Chapter 3.
13 мая 2025 г., 00:03
«Запретный плод сладок, но часто отравлен».
В свои покои легат вернулся в смешанных чувствах. Его по-прежнему распирала злость, но вместе с ней пришла тошнотворная пустота. Легат ощущал себя разбитым и опустошенным. Единственным желанием было рухнуть на жесткую кровать и забыться в беспамятстве сна, но в комнате его дожидались. На красных шелковых простынях раскинулся Чимин. Обнаженное тело юноши было совершенством, обещанием чувственных наслаждений. Когда Чонгук вошел, Чимин лишь приоткрыл глаза и, сладко потянувшись, одарил его обворожительной улыбкой. Этот вид всегда пробуждал в легате голод, но сейчас…сейчас перед глазами стоял лишь окровавленный рот и влажные, полные боли глаза Тэхена, лежащего у его ног. Чонгук поступил как легат, как того требовал долг и положение. Но почему же тогда что-то внутри яростно сопротивлялось, терзало его? Он судорожно схватился за ребра, пытаясь понять, что за дикая, невыносимая нужда сдавливала ему грудь, что, казалось, еще немного, и кости рассыпятся прахом. — Господин, с вами все в порядке? — Голос Чимина, наполненный нескрываемой тревогой, вырвал его из пучины мрачных раздумий. Он приподнялся на локтях, внимательно вглядываясь в нахмуренное лицо легата. Чонгук был определенно не в порядке, но слуге об этом знать не полагалось. Сколько бы ночей они ни провели вместе, Чимин оставался лишь приятным развлечением, усладой для плоти, не более. Но юноша считал иначе. Марк не мог не замечать робких, влюбленных взглядов, которые мальчишка украдкой бросал в его сторону, когда думал, что легат не замечает. Жаль, но Чонгук не разделял его чувств. Он не искал любви и даже самую малость в нее не верил. Любовь коварна, как змея, притаившаяся в траве. Можно воспевать её как возвышенное и благочестивое чувство, а можно принять жестокую истину: ты самолично даруешь ей бразды правления над собой, позволяя дергать за короткий поводок. Желание быть любимым порой не полагается на доводы разума, из-за чего в мире каждую секунду разбивается чье-то сердце. Чонгук свое берег. Какой толк от генерала, ослепленного сентиментальными чувствами? Холодный рассудок единственное, в чем нуждался легат на протяжение всей своей жизни. Любовь — коварный недуг, способный поразить даже самый крепкий разум, и Марк научился сторониться ее. Аурелия, мать Чонгука, женщина мудрая и проницательная, как-то сказала ему: «Разбить можно что угодно, милый, но ничто не разлетится на такие мелкие осколки, как сердце.» Слова матери навсегда врезались в его память. Сердце, распахнутое для любви, — это слабость, а слабость недопустима для легата, чья жизнь — непрестанная борьба за власть и влияние. Он видел, как страсть ослепляла великих мужей, заставляя их совершать безумные поступки, губить себя и своих близких. Нет, он никогда не позволит этой заразе проникнуть в его душу. Ему достаточно власти, славы и мимолетных удовольствий, которые не оставляют шрамов. Любовь — это бремя, оковы, которые сковывают волю и заставляют страдать. Он видел достаточно страданий в своей жизни, чтобы желать их себе. Пусть другие тешат себя иллюзиями, он же будет строить свою судьбу на холодном расчете и непоколебимой воле. Таков его путь. — Я в порядке, — отмахнулся Чонгук и потянулся за кувшином, который стоял на небольшом столике из темного дерева. Ему отчаянно хотелось вина — забвения в его терпком, пьянящем объятии. Ему не хотелось думать, не хотелось чувствовать, не хотелось изводить себя воспоминаниями о чужих глазах, которые напоминали тоскливые утренние туманы. Он наполнил кубок до краев и залпом осушил его, надеясь, что алкоголь заглушит гудящий рой мыслей. — Я слышал, один из новоприбывших рабов попытался бежать. Беглеца поймали, хозяин? Чимин, словно тень, соскользнул с шелковых простыней и бесшумной поступью приблизился к легату. Тонкие, гибкие руки обвились вокруг плеч Чонгука, а мягкие губы оставили влажный, обжигающий поцелуй на шее. — Поймали, — сухо отозвался Марк. Ему не хотелось говорить, не хотелось чужих объятий, которые казались сейчас невыносимо жаркими и чуждыми. — Оставь меня, Чимин, — вырвавшись из плена мальчишеских рук, легат отступил и направился к окну. Утомленное солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в алые и пурпурно-золотистые мазки. — Но, господин… — Ступай к себе, Чимин! — Уже громче и настойчивее произнес Марк, вкладывая в голос