сжав ладонь Гарри пальцами, Гермиона резко поднялась на ноги и проговорила обманчиво бодрым голосом, даже не посмотрев в сторону Уизли:       — Спасибо, Гарри! Мне пора. Поболтаем позже!       Развернувшись на каблуках, Грейнджер стремительным шагом прошла к выходу, одарив Рона на ходу дежурной улыбкой.       Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.       — Гермиона будто сама не своя после возвращения! — растерянно выдохнул Рон, обеспокоенно покачав головой, — уж и не знаю…       — Не знаешь? Серьезно? — перебив, презрительно фыркнул Гарри, поднимаясь с корточек и одарил друга холодным насмешливым взглядом:       — Сдается мне, что ты слишком быстро забываешь плохие моменты, приятель!       Не глядя на Уизли, Поттер вернулся за стол и снова взяв в руки перо, сделал вид, что просматривает бумаги перед собой.       Он не предложил другу сесть. Впервые у Гарри не было желания облегчить его страдания.       — Что тебе, Уизли? Отчет сам себя не напишет…       Обращение «Уизли» прозвучало как пощечина. Рон вздрогнул, осознавая — холодок между ними был не просто ссорой друзей.       Это была пропасть, вырытая одним поступком, который Поттер, судя по всему, простить не смог. И не собирался пытаться.       Уизли открыл было рот, хотел что-то сказать — оправдаться, крикнуть, — но увидел каменное выражение лица Гарри и его перо, скользящее по бумаге с преувеличенным вниманием.       Сглотнув ком в горле, он сделал шаг назад к двери и постаравшись, чтобы голос звучал спокойно, проговорил:       — Хорошо. Я понял. Пойду писать отчет. Пока.       Резко развернувшись, Рон вышел из рабочей кабинки, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно.       Гарри не сразу поднял голову. Он смотрел на строки отчета, но не видел их.       В голове вновь и вновь звучал голос Гермионы, в котором звенели напряжение и боль.       Сейчас он чувствовал отвращение к собственной беспомощности что-либо изменить.       «Поторопилась вернуться…» — его собственные слова эхом отдавались в тишине кабинета. Он сомневался не только в ее решении. Теперь Гарри сомневался во всем.       Нужно разобраться, и сейчас Гарри не намерен торопиться в выводах.

***

      Дни медленно и неотвратимо сложились в неделю.       Семь дней одиночества, в котором он сознательно сторонился любого общества и общения.       Прислушивался к своим ощущениям и мыслям, предпринимая безуспешные попытки разобраться в себе и своих чувствах.       Ирония состояла в том, что ответ на все его вопросы лежал на поверхности, но Гарри отчаянно не хотел замечать его.       Особняк Блэков дышал уже ставшей привычной тишиной и холодом камня. Гарри сидел в кресле у едва тлеющего камина, не читая раскрытую на коленях книгу.       Тяжесть последнего разговора с Гермионой, ледяная стена между ним и Роном давили на грудь, мешая дышать.       Гарри тяжело вздохнул и отложил бесполезный фолиант на кофейный столик.       Хотелось просто напиться и заснуть.       Поттер уже поднялся на ноги, намереваясь отправиться в кухню за бутылкой огневиски, как вдруг тишину дома нарушил стук в дверь.       Негромкий, но настойчивый.       Неожиданный.       Сердце Гарри сжалось, рука инстинктивно схватила палочку.       Кто мог прийти в такой час?       Он медленно прошел к двери, чувствуя, как холодный паркет леденит босые ступни.       Открыв дверь, Поттер замер.       Воздух с улицы, влажный и промозглый, ворвался в холл, осыпая кожу мурашками и сбивая дыхание.       Джинни.       Она стояла на пороге, залитая тусклым светом уличного фонаря.       Дождь серебрил рыжие волосы, собранные в небрежный узел, от которого отбились влажные пряди, прилипшие к вискам и шее.       Промокшая насквозь мантия на плечах, а по ней… темно-бордовое платье из мягкой, податливой ткани облегающее ее фигуру, подчеркивало линию бедер, глубокое декольте притягивало взгляд.       Но главным здесь был аромат, окутывающий девушку с ног до головы. Он обрушился на Гарри волной еще до того, как он осознал, кто перед ним стоит.       Теплый, густой, пьянящий. Это был настоящий пир для обоняния.       Сладкая, томная ваниль, переплетенная с жгучей пряностью кардамона и корицы.       