The legion of the fallen

«Я научился смотреть на смерть как на старый долг, который рано или поздно надо заплатить».

Альберт Эйнштейн

      На Путеолы опустилась ночь. Город, обычно бурлящий жизнью, теперь погрузился в густую тьму, лишь кое-где пробивались редкие, тусклые огни. Чимин дрожащими пальцами проверил надежно закрепленный на бедре кинжал, спрятанный под плотной тканью туники, и крохотный прозрачный флакончик, который покоился в небольшом вшитом мешочке. Этот скромный, но важный арсенал вручил ему Битий, добавив при этом несколько напутственных фраз.       — Кинжал в ход не пускай, — прозвучал тихий голос старика. — По крайней мере, пока не почувствуешь явную угрозу. А вот то, что во флаконе, используй обязательно! Это сонное снадобье. Когда сумеешь узнать все, что требуется, добавь этот отвар в вино. Он мигом усыпит предателя.       Чимин молча внимал словам Бития. Стоящий рядом Юнги, казалось, был безучастен к происходящему, но напряженная линия челюсти и глубокая складка между густыми бровями выдавали его глубокое беспокойство.       — А ты, — старик обратился к ланисте, — не спускай с него глаз. Береги его.       — Можешь об этом не переживать.       Чимин бросил короткий, полный благодарности взгляд на Юнги. Тот тоже посмотрел на него, и в глубине его чудесных, изумрудных глаз плескалась мука. Он боялся. Боялся за Чимина, и это осознание так сильно тронуло юношу, что он протянул руку и сжал пальцы мужчины. На мгновение на лице Юнги отразилось удивление, но почти сразу его взгляд потеплел, и он с ответной нежностью сжал ладонь Чимина в своей.       — Вы все хорошо запомнили? — слова Бития, резкие и серьезные, разрушили возникшую между ними хрупкую идиллию, и Чимину пришлось разжать пальцы, выпуская из рук чужое тепло.       — Да, — коротко ответил Юнги. — Первым в таверну вхожу я. Занимаю самый дальний и уединенный угол, чтобы не привлекать лишнего внимания, но при этом иметь полный обзор на все происходящее в помещении. Через несколько минут, предположительно, минут через десять-пятнадцать, в таверну зайдет Чимин. Ему нужно будет сразу привлечь внимание главаря заговорщиков, поэтому он сделает вид, что заплутал, — на последних словах ланиста чуть ли не плевался. Очевидно, его все еще не устраивал этот рискованный, требующий от Чимина столь унизительной роли, план, но противиться чужому замыслу, имеющему столь высокую цену, он не мог.       — Чимин, что ты запомнил о главаре заговорщиков? — обратился Битий к юноше.       Тот улыбнулся и пожал плечами.       — Все, что ты мне о нем рассказал. Его зовут Катус. Внешне он напоминает… пьяного борова, — Чимин невольно хихикнул, но, поймав строгий, предостерегающий взгляд старика, мгновенно состроил серьезное выражение лица. — Рыжие волосы и такая же густая, рыжая борода. Его можно узнать по заметному шраму, пересекающему правую половину лица. И еще он носит крупный перстень с черным камнем на левой руке. Кажется, это все.       Битий одобрительно кивнул, и его губы тронула легкая, но едва заметная улыбка.       — Ему нравятся робкие и послушные, — продолжил старик. — К моему огромному сожалению, тебя нельзя отнести ни к первому, ни ко второму, но ты уж постарайся. — Он похлопал Чимина по плечу, и юноша заметил, как худые, старческие пальцы Бития слегка дрожали. — Дождись, пока он достаточно охмелеет, а потом сопроводи его в комнату. Когда вы останетесь наедине, начни аккуратно допрашивать его. Но главное — не вызывай подозрений! Как только узнаешь все, что нам необходимо, используй сонное снадобье и уходи. Юнги будет ждать тебя снаружи. Если по истечении часа ты не покинешь комнату, он поспешит за тобой. Все понятно?       Чимин и Юнги кивнули. Оба знали, что предстоящее задание не просто рискованно, а невероятно опасно, но оба также понимали, что это их единственный шанс выведать правду о загадочном Гиацинте. Битий уже успел поведать Юнги об их с Чимином догадке относительно личности этого мерзавца. О том, что, вероятно, новый хозяин города и есть тот самый предатель, который организовал все эти подлые покушения на Чонгука. Если это и удивило Юнги, то он, как всегда, искусно скрыл свои эмоции.       — Пора, — коротко сказал ланиста.       