сталь. — Как пожелаете, — отозвался Чимин. В голосе мальчика звучала такая неприкрытая печаль, такая болезненная покорность, что на краткое мгновение Чонгуку захотелось обернуться и остановить его. Но потом в памяти вновь возник образ Тэхена, его больные, полные отчаяния глаза. И легат застыл, не двигаясь, спиной ощущая, как Чимин прожигает его обиженным взглядом. Спустя несколько секунд юноша ушел, тихо затворив за собой дверь. Марк подошел к столу, налил себе еще вина и залпом выпил его, надеясь, что алкоголь принесет хоть какое-то облегчение. Но вино не помогло. В голове продолжали мелькать обрывки воспоминаний, осколки чужой боли, которые он хотел, но не мог выкинуть из головы. Впервые за долгое время Чонгук чувствовал себя не легатом, не военачальником, не вершителем судеб, а просто человеком, потерянным в темноте собственных страстей. И осознание этой уязвимости вселяло в него первобытный ужас. В ярости он отшвырнул наполовину пустую чашу, и та со звоном врезалась в мраморную стену, оставив багровый след, словно кровавую рану. Рубиновые капли вина причудливо раскрасили холодный камень. Легат издал усталый вздох, ощущая, как его покидают силы, и тяжело опустился на постель. Ему необходимо отдохнуть, хоть на миг забыться, укрыться от терзающих его мыслей. Скоро Нокс, богиня ночи, вступит в свои права, и Путеолы погрузятся в объятия сумрака, который накроет город подобно темной вуали. Чонгук прикрыл глаза и почти сразу провалился в коварные объятия Морфея.***
Ему снились его глаза. Штормовые и свирепые. Чонгук ощущал в них ярость. Непокорность. Он видел дикую ненависть, которую варвар питал к легату. Но Марк жаждал видеть в них совсем другое. Смирение. Покой. Страсть. Хотелось коснуться светлых золотистых волос, вдохнуть их запах. Почему-то Чонгуку казалось, что эти непослушные кудри пахнут медом, дикими травами и влажной землей. Марк протянул ладонь, желая дотронуться до щеки Тэхена, но тот, как мираж, растворился в сполохах разноцветных искр, чтобы мгновенно возникнуть за его спиной. В его взгляде больше не было злобы, не было прежней ярости. Теперь в этих серых глазах плясала безжалостная смерть. Тэхен приблизился к Чонгуку и нежно, почти благоговейно, коснулся его губ своими, ледяными, как ранний рассвет. Марк рванулся вперед, словно утопающий к спасительному бревну, и прижал варвара к себе еще ближе, еще теснее. Все тело мгновенно вспыхнуло пожаром страсти. Легат обхватил Тэхена за тонкую талию, но не сумел остановить жаждущие руки, которые медленно и неумолимо заскользили по спине и бедрам юноши. Мягкие медовые губы Тэхена на вкус напоминали все потери этого мира и все его радости. Чонгук никогда прежде не испытывал ничего подобного. Хотелось поглотить Тэхена целиком, вобрать в себя и никогда, никогда не отпускать. Грудину распирало от чувств, и все сильнее захлестывало первобытное удовольствие. Марк продолжал шарить алчными разгорячёнными ладонями по обнаженной коже Тэхена. Когда тот успел раздеться? Мысль, возникшая внезапно, так же быстро исчезла. Разум заволокло мутной пеленой похоти. Тэхен тихо постанывал, льнул всем телом, терся бедрами о его бедра, словно дикий кот, ищущий ласки. От этих касаний в голове легата оставалось все меньше мыслей, все больше пьяного дурмана. Чонгук провел кончиком языка по раскрытым поалевшим губам Тэхена, вторгаясь в его рот, встречаясь со скользким, податливым теплом его языка. Он выманил его наружу и обхватил своими губами, медленно посасывая. Воздух вокруг загустел, наполнился теплом, а стоны и всхлипы Тэхена стали громче. От сладостных звуков, издаваемых варваром, внизу живота все налилось жаром. — Что ты делаешь со мной, моя luna? — Чонгук на мгновение оторвался от ненасытных губ, чтобы прижаться поцелуем к гладкому лбу Тэхена. Варвар поднял на него затуманенные дымчатые глаза, и его губы медленно растянулись в злой, торжествующей улыбке. — Я вершу предначертанное, — прошептал он, и в его голосе послышалась насмешка. Чонгук не успел ничего осознать, когда острие сики вонзилось ему в живот. Глаза легата удивленно расширились, а изо рта вырвался тяжелый кровавый хрип. От внезапной боли перед глазами все поплыло, мир начал стремительно меркнуть. Последнее, что он успел увидеть, были знакомые серые глаза Тэхена, полные ликования и презрения.***