Глубокие, древесные ноты сандала, а ещё оттенки самого дорогого тёмного шоколада.       Но вместе с этим едва уловимая, но неотъемлемая кислая терпкость спелых черных ягод смородины перемешивалась с чистым, горячим запахом ее кожи, смешанным с дождем.       Этот аромат был приглашением, вызовом, обещанием.       Он ударил в голову, заставляя кровь прилить к вискам, пробуждая что-то первобытное, дремавшее под слоем усталости, апатии и грусти.       Когда Джинни заговорила, ее голос был тише шума дождя, а во взгляде читалась неуверенность и ожидание:       — Привет, Гарри. Пустишь? Или твое «одиночество» священно?       В этих словах была неприкрытая дерзость, но под ней угадывалась уязвимость, которую Гарри сразу почувствовал.       Он не ответил. Не мог. Горло пересохло. Ее запах заполнил легкие, голову, вытесняя все мысли.       Поттер видел капли дождя на ее ресницах и тень усталости под глазами, так похожую на его собственную.       Но больше всего он чувствовал какое-то необыкновенное, неистовое притяжение, которое будто бы всегда было между ними.       Просто в какой-то момент оно уступило место чему-то иному. Более важному? Или более острому? В конечном счете, так ли это важно?       Он молча отступил, пропуская Джинни в дом.       Капли дождя с ее мантии стекали на каменный пол.       Уизли остановилась в двух шагах, не сводя с Гарри глаз и тяжело дыша.       В её взгляде читалось всё: обида за разлуку, тоска, сдерживаемая ярость, и то самое, дикое влечение, которое когда-то сожгло все преграды.       — Зачем, Джин? — вопрос прозвучал глупо и как-то по-детски. Ведь он знал. Всем существом чувствовал, зачем именно она пришла.       Уизли шагнула ближе и сводящий с ума аромат стал гуще. Он обволакивал Гарри плотным коконом, дурманя голову.       — Потому что я устала от тишины. От… пустоты.       Еще один шаг вперёд, и теперь их разделяют ничтожные дюймы.       Гарри чувствовал исходящее от нее тепло сквозь промокшую насквозь ткань. Ее дыхание коснулось его губ.       — Потому что я помню огонь, Гарри. Помню, как он горел здесь…– её сильная и уверенная рука легла ему на грудь, ладонью прямо над сердцем.       Через тонкую ткань футболки Поттер ощутил жар ее кожи, отзываясь ускоренным стуком сердца на прикосновение.       — Не в твоих геройских шрамах. Не в твоём прошлом. А здесь. Со мной. Ты помнишь наш огонь?       И эти слова Джинни сработали в его мозгу внезапным спусковым механизмом.       Все доводы, вся апатия, ледяная стена вокруг сердца — все это рухнуло в одно мгновение под натиском внезапно проснувшегося голода.       Ни о какой нежности и любви не шло и речи в этот момент.       Только голод. По ней, по ее теплу, ее запаху, ее дикому опаляющему кожу жару.       Гарри не знал, кто двинулся первым. Казалось, пространство между ними схлопнулось само.       Их поцелуй не был воссоединением.       Это было похоже на столкновение стихий.       Голодный, отчаянный, яростный.       Гарри впился пальцами в ее влажные волосы, распуская узел и рыжие волны, пахнущие дождем и ее пьянящими духами, обрушились на плечи.       Его другая рука обхватила тонкую талию, сжимая девушку так сильно, что косточки ее корсета врезались ему в ладонь.       Ее ответ был не менее яростным: пальцы Джинни впились в его волосы у затылка, дергая почти до боли, а тело выгнулось навстречу, прижимаясь к нему тесно и жадно.       Он почувствовал упругость ее груди, линию бедра. Губы Джинни были горячими, влажными, требовательными. Она прикусила его нижнюю губу и сладковато-солоноватый привкус крови смешался с ванилью и корицей на его языке.       Они не дошли до спальни. Просто не успели. Мантия Джинни соскользнула на пол с тихим влажным шелестом. Следом за ней отправилось платье. Футболка Гарри была сдернута через голову одним резким движением ее руки.       Их прикосновения были лишены всякой нежности — только необходимость, только утверждение власти друг над другом.       Гарри прижал ее спиной к холодной каменной стене холла. Камень был ледяным под ее теплой кожей и этот контраст сводил с ума.       Поттер, как одержимый, сцеловывал с нее этот безумный, пьянящий коктейль запахов — кожи, духов, дождя.       