Chapter 2.
11 мая 2025 г., 01:26
«Лучше умереть стоя, чем жить на коленях».
Долорес Ибаррури
Путь до Путеол, вымощенный камнями имперских дорог и отмеренный усталыми шагами легионеров, растянулся почти на полтора месяца. Дорога, изматывающая даже закаленных в боях воинов, для Чонгука, привыкшего к тяготам военных походов, была лишь частью его обыденности. От коварных песков Африки до ледяных равнин Британии — такова была жизнь легата, чьи дни состояли из звона стали и эха шагов по чужим землям. Бесконечная череда битв и истоптанных троп, где каждое утро — новая война, а каждый вечер — лишь краткий отдых перед следующим сражением. За все это время Чонгуку лишь единожды удалось побеседовать с пленником. Варвар, облаченный в лохмотья и скованный цепями, продолжал хранить угрюмое молчание. Но когда из его пересохших губ все же вырывались слова, то это больше напоминало плевание ядом. Вопреки вопящему голосу разуму, взгляд генерала неумолимо тянулся к пленнику. Он сам не понимал, почему среди сотен закованных в цепи варваров его глаза вновь и вновь выискивали копну золотых волос. И когда их взгляды, наконец, встречались, легат на несколько долгих мгновений тонул в глубине злых дымчатых глаз. В них плескалась не только ярость, но и какая-то затаенная, первобытная боль, что необъяснимо тревожила сердце Чонгука. Эти мимолетные встречи взглядов стали своеобразной тайной, ритуалом, который Марк не мог, да и не хотел прерывать. Каждый раз, когда их глаза соприкасались, между ними вспыхивала искра — не страсти, нет, скорее, опасного любопытства, граничащего с отвращением и притяжением одновременно. Во время короткого привала у реки, когда солнце щедро заливало землю золотыми лучами, Чонгук заметил, что один из легионеров грубо тычет палкой в спину варвара, подгоняя его. Тэхен на это лишь скалился и рычал, подобно дикому псу. Внезапно, вскипев от гнева, Марк сорвался с места и, грубо оттолкнув опешившего солдата, властно произнес: — Не трогать его! Его голос, обычно спокойный и властный, в этот раз прозвучал непривычно резко, заставив легионеров замолчать и с опаской переглянуться. Варвар, до этого злобно скаливший зубы, удивленно вскинул брови, и на мгновение в его дымчатых глазах промелькнула тень чего-то похожего на…благодарность? Однако ее тут же поглотили привычные ярость и презрение. — Я не твоя собственность, ублюдок! — выплюнул Тэхен. Его подтянутое тело трясло от злости. Легионеры удивленно перешептывались между собой, чувствуя неловкость и недоумение. Чонгук стиснул кулаки до побелевших костяшек. Он понимал, что совершил ошибку, проявил слабость перед своими людьми, показав, что пленник значит для него чуть больше, чем очередная добыча. Ответная, обжигающая злость на варвара затопила разум, затмевая все остальное. Не в силах сдержать ярость, Марк замахнулся, и оглушительный звук пощечины разорвал тишину. Голова Тэхена резко дернулась в сторону, и на его смуглой коже мгновенно вспыхнул багровый след от удара. — Ты забываешься, раб! — прорычал Чонгук. — Теперь твоя никчемная жизнь принадлежит мне. И если я прикажу тебе жрать дерьмо, ты будешь жрать дерьмо. В противном случае, ты сильно пожалеешь о том дне, когда вылез из утробы своей мамаши-шлюхи. — Не смей так говорить о моей матери, римская подстилка! Тэхен оскалился и рванул вперед. Он хотел ударить легата, отомстить за оскорбление, но Чонгук оказался быстрее и проворнее. Подошва калиги со всей силы впечаталась в худую грудь Тэхена. Варвар отлетел назад и с глухим звуком рухнул на землю. Хриплый кашель сорвался с окровавленных