Стоило Марку распахнуть веки, как потолок над его головой закружился в безумном вихре, а самого легата охватил приступ тошноты. Он зажмурился и попытался выровнять сбившееся дыхание, чтобы переждать неприятные ощущения в желудке. Но тошнота накатывала новыми волнами, и казалось, что еще мгновение — и все выпитое вино окажется на полу. Чонгук сглотнул, ощущая, как к горлу подступает горькая желчь, и осторожно перевернулся на бок, стараясь не делать резких движений. В висках стучало, словно молотом, а голова раскалывалась от боли. Но физические страдания блекли по сравнению с тем ужасом, который он испытал во сне. Воспоминания о прикосновениях Тэхена, о его последних словах, о ледяном острие сики, вонзившемся в живот, вернулись, терзая разум. Это был всего лишь сон, но он казался настолько реальным, настолько пропитанным болью и отчаянием, что Марк не мог отделаться от ощущения, будто и вправду побывал на пороге смерти. Морфей сегодня вдоволь испил из его кошмара. Ему понадобилось несколько долгих минут, чтобы прийти в себя и хоть немного унять клокочущую в душе бурю. Легат осторожно сел на край кровати и свесил ноги на холодный пол. Комната тонула в полумраке, а сквозь щель между плотно задернутыми шторами пробивался слабый свет нового дня. На столе все еще стоял недопитый кувшин с вином, напоминая о вчерашнем раздрае. Чонгук прочистил горло и позвал слуг, которые, как обычно, ожидали его приказа за дверью. В комнату несмело вошел худенький мальчишка, лет пятнадцати, с подносом в руках. На подносе покоился скромный римский завтрак: несколько оливок, кусок ячменного хлеба, приправленный оливковым маслом и чесноком, немного сыра и небольшая чаша с разбавленным вином. Мужчина лениво махнул рукой, отпуская слугу, и тот, поклонившись, быстро скрылся за дверью. Однако покой, такой желанный и зыбкий, продлился недолго. В дверь постучались. — Кого там принесло? — рявкнул Чонгук, чей голос все еще был хриплым и раздраженным от ночного кошмара. В приоткрывшейся двери показалась седая голова управляющего. Битий, войдя в комнату, сразу же обратил внимание на алое пятно на стене и на валяющиеся в беспорядке осколки разбитой чаши. Несмотря на тревогу, отразившуюся на его морщинистом лице, он не посмел задать вопрос. Лишь позвал того же слугу, что принес Чонгуку завтрак, и приказал убрать бардак. Марк так и не притронулся к еде. Отвратительная тошнота не отпускала легата, поэтому единственным, что он себе позволил, оказался глоток холодной воды. — Зачем пожаловал так рано, Битий? — спросил Чонгук слегка раздраженным тоном. Он был обнажен, но ничуть не смущался своего тела. Да и разве мог? С раннего детства слуги одевали и переодевали его, и потому он совершенно разучился краснеть из-за собственной наготы. Да и просто краснеть тоже. — Пришло послание из Рима. Император хотел бы, чтобы вы навестили его через две недели. Кажется, он планирует праздник в вашу честь, господин. Лицо Чонгука исказилось в недовольной гримасе. Он ненавидел шумные приемы и помпезные вечера, которые, ближе к ночи, неизменно перетекали в разнузданные оргии. Особенно, когда все это организовывалось в его честь, ради восхваления его заслуг. — Отправь Домициану благодарственное послание за приглашение. Я буду. Хотелось бы Чонгуку отказаться, но даже находясь в хороших отношениях с Императором, не стоит забывать, что он — Император. Домициан по своей природе был человеком довольно безобидным, но в то же время капризным и честолюбивым, потому и не терпел отказов. Однажды он потребовал от Марка, чтобы тот подарил ему своего гладиатора-чемпиона, Гектора, и Чонгуку пришлось подчиниться, хоть и скрипя зубами. Даже как-то Юнги захотел себе сцапать, но тут легат проявил твердость и не уступил своего ланисту, за что Император отправил Марка на границу Рима, разбираться с набегами кочевников. Эта проблема решалась просто и не требовала вмешательства генерала, но так Домициан демонстрировал свою власть, наказывая за неповиновение. Эта миссия заняла у легата целых три месяца. И дело было не в сложности, а в том, что территории, которые подвергались набегам, находились очень далеко от Путеол, что было, несомненно, весьма досадным и утомительным. Чонгук поднялся с постели и потянулся, разминая затекшие мышцы. Ему бы не помешала хорошая тренировка; генерал, который и меч-то в руках удержать толком не может, никогда не сможет завоевать уважение легионеров. Поэтому Чонгук усердно тренировался наравне со своими солдатами, не