Чтобы не навлечь на себя лишних подозрений, покинуть дом Аврелиев требовалось незамеченными. Пройти в открытую через главные ворота было бы безрассудно. К счастью, Битий, знавший обо всем происходящем на вилле, предоставил им подробный маршрут патрулирующих стражников, и под покровом густой мглы они ловко перемахнули через невысокую стену на заднем дворе, растворяясь в ночном мареве.       Лошади уже ожидали их в условленном месте, прижавшись друг к другу теплыми боками под сенью раскидистого дуба. Оседлав их, Чимин и Юнги двинулись в сторону города, сливаясь с темнотой. Недалеко от порта, где шум галдящего люда становился все отчетливее, им пришлось оставить лошадей на постоялом дворе. Дальнейший путь предстояло проделать пешком. До порта они добирались молча, петляя по лабиринту узких, грязных переулков и старательно избегая оживленных улиц. Им нужно было оставаться незамеченными, чтобы как можно меньше людей заполнило их лица.       — Скоро будем на месте, — негромко произнес Юнги, сворачивая в узкий проход между покосившимися домами. Плотный капюшон скрывал его лицо, но едва ли плащ мог спрятать внушительную фигуру ланисты.       Чимин ничего не ответил. Былые храбрость и решимость куда-то испарились и теперь казались хрупкими и ненадежными. Чем ближе была таверна, тем быстрее волна беспокойства подступала к горлу, вызывая тошноту. Что, если он совершит непоправимую ошибку, сглупит и ничего не выйдет? Что, если его разоблачат, и вместо ответов он получит лишь лезвие кинжала или что-то еще более ужасное? От страшных картин жестокой расправы, невольно возникших в сознании, Чимина передернуло. Он заставил себя глубоко вдохнуть и выдохнуть. Сейчас не время для слабости! Нужно взять себя в руки! На кону стоят жизни людей, которые ему дороже собственной.       — Я рядом. И буду рядом до самого конца, — словно уловив опасения Чимина, прошептал Юнги.       Его низкий, тихий голос, пропитанный непоколебимой уверенностью, подействовал на Чимина лучше любого бодрящего снадобья, хотя тревога все еще тяжелым грузом лежала на душе. Тогда Юнги протянул руку и мягко сжал холодные пальцы Чимина. Юноша бросил на него короткий взгляд, но из-за темноты, окутывающей переулок, и капюшона ничего не смог разглядеть. Однако почему-то ему казалось, что Юнги сейчас улыбается. И эта улыбка была предназначена только для него.       — Ты справишься, — ласково прошептал ланиста, медленно поглаживая большим пальцем его костяшки. — Ничего не бойся. Я никому в этом мире не позволю причинить тебе вред. Пока я дышу — ты в безопасности.       Чимин почувствовал, как сердце, до этого бившееся в бешеном ритме, наполнилось теплом и спокойствием.       — Спасибо.       Губы Чимина невольно растянулись в смущенной улыбке, а жар румянца залил его щеки. У Юнги все же получилось. Его уверенные слова, его успокаивающее прикосновение рассеяли плотный туман страха и тревоги, что терзали юношу на протяжении всего их пути до этой чертовой таверны. Чувствуя, как по телу разливается едва уловимое тепло, Чимин на мгновение сжал ладонь Юнги в ответ, прежде чем его пальцы неохотно выскользнули из чужой ладони. Им пришлось разделиться.       Юнги, с нарочито пьяной, шатающейся походкой охмелевшего горожанина, покинул узкий, темный проулок и направился к таверне. Состояние этого здания красноречиво свидетельствовало о глубокой старости и пренебрежении богов: возведенная из обожженного кирпича, чья некогда яркая терракотовая кладка давно покрылась серым налетом уличной пыли и грязи, таверна выглядела измученной временем и весом собственных этажей. Под тяжестью жилых ярусов, нависавших сверху, стены опасно поплыли, заставляя фасад крениться в сторону сточной канавы, словно старое судно, осевшее на песчаную отмель. Опорная колонна у входа, некогда гордо державшая свод, теперь жалобно прогнулась, из-за чего проем приобрел вид болезненно перекошенного зева, готового в любой момент захлопнуться.       