губ. Но в этот раз легат не испытывал ни жалости, ни раскаяния. Все, что он чувствовал — это холодная, отрезвляющая злость, направленная на самого себя и на этого упрямого варвара, который так легко выводил его из равновесия. Больше не станет, решил он. Никакой слабости, никаких поблажек. Тэхен — всего лишь раб, собственность, орудие в его руках. И он не позволит этому дикарю больше играть на его чувствах и ставить под сомнение его власть. Марк отвернулся, стараясь не смотреть на лежащего на земле Тэхена. Он приказал легионерам поднять пленника и в назидание другим рабам подвергнуть десяти ударам плетьми. Голос его прозвучал ледяным звоном, напоминающим удар меча о поверхность щита. Он приказал это не только для того, чтобы усмирить Тэхена, но и для того, чтобы подавить собственные сомнения и терзания. Пусть вид страданий пленника станет напоминанием о его власти и предостережением от любых проявлений слабости. Легионеры, не смея перечить, быстро исполнили приказ. Тэхена подняли на ноги, сорвали с плеч лохмотья, обнажив иссеченную шрамами спину. Удары плети, свистя в воздухе, обрушились на его тело, оставляя багровые полосы на бледной коже. Каждый удар отдавался эхом в тишине. Генерал застыл, словно изваяние, с непроницаемым выражением лица, стараясь не выдать ни единой эмоции. Под каменной маской безразличия клокотала злость, обжигая изнутри, но вместе с тем его пожирал странный, неестественный стыд. Стыд за то, что не смог справиться с этим упрямым, непокорным варваром, который одним лишь взглядом смог поколебать его власть и возводимый годами авторитет. Тэхен не издал ни единого звука. Ни стона, ни крика. Лишь до боли сжал челюсти, стараясь не выдать своей слабости. Его тело мелко содрогалось от каждого удара, но взгляд оставался таким же надменным и презрительным, как и прежде. Казалось, он скорее примет смерть, чем позволит Чонгуку увидеть хотя бы тень своей боли. После десятого удара Тэхен обмяк и повис на руках легионеров. Марк знаком приказал прекратить пытку. Пленника бросили на землю, словно сломанную куклу. Легат, не говоря ни слова, повернулся и быстрым шагом пошел прочь, стараясь как можно скорее скрыться от этого зрелища, от взгляда холодных дымчатых глаз, которые обжигали ненавистью и отвращением. В ту ночь Чонгуку не удалось сомкнуть глаз. Перед ним снова и снова возникал образ Тэхена — измученного, окровавленного, но несломленного. Он чувствовал себя так, словно сам получил эти удары плетью. Странное, непонятное чувство вины терзало его, не давая покоя. Он пытался убедить себя, что все сделал правильно, что поступил так, как должен был поступить легат Римской империи. Но где-то глубоко внутри он знал, что эта жестокость была излишней. С каких пор он стал таким жалким? Таким мягкотелым и сострадающим? Воином, терзаемым сомнениями? Его руки обагрены кровью сотен врагов, он лично пытал и казнил их, не оглядываясь на угрызения совести. С каких пор его стали волновать страдания никчемного раба? Но почему-то этот мальчишка отличался от всех, кого он когда-либо видел. Его нельзя было назвать особенным, но что-то в нем завораживало, интриговало, словно загадка, которую отчаянно хотелось разгадать. В памяти вновь всплыли слова жреца: «Нет, легат. Я говорю об одном особенном, отмеченном печатью судьбы. Его кровь кипит огнем, а во взгляде плещется бездонная ненависть всей преисподней. Берегитесь его, легат, ибо он может стать вашим роком, вашим концом». Неужели это он? Неужели этот избитый, беспородный раб и есть тот самый предначертанный богами конец для легата? Мысль об этом