жалея сил и времени, размахивая мечом и участвуя в поединках. Марк заслужил свое звание не влиянием знаменитого рода, а собственными усилиями и потом. Он был воином не потому, что носил меч, а потому, что умел им убивать врагов. — Прикажи слугам нагреть мне воды, я хочу умыться и немного размяться, — распорядился Чонгук, направляясь к окну. — И пусть Юнги приготовит для меня меч. Да кого-нибудь покрепче. Сегодня я в дурном настроении. — Как прикажете, господин, — Битий поклонился и исчез за дверью, оставив Чонгука одного. Марк посмотрел в окно. Над Путеолами занимался новый день. Солнце, уже высоко поднявшееся над горизонтом, щедро заливало город своим золотым теплом. Жизнь в порту бурлила и клокотала, словно в огромном кипящем котле. Корабли приходили и уходили, доки кишели рабочими, а на улицах царила суета и гомон. Все жили своей жизнью, не подозревая о том, что творится в душе у их легата, о кошмарах, которые преследуют его, о сомнениях, которые терзают, грозясь нарушить привычный покой. Он глубоко вздохнул, стараясь отогнать мрачные мысли, и отвернулся от окна. Ему нужно сосредоточиться на настоящем, на том, что он может контролировать. А контролировать он мог только себя, свои действия, свои решения. И первым делом ему нужно было выбить из себя остатки ночного кошмара, утопить его в поте и крови на тренировочной площадке. Потому что, как гласит старая римская поговорка: «В здоровом теле — здоровый дух». И Чонгук, как никто другой, понимал, что ему нужно быть сильным, как телом, так и духом, чтобы выстоять перед собственными слабостями. Чонгук умылся в нагретой слугами воде, избавляясь от остатков сна на лице. Тот же юный мальчишка, робкий и услужливый, что приносил ему завтрак, помог облачиться в тонкую льняную тунику. Легкая ткань приятно прилегала к голой коже. Выйдя на задний двор, Марк жадно вдохнул свежий, прохладный воздух, напоенный ароматом диковинных цветов, собранных его матерью со всех уголков необъятной Империи. Особенно ярко выделялся густой пьянящий запах роз, окутывающий своим сладким благоуханием все вокруг. Легат прикрыл глаза, наслаждаясь теплом ласкового солнца и легким шелестом деревьев, украшавших атриум. Он постоял еще немного, впитывая покой и умиротворение раннего утра, а затем неспешно направился в сторону лудуса. Лудус Аврелиев представлял собой огороженную территорию, окруженную массивными, сложенными из грубого камня стенами. Здесь, под неусыпным контролем, ковались настоящие гладиаторы — живые орудия войны, чья слава и кровь должны были прославить дом Аврелиев. Внутри находились просторные, но лишенные всякого удобства казармы, служащие бойцам пристанищем для отдыха. Здесь, в тесноте и скученности, они делили радости и горести, восстанавливая силы между изнурительными тренировками. В самом сердце лудуса простиралась тренировочная площадка, усыпанная толстым слоем рыжевато-желтого песка. Там же расположилась оружейная комната — святилище стали и железа, где в строгом порядке хранились мечи, копья, щиты и доспехи. За казармами находилась небольшая баня, где гладиаторы могли смыть с тела усталость и грязь. Помимо этого, здесь были небольшие камеры для провинившихся бойцов, и, конечно же, комната для ланисты, которая больше напоминала скромную коморку для слуг, чем достойные покои. Юнги настоял на этом, а Чонгук не стал спорить. Лудус Аврелиев был местом, где рождались легенды и обрывались их жизни, где сила и жестокость переплетались с надеждой и отчаянием, где каждый день мог стать последним. Проходящие мимо слуги почтительно кланялись при виде хозяина, опуская взгляды. Для содержания дома Аврелиев в должном порядке требовалась не одна дюжина рабов, и потому каждый раз, возвращаясь из военных походов, Марк привозил с собой несколько новых. Лудус встретил легата оглушительным пением стали и резким запахом крови, что, впрочем, было привычным делом. Стоило первым лучам солнца коснуться земли, как гладиаторы дома Аврелиев начинали свои изнурительные тренировки, которые прекращались лишь с первыми сумерками. Среди потных, разгоряченных тел Марк разглядел густую копну огненно-рыжих волос. Юнги, с суровым выражением лица, внимательно следил за бойцами. Висящий на поясе кнут внушал гладиаторам страх и благоговение: они знали какие глубокие раны он мог оставлять, и в то же время мастерское владение Юнги этим оружием казалось невероятным. — Мой грозный