Над входом, на ржавой, жалобно стонущей цепи, болталась вывеска — грубо обтесанная доска, на которой когда-то красовалось изображение быка. Теперь дерево высохло и треснуло прямо по линии морды, отчего бык казался не пьяным, а страдающим от вечной, невыносимой головной боли. Вместо привычной двери проем был прикрыт тяжелыми, засаленными лоскутами воловьей кожи, которые лениво колыхались на сквозняке, выпуская наружу едкие ароматы немытых тел и дешевого, кислого вина.       Добравшись до входа в таверну, Юнги сразу столкнулся с доносившимся изнутри гулом: там, в глубине захудалого помещения, в неровном, коптящем свете свечей и факелов, плясали тени, а пьяные голоса моряков и торговцев переплетались в бесконечном потоке брани и хохота.       — Ну и дрянь здесь наливают, — донесся из центра зала чей-то грубый голос. Юнги, не поднимая головы и продолжая пошатываться, медленно, но верно пробирался в дальний угол, куда едва дотягивался тусклый свет факелов. К счастью, там, в полумраке, обнаружился пустой стол с покосившимся деревянным стулом. Он неуклюже уселся, и стул угрожающе накренился под его весом, так что Юнги едва не повалился на грязный, перепачканный рвотой и дешевым вином пол. Откуда-то справа раздался раскатистый, пьяный хохот.       Чтобы не выделяться из шумной толпы, Юнги хрипло крикнул, подзывая подавальщицу. Из глубины зала, петляя между расставленными столами и уворачиваясь от назойливых рук, тянущихся к ее пышным бедрам, спешила женщина. Выбившиеся из туго заплетенной косы темные пряди то и дело лезли ей в глаза, и она, не переставая торопливо идти, пыталась их сдуть. Юнги знал ее имя. Вита. Она работала на Бития, и именно Вита, рискуя собственной шкурой, рассказала старику о том, где можно найти Катуса.       — Ваше вино, — с небольшой заминкой, но с видимым старанием, на стол опустился глиняный кувшин и такая же простая глиняная чаша. Подавальщица скромно улыбнулась Юнги, и от этой улыбки на ее пухлых щеках появились милые ямочки. Ланиста, по-прежнему изображая пьяную небрежность, наклонился к ней и, словно невзначай, потянул за пышную косу. Женщина ахнула от неожиданности и едва не повалилась прямо на него.       — Он здесь? — тихо, почти шепотом, спросил Юнги.       Раскрасневшаяся от смущения и легкого испуга, Вита кивнула.       — Здесь, господин. Сидит в левом углу, у самого входа.       — Хорошо.       Подавальщица, оправившись от неловкости, выпрямилась, и бросив на Юнги последний, заинтересованный взгляд, поспешила к другим клиентам. Те провожали Виту пьяными, сальными взглядами, полными похоти. Однако весь их интерес тут же испарился, когда в таверну с пронзительным, звонким смехом ворвался юноша. Свет от многочисленных свечей и факелов, будто по божественному велению, осветил его темные кудри, придавав им медовый отлив. Его пронзительные ореховые глаза сверкали от радости и лукавства. Чимин был неотразим. В этом грязном, обветшалом, пропахшем затхлостью месте, юноша напоминал рассвет, вышедший из-за горизонта — так ярко он светился, излучая молодость и чистоту. И заметил это не только ланиста.       — Что за чудная птичка впорхнула к нам? — от похоти, сквозившей в голосе Катуса, Юнги захотелось его задушить. Но все, что ему оставалось — это молча наблюдать, как невысокий, плотно сбитый мужчина, с лицом, напоминающим кабанью морду, двинулся в сторону застывшего Чимина. Улыбка, такая яркая на его красивых губах, мгновенно погасла, а выражение лица приобрело кроткое, почти испуганное смирение.       — Я помешал? — тихо проговорил юноша, но в абсолютной тишине, воцарившейся в таверне, каждое его слово долетало отчетливым эхом.       — Что ты, сладкий, — прохрипел Катус. — Разве такой красивый мальчик может помешать? Не хочешь присоединиться к нам? — Он остановился прямо перед Чимином и, не церемонясь, нахально обнял его за тонкую талию. Юнги стиснул зубы до скрипа. Если Чимину удавалось сохранять самообладание и блестяще играть нужную роль, то ланиста буквально закипал от гнева и всепоглощающей ревности.        — Не откажусь, — коротко ответил Чимин, и, стараясь не смотреть на Юнги, двинулся вслед за Катусом. Тот, с нескрываемым самодовольством, отразившимся на уродливом лице, продолжал поглаживать тонкую талию юноши. Его мерзкие, толстые пальцы так и норовили спуститься ниже, к округлым ягодицам, скрытым под тканью туники. Юнги едва не выл от злости, но изо всех сил старался держать себя в руках.