вызывала ледяной ужас, сковывающий все внутри. Пасть от руки раба — самая позорная смерть для римского солдата. А для римского генерала — несмываемый позор, который ляжет темным пятном на всю его семью на несколько поколений вперед. — Я не позволю этому случиться, — прошептал Марк, вглядываясь в причудливые тени, пляшущие на стенах шатра в мерцающем свете факела. Он пообещал себе, что больше не станет идти на поводу у собственных слабостей. Боги проклянут тот день, когда избрали Тэхена своим палачом, потому что Марк отправит его голову им в дар.***
На протяжении всего оставшегося пути, до самого порога родного города, Чонгук ни разу не взглянул в сторону пленника. Раны на его спине обработали в тот же день: легату не хотелось, чтобы его новый гладиатор отдал концы от лихорадки, так и не ступив на кровавые пески арены. Но, заботясь о здоровье Тэхена, генерал старательно игнорировал его существование. Вскоре из дымки дорожной пыли показались стены Путеол, украшенные белоснежным мрамором и возвышающимися колоннами. Город гудел, словно пчелиный рой, от радости и ликования. Вслед Железному легиону и его генералу доносились восторженные возгласы, громогласные приветствия; воздух был напоен сладким ароматом фиалок, чьи лепестки летели со всех сторон, осыпая вернувшихся победителей. Так Путеолы встречали своих героев. Своего могучего легата, Марка Чонгука Аврелия. Жаждущие руки тянулись к медленно ступающему Беллатору, на котором восседал легат. Им нестерпимо хотелось коснуться чужого величия. Легат, по обыкновению, приветливо поднял руку, и толпа взорвалась новой волной восторженных криков и аплодисментов. Плечи Марка сами собой расправились, а губы расплылись в довольной, хоть и немного наигранной, улыбке. Ради этих счастливых лиц своего народа, ради восторженных взглядов своих верных подданных он и отправлялся в кровавые походы, рискуя жизнью в далеких землях. Ради этого он терпел лишения, переносил тяготы и невзгоды, сражался с врагами империи. Внезапно чья-то маленькая ручка схватила его за полы тоги, пытаясь привлечь внимание. Генерал опустил взгляд и увидел перед собой маленькую девочку с огромными голубыми глазами, в которых отражался неподдельный восторг. Она протянула ему венок из фиалок и заплетающимся от волнения языком прошептала: — Это тебе, герой! Чонгук на мгновение растаял, тронутый наивностью и искренностью ребенка. Он взял венок и натянул на лицо подобие улыбки, понимая, что от него этого ждут. Но как только он отвернулся, чтобы продолжить свой путь, его взгляд невольно скользнул в сторону, где медленно двигалась колонна пленных. И, к своему удивлению, Марк заметил, что Тэхен смотрит на него. Варвар шел, высоко подняв голову, несмотря на усталость и унижение. Его взгляд серых глаз был устремлен на легата, словно он не видел ликующей толпы, не слышал восторженных криков. Чонгук почувствовал, как что-то внутри него сжалось, но не торопился отводить взгляд. Внезапно он заметил, как один из легионеров, проходя мимо Тэхена, тихо шепнул ему что-то на ухо, а затем с презрительной ухмылкой отвернулся. Зрительный контакт с варваром прервался. В глазах Тэхена мгновенно вспыхнула ярость. Он попытался вырваться, но цепи, сковавшие руки, не позволили этого сделать. В этот раз Чонгук не вмешался. Он помнил данное себе обещание. Помнил о том, что Тэхен — всего лишь раб, военная добыча, не заслуживающая ни сострадания, ни жалости. Больше он на него не смотрел. Так они и добрались до домуса Аврелиев.***