ланиста, как проходят тренировки? — Марк попытался незаметно оглядеться, пытаясь взглядом отыскать Тэхена. Тот находился у тренировачных столбов, размахивая деревянным гладиусом. Один из гладиаторов — высокий, темнокожий эфиоп, стоял неподалеку от варвара и что-то говорил ему, посмеиваясь. Его гогот подхватывали другие бойцы. Все это выглядело так, будто он насмехался над мальчишкой, но, как ни странно, Тэхен улыбался. Боги. Он действительно улыбался. Не кривил губы в презрительной усмешке, не вытягивал их в тонкую линию, а улыбался, открыто и искренне. От этой картины в груди Марка защемило, и в памяти вновь всплыл ночной кошмар. Варвар был опасен, коварен, но равно настолько же и очарователен. — Все идет своим чередом, господин, — ответил Юнги, нарушая молчание. — Кахиру не терпится выступить на арене. Через неделю в Путеолах состоятся гладиаторские бои, и ваш чемпион жаждет принести вашему дому еще одну славную победу. Кахир — огромный грозный мужчина, родом из Галлии, с густой светлой бородой, что казалась выжженной солнцем, и глазами, черными, как самая непроглядная ночь, — был одним из самых ценных приобретений Марка. Он яростно сопротивлялся, прежде чем легионерам удалось его пленить. Свирепый, как целая стая волков, он быстро принес Путеолам заслуженную славу. Его меч выкосил десяток лучших гладиаторов Империи. Он сыскал не только любовь жаждущей зрелищ римской толпы, но и уважение своего господина. — Сегодня он потренируется со мной, — сказал легат, и его взгляд заскользил по тренировочной площадке. Тэхен больше не улыбался, он пристально смотрел на легата. На переносице варвара расползался огромный фиолетовый синяк. Сломанный нос ему подлечили, как и нанесенные кнутом Юнги раны, но грубые уродливые рубцы останутся с ним на всю жизнь. Стоило Чонгуку поймать его взгляд, как тот смиренно опустил голову. Но в глазах по-прежнему полыхал яростный огонь. — Как новенький, Юнги? Сможет ли он пополнить ряды твоих доблестных воинов? Юнги проследил за взглядом легата. — Справляется, господин. Ему не достает силы, это очевидно, но он быстрый и выносливый. Он мог бы стать велитом или димахером. С тяжелым оружием и броней он, скорее всего, просто сдохнет, — равнодушно произнес ланиста. — Как держится? — спросил Марк, не отрывая взгляда от Тэхена. — Подчиняется, хозяин, но скрипя зубами, — хмыкнул Юнги. — Вы же знаете, как к новичкам относятся бывалые, но, несмотря на это, он сумел найти с некоторыми из них общий язык. Правда, вчера он чуть не подрался с Икарусом. Тому взбрело в голову, что раз мальчишка стройный и белокурый, то ему можно присунуть, как продажной бабе. Но этот дакийский щенок не промах. Ударил Икаруса по яйцам, а потом уложил ударом кулака в лицо. Чонгук почувствовал, как в нем медленно закипает гнев. Насилие подобного рода в лудусе Аврелиев было строго запрещено и сурово наказывалось, но, как видно, кое-кто все еще умудрялся нарушать это правило. — Их разнял Бахру. Оттащил щенка прежде, чем Икарус успел замахнуться в ответ, — продолжил Юнги, не замечая нахмурившегося лица своего господина. — Его наказали? — грозно процедил Чонгук. — Икаруса? Разумеется, господин. Лично высек. Тот сейчас отлеживается. Всю спину ему исполосовал. В следующий раз он подумает головой, а не членом. Гнев, клокотавший в груди Чонгука, постепенно утихал, сменяясь смесью странного облегчения и удовлетворения. Он не терпел насилия среди своих гладиаторов. Лудус Аврелиев славился своим порядком и дисциплиной, и Юнги знал это лучше, чем кто-либо другой. — Хорошо, — коротко бросил Марк, кинув взгляд на Юнги. — Проследи, чтобы подобное больше не повторилось. Если я еще раз услышу о таких выходках, ты знаешь, какие будут последствия. — Будет исполнено, господин, — склонил голову Юнги. Чонгук вновь обратил внимание на Тэхена. Тот все еще стоял у столбов. Ему было хорошо слышно, о чем Марк говорил с Юнги, но он и виду не подал. Дакийец продолжал методично отрабатывать удары. Его движения были точными и уверенными, несмотря на израненное тело. Техника хромала, но то, с каким усердием и отдачей Тэхен размахивал мечом, компенсировало неправильную стойку и не совсем удачное расположение локтей. — Ты говорил, что он быстр и вынослив? — спросил Марк, не сводя глаз с Тэхена. — Так точно, господин, — кивнул Юнги. — Он может стать сильным гладиатором в умелых руках. Если, конечно, его правильно