****

      Внутри Чимина все содрогалось от отвращения, но он продолжал терпеть, заставляя себя сохранять внешнее спокойствие. Одного лишь короткого, украдкой брошенного взгляда на Юнги было достаточно, чтобы мнимая легкость и игривость не распались на крошечные осколки. Он был не один. И он справится.       — Что ты забыл в этом месте, сладкий? — спросил Катус, отодвигая для Чимина стул. За столом, помимо них двоих, сидело еще трое мужчин. Все они отличались неприятной наружностью, с хмурыми, будто высеченными из камня, физиономиями. Они смотрели на юношу точно так же, как и их главарь: голодно и похотливо. Чимин едва справился с подступившим чувством тошноты, заставляя себя не морщиться.       — Я должен был встретиться с другом, но он захворал. Мне не хотелось проводить время в четырех стенах, поэтому я решил где-нибудь выпить, — ответил Чимин; его голос звучал непринужденно, хотя внутри все сжималось от страха.       — Ну и гадкое же место ты выбрал, милый, — протянул Катус.       Он наклонился к Чимину, и совершенно наглым образом уткнулся носом в его волосы. От мужчины исходило такое зловоние, что у юноши едва не заслезились глаза: вонь немытого тела и, кажется, блевотины, забилась в легкие, лишив его возможности дышать. Чимин не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Но, слава богам, Катус наконец отстранился, и его губы расплылись в довольном оскале.       — Ты пахнешь как цветочный сад, — пророкотал он, прищурившись. — Такие здесь редкость. И кем же ты будешь?       Битий заранее подготовил для него легенду собственной жизни, чтобы в случае подобного разговора Чимин был во всеоружии.       — Я работаю у одного знатного господина, — мило улыбнувшись, беспечно ответил юноша. — Исполняю роль его личного помощника.       — Личный помощник… — Катус хмыкнул, и его глаза загорелись недобрым огнем. — Поди, трахает тебя?       Лицо Чимина вспыхнуло — смесь гнева и жгучего стыда окрасила его щеки ярким румянцем. Под столом его пальцы впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы от ногтей. Мгновение острой боли стало для него единственным способом удержаться на грани реальности, не позволить себе взорваться и не дать охватившему его омерзению выплеснуться наружу. Еще немного — и он бы влепил подонку пощечину.       — Нет, — с нарочитой, почти вызывающей дерзостью ухмыльнулся юноша, бросив на Катуса многозначительный взгляд. — Мой господин слишком нежен для меня.       Катус расхохотался. Его непривлекательное лицо мгновенно пошло красными пятнами от смеха, а слюна брызнула в стороны.       — Вот уж не подумал бы! — прохрипел он, утирая слезящиеся глаза. — Кто бы мог вообразить, что такой нежный цветок, как ты, сладкий, предпочитает пожестче?       Его толстые, влажные пальцы медленно поползли вверх по узкой спине Чимина, вызывая у того приступы дурноты, и застыли на загривке. Юноша внутри весь сжался, его тело невольно напряглось, но снаружи он оставался эталоном безмятежности и чарующего благодушия. Чего нельзя было сказать о Юнги. Ланиста, наблюдавший за этой сценой из своего угла, едва не разнес в щепки деревянный стол: его пальцы так вцепились в глиняный кувшин, что тот вот-вот грозил треснуть.       Чимин поймал на себе взгляд взбешенного Юнги и едва заметно покачал головой. Он подарил ланисте нежную, успокаивающую улыбку, и это, казалось, подействовало — плечи Юнги чуть опустились, а яростный огонь в глазах немного угас.       — Обычно те, кто громче всех обещают бурю в постели, способны разве что на жалкий легкий бриз, — продолжил Чимин, понизив голос до шепота. — Языки у них работают куда проворнее, чем их члены.       Новая волна хохота прокатилась над столом. В этот раз смеялся не только Катус, но и его приближенные. Похоже, Чимину удалось найти к ним подход. А ведь Битий предупреждал, что этот боров любит скромных и невинных… «Трижды ха», — пронеслось в голове у юноши.       — Позволь угостить тебя, сладкий, — Катус, явно впечатленный такой неожиданной дерзостью, жестом подозвал подавальщицу, не отрывая голодного взгляда от Чимина. — Уж больно ты повеселил меня сегодня. С меня лучшее вино, а с тебя… продолжение беседы.       Тяжелая, огрубевшая рука Катуса по-прежнему покоилась на шее Чимина, но тот изо всех сил старался демонстрировать, что его нисколько не беспокоит скольжение чужих пальцев по коже.       — Не откажусь, — коротко ответил Чимин, одарив мужчин ослепительной улыбкой.       