Домус Аврелиев, словно драгоценный камень, возвышался над Путеолами, ослепляя своей роскошью и великолепием. Он был выстроен из белого мрамора, привезенного из лучших каменоломен, и украшен колоннами, увенчанными капителями с тончайшей резьбой. Вокруг дома раскинулся огромный парк с тенистыми аллеями, фонтанами, плачущими хрустальными слезами и украшенными статуями нимф и богов. Диковинные цветы и деревья, доставленными со всех уголков империи, благоухали дивными ароматами, наполняя воздух пьянящим запахом. Внутренние покои виллы поражали своим великолепием. Стены были украшены фресками, изображающими сцены из древних легенд и военной истории. Воины, боги и чудовища словно оживали под кистью мастера, рассказывая истории о доблести и предательстве, любви и ненависти. Полы, выложенные мозаикой, переливались всеми цветами радуги, создавая причудливые узоры, завораживающие взгляд. Мебель была выполнена из цитрусового дерева, инкрустированного слоновой костью и золотом. В центре дома располагался атриум, открытый внутренний двор с бассейном, окруженный колоннами и статуями. Отсюда можно было попасть в другие помещения домуса: триклиний — обеденный зал, кубикулы — спальни и библиотеку, заполненную свитками и книгами на разных языках. Но не только великолепие архитектуры и убранства делало этот домус особенным. На его территории располагался лудус — школа гладиаторов, где жили и тренировались лично отобранные Чонгуком бойцы. Здесь, под неусыпным надзором опытного и жестокого ланисты, они оттачивали свое мастерство, закаляли тела и души, готовясь к кровавым поединкам на арене. И именно здесь, в этом суровом и жестоком месте, где смерть всегда ходила рука об руку со славой, предстояло обучаться юному варвару. Легионеры под предводительством верного центуриона направились в сторону военного лагеря, а Чонгук, в сопровождении личных ликторов, после долгих месяцев изнурительных походов наконец-то переступил порог родного дома. Вход в вилле охранялся остиариями, которые при виде хозяина склонили головы и распахнули тяжелые бронзовые створки, украшенные изысканными барельефами. Марка уже ожидал пожилой вилик, окруженный толпой прислуги, которая тут же пришла в движение, словно потревоженный муравейник, при приближении легата. Битий, с седой головой, будто покрытой пеплом, почтительно склонился в глубоком поклоне и поприветствовал генерала. — С возвращением, господин. Слава богам, что вы благополучно вернулись. Этот дом слишком опустел в ваше отсутствие. Битий был не просто главным управляющим виллы, а преданным другом семьи Аврелиев. Старый фракиец служил этому роду верой и правдой не одно поколение и помнил юного Марка еще с тех времен, когда тот, будучи озорным мальчишкой, бегал по дому и не отличал меч от черпало. — Здравствуй, добрый Битий, — ответил Чонгук, смягчив суровое выражение лица. — Я вернулся не с пустыми руками. Моему дому не помешают новые слуги. Распорядись, чтобы самых слабых и покорных распределили на кухню и в конюшни, а остальных передай Юнги. Пусть он сам выбирает, кто достоин пополнить ряды его гладиаторов. Юнги служил в доме Чонгука ланистой. Именно его умелыми руками и кнутом в лудусе Аврелиев взращивались великие гладиаторы, чьи имена гремели на всю империю. И теперь в его руки должен был попасть и Тэхен. — Что прикажете делать со стариками и женщинами, господин? — спросил Битий, обводя взглядом выстроившихся в шеренгу пленных, чьи лица выражали страх и отчаяние. — Часть женщин передай моей матери. Пусть она сама выберет себе достойных служанок, — ответил Чонгук, не глядя на пленников. — Остальных отправь в дар Домициану. Отбери самых красивых и