подготовить. — Позаботься об этом, — приказал Чонгук. — Я хочу, чтобы он был готов к арене. — Ваша воля — моими руками, господин, — ответил Юнги, в его голосе послышалось явное удовлетворение. Он знал, что легат ничего не делает просто так. Раз Чонгук проявил интерес к этому варвару, значит, у того есть будущее в лудусе Аврелиев. — Отобрал кого-то еще из варваров, чтобы пополнить свою команду? — спросил легат. — Двоих, господин, — Юнги кивнул в сторону дакийцев, которые вместе с эфиопом крутились возле Тэхена. — Завтра они пройдут Посвящение. Если судьба будет благосклонна, и все трое выдержат испытание, они станут полноправными членами вашего лудуса. Лицо легата тронула едва заметная улыбка. — Превосходно. Однако я отправлял к тебе куда больше рабов. Нужно позаботиться о том, чтобы остальных отправили на рудники. Труд там всегда востребован. — Разумное решение, хозяин, — произнес ланиста, склонив голову в знак подчинения. — А сейчас, — произнес Марк, обращаясь к Юнги, — расчисти площадку. Кахиру сегодня придется изрядно попотеть. Для римского солдата, тем более для высокопоставленного генерала, считалось недостойным тренироваться вместе с гладиаторами — жалкими рабами, проливающими свою кровь на потеху кровожадной толпе. Но Чонгуку было глубоко плевать на общепринятые нормы и на то, что об этом думают другие. Ведь ничто не закаляет воина так, как постоянно дышащая в затылок смерть, ничто не делает его таким свирепым и бесстрашным. Гладиаторы дома Аврелиев, закаленный в самых жестоких и кровопролитных сражениях, обладали сноровкой и выдержкой, которыми мог похвастаться далеко не каждый легионер, погрязший в рутине казарменной жизни. Юнги тут же отдал соответствующие распоряжения. В оружейной комнате Чонгук остановил свой выбор на спате, длинном мече, предназначенном для колющих ударов. Оружие удобно легло в его сильную руку, и Марк несколько раз взмахнул им, рассекая воздух и привыкая к весу и балансу меча. — Отличный выбор, господин, — обернувшись, легат наткнулся на внимательный взгляд серых глаз. — Кто позволил тебе прерывать тренировку, варвар? — Чонгук еще несколько раз показательно взмахнул мечом, демонстрируя свою безупречную технику, и направился к выходу. — Учитель попросил принести меч для галла, — отозвался Тэхен, его любопытный взгляд скользил по длинным рядам оружия, висящим на стендах. — Так чего же ты медлишь? Выполняй приказ, — бросил Чонгук, не желая задерживаться. Марк вышел из оружейной, ощущая на своей спине пронзительный взгляд. — Когда-нибудь я сбегу отсюда, а тебя отправлю к предкам, — прошипел дакийец себе под нос, но легат уже его слов не услышал.***
На раскаленном песке Марка уже ожидал Кахир. Галл, чья могучая фигура внушала благоговейный трепет на арене римской толпе, коротко поклонился легату, демонстрируя уважение, и поднял свой меч. На арене он выступал в качестве мурмиллона, поэтому сейчас сжимал в огромной руке короткий гладиус. Губы Чонгука растянулись в предвкушающем оскале. В прошлый раз ему довелось сражаться с Магоном — грозным воином, или, как его окрестили жадные до зрелищ римляне, настоящее чудовище из Карфагена. Он был выше Кахира, а все его смуглое тело покрывали узоры бесчисленных шрамов. Магон не был главным чемпионом этого лудуса, но упорно наступал Кахиру на пятки, стремясь занять его место. Чонгуку пришлось приложить немало усилий, чтобы одолеть пунийца. Бой был долгим и выматывающим, и только мастерство и тактика позволили легату одержать победу. В бою против превосходящего тебя в силе и размерах противника лучше всего измотать его, заставить за собой побегать. Легат занял исходную позицию, стараясь обуздать бешено колотящееся в груди сердце глубоким, размеренным дыханием. Сделав обманчивый выпад, он резко взмахнул спатой, заставив противника отступить на несколько шагов. Лезвие меча сверкнуло в свете полуденного солнца, рассекая раскаленный воздух. Два воина готовились сойтись в смертельном танце. Кахир, облаченный лишь в простую сублигарию, выставлял напоказ свои внушительные мускулы, покрытые тонкой пленкой пота. Каждая жилка на шее галла натянулась, будто струна, когда он крепче сжал в своей огромной ладони короткий гладиус. В его глазах плескалось нескрываемое нетерпение, неутолимая жажда крови и маниакальное желание доказать свое физическое превосходство над противником. Чонгук же, одетый в невесомую белую тунику, был не менее