Те, уже изрядно поплывшие от дешевого вина и приятной компании, совершенно растеряли свой суровый вид. Их лица расплылись в довольных гримасах, хотя в глазах все еще теплился голодный, хищный блеск.       — Ну-ну, мальчики, умерьте пыл. Эта птичка на сегодня моя, — предостерегающе сказал Катус.       Его ладонь тяжело переместилась с шеи на плечо Чимина. Отвратительный смрад немытого тела вновь ударил в нос, когда Катус, грубо придвинув стул юноши вплотную к своему, наклонился к самому его уху.       — Не хочешь уединиться, сладкий? Мне кажется, компания моих недалеких приятелей тебя порядком утомила? — зловонное дыхание Катуса опалило кожу. Чимин едва сдержал себя, чтобы не дернуться. Как же все это было омерзительно.       — Если обещаете угостить меня еще, я не стану возражать, — собрав остатки своей воли в кулак, Чимин соблазнительно улыбнулся и мягко провел ладонью по колену Катуса под столом. Этого оказалось достаточно: вонючий боров вспыхнул от внезапного желания, а его глаза затуманились похотью.       — Сколько угодно, — хрипло выдохнул Катус и грузно поднялся на ноги. Чимин последовал его примеру.       Через несколько минут он останется наедине с этим мужчиной, и от одной этой мысли по телу пробежала ледяная дрожь, которую едва удавалось скрыть за внешним благодушием. Это был не просто страх — это был первобытный ужас. Там, наверху, за плотно закрытыми дверями, Юнги больше не сможет защитить его своим молчаливым присутствием. Пронзительный взгляд его изумрудных глаз, способный придать сил в самый мрачный час, останется внизу, в полумраке таверны. Чимин будет один.       — Идем, птичка, — Катус, не дожидаясь ответа, притянул юношу к себе за плечи и повел к лестнице.       На втором этаже, где располагались тесные, пропахшие пылью и чужими секретами комнаты, скрип деревянных ступеней звучал как гулкое эхо рока. С каждым шагом тревога внутри Чимина росла. Юнги исчез из виду, растворившись в тенях нижнего зала. И даже мысль о том, что через несколько мгновений он последует за ним, не могла успокоить разбушевавшиеся чувства. Чимин пытался утешать себя тем, что ланиста где-то рядом, что он будет ждать в комнате напротив и, если что-то пойдет не так, он обязательно спасет его, но едва ли это приносило облегчение. А что, если он не услышит? Не успеет? Что, если случится непредвиденное, и Чимину будет угрожать смерть?       Эгоистичные мысли о собственной шкуре одолевали его, и он ненавидел себя за это. На кону стояли жизни, судьбы, свобода многих людей, но разве не все мы — в конечном счете — лишь жалкие рабы собственных страхов?       Как только дверь с глухим стуком захлопнулась, в комнате воцарилась гнетущая тишина. Далекий гул толпы, крики и смех теперь едва доносились до них.       — Располагайся, — Катус махнул рукой в сторону покосившегося стула, сиротливо приютившегося у крохотного, затянутого паутиной окна. Сам же он, с явным удовольствием потягивая вино прямо из глиняного кувшина, с грохотом опустился на кровать. Она жалобна застонала, прогнувшись под его весом.       Чимин постарался принять непринужденную позу. Он вальяжно растекся на стуле, демонстрируя показную легкость и живой интерес. Юноша чуть склонил голову набок, и этот жест — сочетание невинности и едва уловимого соблазна — заставил мужчину прищуриться.       — Вы спрашивали о том, кто я, — мягко начал Чимин, обводя комнату долгим взглядом. — Но мне куда интереснее узнать, с кем именно мне выпала честь провести этот вечер?       Катус ухмыльнулся, обнажая неровные зубы, и снова приложился к кувшину. — Зови меня Катусом. Я делец. Через мои руки проходят крупные сделки… самого разного толка, — он многозначительно подмигнул, смакуя собственную значимость.       — Вот оно как… Нелегко вам сейчас, должно быть, — Чимин изобразил на лице сочувствие. — До меня доходили слухи, что наш легат изрядно прижал таких людей, как вы. Увеличил налоги, бдит за каждым ассом, что поступает в казну. Поистине, жадный правитель — беда для города.       Его слова попали точно в цель: на лице Катуса проступило отчетливое раздражение.       — Верно мыслишь, сладкий. Наш господин умеет поднагадить честным людям. Видимо, за это его боги и покарали, раз он сейчас при смерти. Недолго ему осталось на этом свете, — губы Катуса растянулись в злорадной улыбке.       — О, это уж точно, — Чимин с возмущением всплеснул руками. — Обирать четных людей — разве это достойно мужа? Достойно легата? Таких, как он, нужно ставить на место!       