молодых. Я не могу преподнести Императору мусор. За спиной Марка раздались приглушенные рыдания, но он не обернулся, продолжая отдавать приказы старому фракийцу. — Стариков казнить на рассвете. Бесполезные рты мне не нужны. — Бессердечное чудовище! Римское отребье! Не смей! Чонгуку не нужно было оборачиваться, чтобы понять, из чьей глотки вырвались эти проклятия. Тэхен рвался в своих оковах, но спустя несколько мгновений рухнул на колени, подкошенный ударом ликтора. Тот, не церемонясь, огрел его эфесом меча по спине. — Прикажете его высечь, хозяин? — Битий, нахмурившись, потянулся к бичу, закрепленному у него на поясе. — Не стоит. Лучше отправь его сразу к Юнги, — равнодушно ответил Чонгук. — Его рука будет куда тяжелее, чем рука старца. Он вперил в Тэхена ледяной взгляд, не выражающий никаких эмоций. Варвар продолжал метаться в цепях, выкрикивая проклятия, но, получив еще один болезненный удар, ненадолго присмирел, опустив голову. — Все ли готово в моих покоях? — спросил Марк, медленно ступая по нагретым солнцем каменным плитам, стараясь не вслушиваться в возгласы разъяренного Тэхена и в истошный плач пленных женщин. — Да, господин, — ответил Битий, шедший чуть позади легата. — Желаете для начала помыться? Я подготовил для вас бальнеум. Может быть, вы хотите чего-нибудь еще? Вина? Ливия испекла ваши любимые медовые лепешки. Легат повелительно взмахнул рукой, приказывая вилику замолчать. — Распорядись, чтобы ко мне привели Чимина. Пусть он принесет мне вина. И чтобы никто не смел меня беспокоить. — Как прикажете, господин, — склонил голову Битий и бесшумно исчез в лабиринтах поместья, оставив Чонгука наедине со своими мыслями.***
Не снимая с разгоряченного, взмокшего тела грязную тогу, Чонгук поспешил во фригидарий. Ему не терпелось смыть с себя дорожную пыль и липкий пот, покрывающие смуглую кожу. В прохладной полумгле его уже ожидал Чимин. Юный грек, со светло-оливковой кожей и пухлыми коралловыми губами. До чуткого обоняния Марка донесся тонкий, дурманящий аромат роз, исходящий от мальчика. Он пах так приторно-сладко, что цветочный запах, казалось, оседал на губах каплями нектара. Чимин был обнажен, и лишь изысканные золотые браслеты на тонких запястьях и лодыжках украшали его стройное тело. В полумраке они мерцали, словно заключенные в металл искры звезд. Мальчишка, заметив вошедшего Чонгука, покорно склонил голову, ожидая приказа легата. В его глазах, темных и глубоких, будто омуты, вспыхнуло желание, а на губах играла застенчивая улыбка, обещающая ласку и усладу. Он протянул изящную ладонь с длинными тонкими пальцами, призывая Чонгука присоединиться к нему. — Ты устал, мой воин, — ласково прошептал он; его голос, напоминающий шелест шелка, наполнил тишину фригидария. Чонгук окинул Чимина ленивым взглядом, оценивая его нежную красоту. Тонкие черты лица, бархатная кожа, мягкий изгиб губ — все это привлекало легата и манило вкусить. Тот попал в дом генерала совсем еще ребенком. Его родителей и всех родичей перебили разбойники, а мальчика продали в рабство. Но судьба сжалилась над ним. Его купил и привел к Марку Битий, пожалевший осиротевшее дитя. В те годы он был лишь нескладным подростком с пронзительными ореховыми глазами, в глубине которых, казалось, навсегда поселилась тоска. Но стоило мальчишке расцвести, впитать все прелести благоухающей юности, как он тут же привлек взгляд Чонгука. Юноша не противился его мимолетным прикосновениям, напротив, словно хрупкий цветок, тянущийся к солнцу, Чимин сам выпрашивал внимание, поглядывая из-под густого веера темных ресниц. Однако