внушительным воином. Пусть он и не проводил дни в изнурительных тренировках и не сражался на раскаленных песках арены, его тело было безупречным, будто высеченным рукой талантливого скульптора из цельного куска гранита. Руки бугрились мышцами, а под тонкой льняной тканью туники угадывались очертания крепкой груди. Единственным, что нарушало привлекательность его облика, были шрамы, пересекающие лицо легата. Он получил их в бою с ордой гетов, которые несколько лет назад напали на северные границы Империи. Их предводитель оказался достойным противником, и прежде чем Марк вскрыл ему глотку от уха до уха, тот успел оставить на лице легата глубокие отметины. Кахир первым ринулся в атаку, издав утробный рык. Его гладиус описал широкую, дугу, целясь прямо в голову легата. Чонгук отреагировал мгновенно: он отскочил в сторону, избегая прямого попадания. Лезвие опасно свистнуло в непосредственной близости от лица легата, но тот парировал удар, уводя меч галла в сторону. Звон столкнувшихся в воздухе клинков эхом пронесся по всему лудусу. Галл, не сбавляя темпа, попытался нанести второй удар, уже с другой стороны, стремясь застать Чонгука врасплох. Легат, сохраняя хладнокровие, сделал шаг назад, уходя от замаха противника, и нанес колющий удар, целясь в плечо галла. Кахир, предвидя эту атаку, резко отдернул плечо, и клинок легата лишь скользнул по его коже, оставив едва заметную алеющую полосу. Кахир, не замечая ни боли, ни усталости, и не думал давать Чонгуку передышку, обрушивая на него целый шквал яростных хаотичных ударов. Он умело делал обманные выпады слева, чтобы в то же мгновение острие его гладиуса настигло меч Марка справа. Легат продолжал уклонялся от каждого удара, его тело изгибалось в неестественных, почти невозможных позах. У Кахира, как бы тот не пытался, не получалось достать легата. Пот беспощадно заливал лицо и глаза, оседал солью на губах и коже. Адреналин и ярость кипели в крови легата, поэтому, не долго думая, он решил перейти в контратаку. Быстрым и точным движением он парировал очередной яростный удар Кахира и нанес короткий выпад, целясь точно в подмышку галла — одно из немногих, почти незащищенных мест. Кахир, предчувствуя опасность, резко отдернул руку, и лезвие спаты лишь слегка оцарапало его кожу, оставив тонкую красную полоску. Этот маневр дал Чонгуку возможность для еще одной атаки, и он вмазал галлу эфесом меча в правое плечо. Кахир, издав сдавленный стон, отскочил назад и схватился пальцами за вспыхнувшее болью плечо. Сжав зубы, гладиатор, превозмогая боль, перехватил свой меч здоровой рукой, готовясь продолжить бой, и направил гладиус в сторону легата. Марк ненадолго выиграл для себя преимущество, получив возможность перевести дух и оценить ситуацию. Но, продолжая отражать атаки Кахира, он чувствовал, как собственные руки наливаются предательской усталостью, а ноги слегка дрожат от бесконечных уклонений. Мышцы горели, легкие разрывались от нехватки кислорода, дыхание становилось все более тяжелым и прерывистым. Он понимал, что ему необходимо изменить тактику, или победа останется за гладиатором, а легат не мог допустить подобного. Это бы уничтожило его репутацию. В какой-то момент, в кратком перерыве между ударами, взгляд Чонгука совершенно случайно встретился с пристальным взглядом Тэхена, стоявшего неподвижно в тени тренировочных столбов. Серые глаза дакийца внимательно, не отрываясь, наблюдали за каждым его движением. В их глубине не читалось ни жалости, ни сочувствия, лишь холодный, расчетливый интерес, как если бы он изучал не человека, а диковинного зверя. Этот мимолетный контакт словно вдохнул в Чонгука новую порцию сил, наполнил его кровь бурлящим адреналином. Воспользовавшись кратковременным замешательством Кахира, легат совершил рискованный маневр. Поднырнув под очередной размашистый выпад галла, он приблизился к нему вплотную и нанес короткий, но мощный удар локтем точно в солнечное сплетение. Воздух вышибло из легких Кахира, он издал хриплый, сдавленный стон, в котором смешались боль и ярость, согнулся пополам и на мгновение полностью потерял контроль над своим телом, лишившись равновесия. Не давая галлу опомниться, Чонгук обрушил на него град стремительных ударов спатой. Меч, словно продолжение его руки, рассекал воздух с невероятной скоростью, нанося противнику быстрые и выматывающие удары. Галл едва успевал отбивать чужие выпады. Превозмогая