Он чувствовал под губами пульсацию вены, слышал ее резкий вдох, переходящий в стон, когда он зажал нежную кожу между ключицей и плечом зубами, не кусая, но заявляя своё право.       Руки Джинни скользнули по его спине, ногти впились в кожу, оставляя красные полосы, медленно спускаясь к поясу брюк.       Оттесняя друг друга все дальше вглубь темного дома, они рухнули на толстый, старый ковер перед камином, который Гарри так и не удосужился как следует разжечь.       Пламя едва теплилось, отбрасывая длинные, пляшущие тени на их сплетенные тела.       В полумраке ее кожа казалась золотистой, глаза — огромными, темными озерами, полными неукротимого огня желания.       Никакой осторожности. Никаких слов.       Тяжелое, прерывистое дыхание, хриплые стоны и рычания, вырывающиеся из их глоток. Каждое прикосновение было словно ультимативным требованием друг к другу.       Не останавливаться. Не замедляться.       Его ладонь скользнула по ее бедру, ощущая шелковистость кожи и упругую силу мышц под ней.       Нога Джинни обвила его талию, надавливая острой пяткой на поясницу.       Когда Гарри вошел в нее, это было не проникновение полное нежности и бережности, а яростное вторжение, не терпящее отсрочки.       Она вскрикнула от восторга наполненности и освобождения, судорожно сокращаясь внутренними мышцами вокруг него, будто засасывая вглубь себя.       Гарри ответил глухим стоном, утопая в ее тепле, запахе, в ощущениях, которые сейчас были яркими, как никогда.       Их ритм был бешеным, грубым, лишенным изящества и неспешности.       Это была не любовь.       Это была борьба против одиночества, против боли, против разъедающей пустоты.       Потребность подтвердить, что они живы, что они всё ещё могут чувствовать такую всепоглощающую, животную страсть.       Пот стекал по их телам, смешиваясь.       Солоноватый запах пота вплетался в сладкую пряность ее духов, создавая новый дикий, первобытный аромат их близости.       В финальном рывке, когда мир сузился до точки взрыва где-то в основании позвоночника, Гарри впился зубами в ее плечо, заглушая собственный крик, а ее ногти впились ему в спину, оставляя глубокие кровавые полумесяцы на плечах.       Они кончили вместе дыша, как загнанные звери, обрушившись на холодный ковер, и их тела, горячие и липкие, всё ещё переплетенные между собой, замерли на толстом ворсе.       Прислушиваясь.       Осознавая.       Привыкая к ощущениям, которые раздирали сознание в клочья.       Страсть была яркой, как вспышка ослепляющего пламени.       Она стремительно пришла, опаляя и схлынула, подобно противной волне, лишив сил мыслить и двигаться.

***

      Серый свет раннего утра пробивался сквозь щель в шторах. Гарри неохотно разлепил глаза и с наслаждением зевнул. Оглядевшись, Поттер озадаченно хмыкнул.       Он не мог вспомнить, когда именно они перебрались в постель. Не помнил, в котором часу они наконец насытились друг другом и заснули в изнеможении.       А ещё он не помнил, когда Джинни ушла. Потому что сейчас в постели он был один.       Он протянул руку, коснувшись успевших остыть простыней.       Но в воздухе ещё висел слабый, но упрямый шлейф той безумной смеси: ванили, корицы, шоколада, ее кожи и их страсти.       Поттер потянулся всем телом, ощущая приятную ломоту в мышцах после страстной ночи и нежную болезненность губ от ее поцелуев и укусов.       Физическое удовлетворение было настолько глубоким, что не хотелось двигаться и думать.       Отругав себя за леность, Поттер неохотно встал с постели.       Принял душ, старательно смывая с себя остатки сна и ее аромат. Оделся. Сварил крепкий кофе.       Но по мере того, как Гарри пил горький напиток, глядя в мутное окно на серый Лондон, мысль о Джинни начала вызывать не тепло, а странное, ползучее ощущение пустоты.       Не разочарование. Не злость, а именно пустоту.       Ту самую ледяную пустоту, что была до ее прихода, но теперь она казалась еще глубже, контрастируя со вчерашним буйством чувств.       Воспоминания о ее теле, ее стонах, ее вкусе были яркими, физически ощутимыми, но эмоционально… они были как картины в музее — красивые, яркие, но не живые, не его.       Больше не его…