легат, обуздав бушующие в нём желания, не смел и пальцем коснуться юноши, не смел запятнать чужую невинность своей необузданностью, до тех пор, пока мальчишке не исполнилось семнадцать. Марк терпеливо ждал, как садовник ждёт распускания редкого цветка, зная, что преждевременное прикосновение может погубить его нежную красоту. В день своего рождения тот сам своевольно нагрянул в покои хозяина, облаченный лишь в одну прозрачную накидку, словно сотканную из лунного света. Под пристальным, голодным взглядом черных глаз, она скользнула с хрупких плеч, обнажая юное стройное тело. Ту ночь они провели вместе. И за ней последовала другая, и еще одна, сплетаясь в бесконечную череду мгновений, наполненных страстью и желанием. В этом не было чувств, задевающих душу, лишь сильная потребность и жажда в чужих объятиях. Так Чимин стал для легата постоянным любовником. Марк подошел ближе, и мальчишка, как испуганный птенец, робко приподнял голову, ожидая касания. — Подойди, — коротко приказал Чонгук, опускаясь на край мраморного бассейна. Чимин бесшумно скользнул к нему, словно тень. Его движения были грациозны и полны покорности. Он опустился на колени у ног Чонгука, касаясь его бедер своими прохладными пальцами. — Вино, — произнес легат, не отрывая взгляда от отражения своего лица в зеркальной глади воды. Чимин, не произнося ни слова, протянул руку к стоящему рядом столику, на котором покоился серебряный кувшин и две тонкие стеклянные чаши. Он наполнил одну из чаш темной, рубиновой жидкостью и протянул ее Марку. Тот взял чашу, не глядя на юношу, и сделал большой глоток. Вино обожгло горло, а затем разлилось приятным теплом по всему телу. Чонгук откинулся назад, прикрыв глаза, позволяя вину и прохладе фригидария унести его от тяжелых мыслей о прошедшей битве и предстоящих делах. — Помоги мне раздеться, — произнес он спустя мгновение, по-прежнему не открывая глаз. Чимин, повинуясь его уставшему голосу, аккуратно расстегнул застежки на его тунике, позволяя ткани мягко соскользнуть с широких, сильных плеч. Его движения были плавными и уверенными, как у человека, который знает свое дело. Чонгук чувствовал легкое прикосновение его пальцев, напоминающих порхание бабочек. Когда он остался совершенно обнаженным, Чимин взял мягкую льняную ткань и начал осторожно обтирать смуглое тело, смывая дорожную пыль и пот. Он уделял внимание каждому сантиметру загорелой кожи, каждому изгибу, будто выточенному из темного камня. Окончив омовение, Чимин начал медленно осыпать тело легата легкими, нежными поцелуями. Его губы, трепетные и горячие, скользили по загорелой коже, оставляя за собой дорожку из будоражащих мурашек. Он целовал могучие плечи, осыпал жаркими поцелуями широкую грудь с темными сосками и подтянутый живот, опускаясь все ниже. Марк, опьяненный сладостным дурманом, захлестнувшим его волной неудержимого желания, перехватил инициативу. Он поймал Чимина в свои объятия, легко подхватил под бедра и усадил к себе на колени, прижимаясь голой кожей к чужому обнаженному телу. Их губы встретились в жадном, обжигающем поцелуе. Губы Чимина были мягкими и податливыми, словно лепестки розы, которой он пах. Легат властно притянул юношу еще ближе, сильнее впечатывая в свое тело, и углубил поцелуй. Чимин тут же ответил на его напор, с трепетом приоткрывая губы, и протяжный стон, вырвавшийся из его рта, стал подтверждением полного подчинения и восторга. Его глаза осоловели, а выдохи приобрели томную ноту. Языки сплелись в медленном, чувственном танце. Мальчишка, захлебываясь страстью, сладко всхлипывал сквозь поцелуй и