боль, он отчаянно пытался выпрямиться и восстановить утерянное равновесие, но Марк не позволил ему это сделать, продолжая атаковать, будто одержимый. Затем, одним молниеносным движением, легат с силой оттолкнулся от земли и нанес болезненный удар ногой в колено галла. Кахир, не удержавшись на ногах, с глухим стоном рухнул на раскаленный песок. Чонгук тут же нанес удар спатой в плечо противника, лишив его возможности сопротивляться. Кровь брызнула фонтаном, орошая песок и тунику Чонгука. Марк ударил несильно, поэтому рана была несерьёзной — так, царапина. Однако Юнги, видя, что дальнейшая тренировка может привести к более серьезным увечьям, стремительно выбежал на площадку и остановил бой, прокричав: — Хватит, господин! Достаточно! Вы и так изрядно покалечили вашего чемпиона. Чонгук, тяжело дыша, опустил меч и отступил назад, позволяя слугам помочь Кахиру. Тело легата ныло от усталости, но чувство удовлетворения от победы затмевало все остальные ощущения. Неожиданно Тэхен, словно возникнув из ниоткуда, оказался совсем рядом с Марком, протягивая ему чашу с прохладной водой. Марк, колеблясь лишь мгновение, принял поднесенный дар и жадно осушил чашу. — Хороший бой, господин, — произнес дакийец, забирая из рук легата опустевшую чашу. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Чонгуку показалось, что его кожу обожгло раскаленным железом. Необъяснимый жар, смешанный с тревогой, пробежал по его телу, заставляя сердце биться чаще. Тэхен же остался совершенно безучастным к этому случайному контакту. Склонив голову и не проронив больше ни слова, будущий гладиатор направился прочь. Легат не верил в эту показную покорность. Она казалась ему слишком наигранной. Слишком быстро мальчишка сдался. Будучи талантливым тактиком, Маркус с легкостью читал людей и сейчас он отчетливо видел, как тяжело Тэхену держать себя в узде, как нелегко ему было опускать глаза, когда его жажда — вырвать легату сердце из груди собственными руками, терзала изнутри. Чонгук невольно вспомнил о своем кошмаре, в котором ему явился этот варвар. Легат заметил взгляд, которым одарил его Тэхен, когда уходил. Этот взгляд был полон презрения и ненависти. Именно так смотрят на непримиримого врага, которого хочется уничтожить любой ценой. От подобных мыслей легат лишь усмехнулся. Мальчишка мог сопротивляться сколько угодно, но он уже в руках Чонгука, и тот так просто не отпустит его. Не выпустит из своих цепких лап. — Вы, как всегда, были великолепны, господин, — голос ланисты вырвал Марка из размышлений. — Повезло, что раны Кахира оказались не столь серьезными, чтобы он не смог принять участие в играх на следующей неделе. — Я, пожалуй, перестарался. Признаю. Прикажи принести сегодня моему чемпиону лучшее вино из моего погреба и лучшие яства с моего стола. Он заслужил отдых, а я — его прощения. — Как прикажете, господин, — Юнги поклонился и направился выполнять поручения легата. Чонгук направился в купальни, где ему не терпелось смыть с себя пот, кровь и песок, ощутить прохладу воды на разгоряченной коже и избавиться от въедливого чувства усталости.***
Тэхен, сгорбившись, сидел на холодном каменном полу в казарме. Все его мысли неустанно кружились вокруг легата, не давая дакийцу покоя. Он был вынужден признать, что Чонгук — поистине выдающийся воин, чье мастерство и опыт многократно превосходили его собственные навыки. Он понимал, что так просто римлянина не одолеть, а значит, ему нужно время. Много времени. Он должен стать сильнее, намного сильнее, чтобы вырваться из чужих ненавистных оков и отомстить за все унижения и потери. Юноша так глубоко погрузился в свои мрачные размышления, что совершенно не расслышал приближающихся шагов. — Кажется, я не закончил с тобой, маленькая шлюха, — раздался злобный насмешливый голос. В проходе казармы, загораживая свет, стоял гладиатор с небрежной перевязкой на груди. Икарус быстро оклемался после наказания и вернулся, жаждущий мести. — В этот раз я не позволю тебе унизить меня, ублюдок, — ощетинившись, словно дикий зверь, прорычал гладиатор. Его липкий, похотливый взгляд заскользил по фигуре вскочившего на ноги мальчишки. — Ты будешь рыдать от удовольствия, когда я порву твою маленькую попку своим членом, — прошипел Икарус, делая шаг вперед. — Ты будешь рыдать от боли, мерзкое животное, когда я оторву твои вонючие яйца и скормлю их собакам, — процедил в ответ Тэхен, сжимая кулаки.