Катус сделал еще несколько глотков вина, вытирая рукавом подбородок. И то ли алкоголь, ударивший в голову, то ли тщеславие, требовавшее признания, то ли просто природная глупость развязали ему язык окончательно.       — Уже, сладкий, — прохрипел он, понизив голос до шепота. — Не стоило этому херу переходить дорогу важным людям. Возомнил себя вторым Императором… Дурак дураком. Поплатился за свою спесь.       Чимин медленно поднялся со стула и плавно двинулся к Катусу. Тот завороженно смотрел на его гибкий силуэт, освещенный тусклым светом догорающих свечей.       — Стало быть… — тихо произнес Чимин, остановившись в шаге от мужчины, — вы знаете, кто именно отравил нашего легата?       — Ты это… Тише будь! — прорычал Катус, его грубый голос сорвался на хрип. — Узнаю, что кому-то растрепал языком, найду и изуродую так, что мать родная не узнает. Понял? — Он резко схватил Чимина за край туники, притянув к себе, и усадил на свои колени.       — Что вы, господин… Разве я смею? — прошептал юноша, в его голосе звучала кроткая покорность, и он доверчиво, почти по-детски, уложил голову на широкое плечо Катуса. — Признаться, я и сам недолюбливаю нашего легата. Такие, знаете ли, долго не живут.       Катус довольно кивнул и начал неторопливо мять толстыми пальцами талию Чимина. Поверил. Повелся. Ликование едва не вскружило юноше голову, но он сумел удержать себя в руках.       — Вот что я тебе скажу, птичка, — прохрипел Катус, его голос стал тише, а хватка на талии — сильнее. — Знаю я одного человека, который взял на себя решение этой проблемы. Аврелий… он давно многим мозолит глаза, да все они — шавки трусливые. Полают и только. А вот он… этот с яйцами. Я даже дал ему одного из своих крепких ребят, чтобы тот помог разобраться с легатом, но у Аврелия оказалась серьезная охрана. Не подобраться. Тут хитростью надо. Вот и обхитрили нашего умного господина, — на последних словах Катус разразился хохотом. Чимин подыграл ему, изобразив искренний смех.       — И кто же этот смелый человек? — Юноша, словно невзначай, мягко погладил мужчину по шее. Его прикосновение было легким, и Катус едва ли не растекся от этой неожиданной ласки.       — Да мне почем знать? Такие, как он, своих имен направо и налево не называют, — Катус ухмыльнулся. Его дыхание, тяжелое и зловонное, опаляло кожу Чимина. — Из благородных он. Весь такой чистенький, вылизанный, благоухающий. Прямо как ты, — мужчина хищно осклабился и прижался губами к шее юноши.       Внутри Чимина все сжалось в тугой узел отвращения. Он с трудом подавил накатившую волну тошноты, лишь крепче вцепившись пальцами в плечи Катуса. «Ничего, — твердил он себе, — когда все закончится, я проведу в умывальне столько часов, сколько потребуется, чтобы смыть эту мерзость».       — Но глаза у него… — Катус на мгновение замолчал, подбирая слова. — Волчьи. Холодные, пустые. Для таких убить человека — что мясо разделать. Одно удовольствие, понимаешь? Признаться, даже меня, видавшего всякое, он маленько напугал. Имечко, правда, выбрал себе странное. Не подходит оно ему.       — И какое же? — прошептал Чимин, стараясь, чтобы голос звучал томно и заинтересованно.       Он позволил потной, грубой ладони Катуса пробраться под ткань туники и лениво огладить его плоский живот. Благо, юноша укрепил кинжал достаточно низко, на самом бедре, так что рука мерзавца пока не нащупала сталь. Терпеть подобное было мучением, но Чимин знал: чем откровеннее и развязнее становились ласки Катуса, тем больше он терял осторожность, тем болтливее становился его разгоряченный алкоголем язык.       — Что-то цветочное, — Катус опустился губами на ключицу Чимина и ощутимо прикусил мягкую смуглую кожу. — Не запомнил я. Ерунда какая-то.       Гиацинт. В голове у Чимина все сложилось в единую картину. Под личиной этого имени скрывался никто иной, как Кинтий Фабий Корвус. Чимин хорошо запомнил его взгляд, чтобы не сомневаться: да, именно эти волчьи глаза могли испугать даже такого подонка, как Катус. Но одного имени было мало. Битию требовалось неопровержимое доказательство — маленькая деталь, которую не запомнил Чимин, но о которой сообщил ему старик.       — Стало быть, ничего примечательного в этом храбреце, кроме глаз и странного имени, и не было? — Чимин добавил в свой голос нотку легкого, почти пренебрежительного разочарования.       Почему-то этот вопрос, казавшийся безобидным, внезапно заставил Катуса напрячься. Вся его расслабленность испарилась. Он резко отстранился, и в его затуманенных алкоголем глазах мелькнула тень подозрения. Он смерил юношу тяжелым, оценивающим взглядом. Чимин почувствовал, как сердце ушло в пятки, а по спине пробежал ледяной холод. Все внутри сжалось от ужаса.       — Уж больно ты любопытный, сладкий, — прорычал Катус, и его рука на талии юноши сдавила так сильно, что наверняка останутся синяки.       — Своих героев стоит знать в лицо, — растянув губы в мягкой, почти застенчивой улыбке, в которой не было ни капли искренности, Чимин подался вперед и коснулся губ Катуса коротким поцелуем.       Это было самым омерзительным что ему когда-либо приходилось делать. Чимин не позволил поцелую углубиться, мгновенно отстранившись. Катус, захваченный врасплох этой неожиданной лаской, растаял. Его настороженность испарилась, сменившись довольной, сальной ухмылкой; он облизнулся, предвкушая продолжение.       — Тут ты прав, птичка. Стоит, — сказал он. — Только лицо у него самое обычное. Холеное, знатное, но, честно говоря, непримечательное. А вот руки… руки у него — совсем другое дело. Он, конечно, всегда носит перчатки, всегда, — Катус понизил голос, — но однажды, забывшись, он стянул одну. Я увидел его пальцы. Тонкие, длинные, но все в глубоких, неровных шрамах. Будто кто-то искусно кромсал их крохотным ножичком. Или… может, он сам кого-то полосовал, да не рассчитал и поранился, — Катус снова разразился смехом.       Чимин замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Это он. Кинтий. Битий был прав — шрамы на руках выдали предателя с головой.       — Чудно́, — лишь выдохнул Чимин, сползая с чужих колен. Но Катус мгновенно среагировал, вцепившись в его запястье мертвой хваткой.       — Ты куда это, птичка? — в его голосе прозвучало подозрение.       — Принесу вам еще вина, — Чимин указал свободной рукой на стол, где в полумраке сиротливо стоял кувшин. — Ваше-то уже закончилось, а нам так хорошо сидится.       Катус, одурманенный собственной значимостью, разжал хватку. Чимин, стараясь двигаться максимально естественно, в несколько шагов достиг стола. Стоя к мужчине спиной, он едва заметным, отточенным движением извлек флакончик из потайного мешочка и вылил прозрачную жидкость в остатки вина. Одно мгновение — и пустой флакон вновь был спрятан. Подойдя обратно к кровати, Чимин протянул кувшин мужчине, одарив его самой пленительной улыбкой, на которую был способен.       — Выпьем за то, чтобы каждому воздавалось сполна, — прошептал он.       Катус вернул ему улыбку и сделал жадный глоток. Вино оставило на его губах влажный след. Затем он, по-хозяйски усмехнувшись, протянул кувшин обратно Чимину.       — Пей, — бросил Катус и настойчиво всучил юноше кувшин.       Чимина охватил ужас. Его пальцы, сжимавшие кувшин, побелели. Он молил всех богов, чтобы сонный отвар подействовал на Катуса быстрее, чем вино успеет коснуться его собственного языка.       — Я уже и так перебрал сегодня лишнего, — юноша с едва заметной дрожью в голосе протянул вино обратно. — Не умею пить.       Но вот только Катус остался непроклонен.       — Пей, — повторил он и попытался подняться с кровати, но его тут же повело в сторону. Он отчаянно попытался удержаться на ногах, но потеряв равновесие, рухнул на грязный пол с глухим стуком.       — Ты меня опоил, дрянь! — взревел Катус, его голос превратился в невнятное рычание. Он изловчился и схватил Чимина за лодыжку, пытаясь опрокинуть. Юноша взвизгнул от неожиданности и попытался вырваться. Но, несмотря на алкоголь и усыпляющий отвар, гуляющие в крови Катуса, хватка его оставалась удивительно крепкой.       Чимин не хотел этого делать. Сердце сжалось от ужаса при мысли о том, что ему придется. Но разве у него был выбор? Кувшин, который так и остался у него в руках, разлетелся на осколки, когда юноша ударил им по голове Катуса. Алые брызги крови и вина тут же испачкали белую ткань туники. Но едва ли это волновало Чимина в тот момент.       Прежде чем он успел осознать случившееся, прежде чем страх окончательно сковал его, в комнату с грохотом вломился Юнги.       — Тихо не вышло, — только и сумел выдавить из себя Чимин. Егубы дрожали, а к глазам подступали слезы.       Ланиста молча подошел к Катусу и склонился над его неподвижным телом. Пальцы Юнги прижались к толстой шее мужчины, в попытке нащупать пульс, но его не было.       — Мертв, — коротко и абсолютно равнодушно произнес ланиста. — Нам нужно уходить. В конце коридора есть окно. Выберемся наружу через него.       