терся о крепкий живот Чонгука твердеющим членом. Вся его нежная оливковая кожа покрылась легкой испариной от резко нагревшегося вокруг них воздуха. Маркус тоже ощущал нарастающее в паху возбуждение, и потому впился в мальчишечьи губы с еще большем остервенением. Чимин, дуреющий от жарких поцелуев и жадных прикосновений властных рук, начал раскачиваться на коленях легата, притираясь упругими ягодицами к его окрепшему члену. Чонгук не сумел сдержать тихого стона, который тут же потонул в новом поцелуе. Чимин оказался не тем скромным и невинным созданием, каким предстал вначале; он был живым воплощением Венеры, богини, жаждущей страсти, чувственных наслаждений и полного растворения в своих ощущениях. За личиной кротости скрывалась неутолимая жажда любви и безудержного голода. Наконец Чонгук разорвал поцелуй, чтобы сделать глоток воздуха. Только возбуждённому и взвинченному Чимину не нужна была передышка. Он с неудержимым голодом облизывал припухшие губы легата. Чонгук позволил на некоторое время вновь завладеть своим ртом. Однако оторвавшись, он заметил обиженный и молящий взгляд, омрачивший прекрасное лицо юноши. Марк, усмехнувшись про себя этой наигранной уязвимости, принялся выцеловывать тонкую шею Чимина. Его поцелуи скользили вниз, к изящным ключицам, и оставляли на коже влажные, обжигающие отметины. Легат жадно вдыхал аромат роз, исходящий от юноши, погружаясь в опьяняющее безумие. Распаленный страстью и желанием, Марк не сразу услышал осторожный стук в дверь. — Я же приказал не беспокоить меня! — взревел Чонгук, его голос эхом разнесся по комнате. Он был измучен долгой дорогой, возбужден и не расположен к пустым разговорам. — Господин… — робкий голос Бития, раздавшийся из-за двери, немного умерил его пыл. — Один из новых рабов попытался сбежать. Он ранил несколько слуг, но мы успели его перехватить. Чонгук утомленно прикрыл глаза, ярость уступила место раздражению. Он тяжело вздохнул, борясь с распаленным желанием, которое выдавал прижатый к животу член. Схватив Чимина за обнаженные бедра, он поднял его, а затем аккуратно опустил на холодный мраморный пол. — Мне нужно идти. Дождись меня в покоях. Я скоро вернусь. Оставив на губах юноши короткий, но обещающий поцелуй, Чонгук стремительно вышел из комнаты. У двери его уже ждал пожилой вилик, с шелковым халатом в руках. Чонгук грубо выхватил ткань из его рук и, накинув ее на голые плечи, выскочил во двор. — Кто попытался сбежать? — резко спросил он, злость клокотала в его груди. — Остальные рабы зовут его Тэхеном. Губы Марка растянулись в хищной улыбке, предвещавшей расправу. — Этого стоило ожидать. Где он сейчас? — Он в казарме гладиаторов. Его поймал Юнги. Сейчас он приглядывает за пленником. — Этого строптивого мальчишку и правда стоит проучить, — прорычал Чонгук, торопливо входя в лудус. Его мрачный взгляд встревожил тренирующихся гладиаторов, которые, ощутив гнев легата, в почтении склонили головы, не смея поднять взор до тех пор, пока Чонгук не скрылся в сумраке казармы. Его взору тут же предстал стоящий на коленях Тэхен. Все его тело покрывали фиолетовые синяки и кровоточащие ссадины. Над ним, неприступной скалой, возвышался ланиста — Юнги, чей вид внушал трепет и уважение. На его поясе с одной стороны покачивался кнут, а с другой — сверкал смертоносный гладиус. Заметив вошедшего хозяина, мужчина мгновенно приклонил колено, демонстрируя свою преданность. Юнги, рожденный в дикой Галлии, обладал исполинским ростом и могучим тело; казалось, что все его мускулы были сотканными из стали. Длинные рыжие волосы, напоминающие языки пламени, были собраны в высокий хвост, а пронзительные зеленые глаза прикрыты полусомкнутыми веками. Юнги, как и все обитатели лудуса, когда-то был рабом, но, взойдя на пьедестал славы и снискав любовь римской толпы, которую он заработал кровью и потом на арене Капуи, теперь служил в доме легата в качестве ланисты. — Что здесь произошло? — с холодной яростью спросил Марк. — Попытался сбежать, господин, — отчеканил Юнги. — И прихватить с собой своих собратьев. Тэхен злобно впился взглядом в обнаженное рельефное тело легата, которое едва прикрывал шелковый халат, и сплюнул окровавленную слюну под его ноги. Юнги, не терпящий подобной дерзости, влепил ему пощечину, и, не удержав равновесие, варвар рухнул на грязный пол казармы, повалившись на бок. — Кажется, я предупреждал тебя о смирении, раб, — прошипел Чонгук. — Говорил, что твое жалкое существование здесь невозможно без покорности и повиновения. — Марк, презрительно скривив губы, присел возле Тэхена на корточки и, грубо схватив его за спутанные волосы, дернул так, что лицо пленника оказалось в нескольких дюймах от его лица. — Так не терпится сдохнуть, ничтожный варвар? — Лучше так, чем пресмыкаться перед римлянином. Перед вонючим и мерзким легатом, вроде тебя! — Придержи свой поганый язык, отребье! — прорычал Юнги, потянувшись за кнутом, но Марк взглядом остановил его. — Если бы ты попытался сбежать в одиночку, возможно, у тебя бы и получилось, но ты решил сыграть роль героя, мальчик, — презрительно усмехнулся Чонгук, отпуская волосы Тэхена и поднимаясь на ноги. — Лучше пасть с мечом в руке, чем жить на коленях рабом, — прохрипел Тэхен, не отводя ненавидящего взгляда. — Я с радостью предоставлю тебе возможность умереть с мечом в руке, варвар. И очень скоро. Однако я больше не потерплю твоих выходок, — процедил Чонгук, и в его голосе отчетливо зазвучала угроза. — Казнь стариков, которую мы планировали на рассвете, состоится прямо сейчас. Пусть они возблагодарят своих богов за несостоявшегося спасителя. — Нет! — взревел Тэхен, отчаянно пытаясь подняться на ноги, но подошва калиги ударила в спину, и мальчишка с силой врезался лицом в пол. Из сломанного носа хлынула кровь, окрашивая каменные плиты в алый. — Не делай этого! — взмолился варвар, в его голосе слышалось отчаяние. Медленно, словно сломленный зверь, он пополз к ногам легата и ухватился дрожащими пальцами за край его шелкового халата. — Я сделаю все, что ты прикажешь, но не убивай их. Продай, отдай в слуги, но пощади! Легат с усталостью смотрел на валяющегося в его ногах варвара, но не испытывал должного удовлетворения. Тэхен говорил о покорности, но его глаза по-прежнему прожигали гневом и ненавистью. Он говорил о покорности, но не был покорным. — Ты станешь послушным рабом, каким и должен быть? Будешь беспрекословно выполнять мои приказы, какими бы они ни были? — Чонгук злобно ухмыльнулся и вновь опустился на корточки, глядя варвару прямо в глаза. — Моли меня о пощаде для своих людей, — прошептал легат. Его губы растянулись в хищной улыбке, но глаза оставались холодными и безучастными. — Умоляю… — хрипло выдавил из себя Тэхен, — умоляю, пощади их… хозяин. Марку хотелось возликовать, видя склоненную в покорности голову и слыша сказанные надломленным тоном слова, но он не мог. Однако он все равно произнес: — Хороший мальчик. И будь таким впредь, иначе я передумаю и сожгу твоих людей заживо прямо на твоих глазах. Ты меня понял, варвар? — Чонгук резко выпрямился, гордо расправив плечи и окинув пленника властным взглядом. — Да, хозяин, — прошептал Тэхен, не поднимая глаз.