Но едва ли Чимин слышал его. Мертв. Мертв. Мертв. Одно это слово, словно навязчивый звон, билось в его сознании, заглушая все остальные звуки. Он убил человека. Пусть подонка, пусть мерзавца, пусть того, кто мог причинить ему немыслимое зло, но все равно — человека. Как же так? Он обхватил себя руками за плечи и разрыдался, давая волю всему тому, что так долго копилось в нем.       — Я… я убийца, — захлебываясь рыданиями, пробормотал Чимин. — Я убийца… боги, я отнял жизнь.       Юнги в два широких шага оказался рядом с юношей и рывком, крепко, почти отчаянно, прижал его к своей груди.       — Тише, слышишь? Тише, — голос ланисты, обычно низкий и властный, сейчас звучал удивительно мягко, почти умоляюще. Сухие, горячие губы оставили на лбу, висках и растрепанной макушке юноши несколько поцелуев — быстрых, успокаивающих, полных любви. — Ты защищался. Это не убийство, это выживание. Ты не убийца, Чимин, никогда не смей так думать. Ты — самое светлое, самое чистое и прекрасное существо, которое я когда-либо встречал. Не говори так… прошу тебя.       Юнги отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в остекленевшие от пережитого глаза Чимина, и еще несколько раз торопливо и нежно припасть губами к его влажным щекам.       — Нам нужно уходить, — повторил он уже более твердо. — Сейчас же.       Ланиста взял Чимина за руку и потащил за собой к выходу из комнаты. Чимин, чье сознание все еще блуждало где-то в тумане пережитого ужаса, не сопротивлялся. Он позволял вести себя и молча следовал за Юнги.       — Мы… мы оставим его так? — только и сумел вымолвить Чимин. Его голос дрожал, а ком, застрявший в горле, едва не лишал дыхания.       — У нас нет времени, — ответил Юнги, бросая быстрый, оценивающий взгляд на коридор. Доносившийся снизу шум играл им только на руку, заглушая их торопливые шаги и громкие перешептывания. Убедившись, что в узком, тускло освещенном коридоре никого нет, они остановились у небольшого окна. Чимин, будучи довольно стройным и невысоким, с небольшой долей вероятности смог бы протиснуться наружу, но широкие плечи ланисты, несомненно, застряли бы в оконном проеме.       — Как же нам быть? — в голосе Чимина звучало отчаяние.       — Тебе придется прыгать. Если головорезы Катуса увидят, что ты покидаешь таверну один, они точно попытаются отыскать своего главаря, а затем пойдут по нашему следу. У нас не будет шанса скрыться.       Глаза Чимина расширились от ужаса. Прыжок с высоты второго этажа, пусть эта высота и не была такой уж большой, казался ему смертельно опасным. Глядя вниз, на расстилавшуюся в темноте грязную дорогу, его охватил приступ паники. А если он неудачно приземлится и сломает ноги? Или, что еще хуже, разобьет себе голову о камни? Эти страшные образы один за другим вспыхивали в его сознании, доводя до полного отчаяния.       — Я… я не смогу, — дрожащими губами прошептал Чимин. Он чувствовал, как слезы снова готовы хлынуть из глаз.       Юнги, почувствовав его смятение, нежно погладил его по щеке. От прикосновения его теплой, сильной ладони Чимин почувствовал себя немного увереннее, но едва ли настолько, чтобы не раздумывая спрыгнуть со второго этажа.       — Тебе придется немного подождать меня здесь, — сказал Юнги. — Я обойду таверну с другой стороны и буду ждать тебя внизу.       Он наклонился, и его губы мягко коснулись кончика носа Чимина.       — Чтобы когда ты прыгнешь, я смог тебя поймать.       Чимин, очарованный уверенным, спокойным взглядом зеленых глаз, лишь согласно кивнул, не в силах произнести ни слова. Юнги одарил его ласковой улыбкой, прежде чем раствориться в полумраке. Юноше оставалось лишь вглядываться в темноту улицы за окном и ждать, когда появится знакомый силуэт.       Казалось, прошла целая вечность, прежде чем среди теней Чимин наконец разглядел укутанную в плащ фигуру Юнги. Он смотрел на него снизу вверх, выжидающе протягивая руки.       — Прыгай. Не бойся. Я поймаю.       Внутри Чимина все по-прежнему сжималось от страха, но, превозмогая его, он медленно стал выбираться наружу, опираясь на шаткий, деревянный выступ. Когда юноша уже собрался прыгнуть, за его спиной раздался грубый, насмешливый голос:       — Значит, птичка умеет летать?       И тут Чимин понял, что такое неосторожная глупость. Вместо того, чтобы броситься в руки человека, который мог его защитить, он, движимый не самым разумным порывом, обернулся. И увидел, как здоровенный мужик, с искаженным от злобы лицом, летит на него с ножом. Еще бы секунда промедления, и Чимина вскрыли бы, как жертвенную козу, от горла до паха. Но то ли благодаря вмешательству высших сил, то ли по какой-то немыслимой случайной удаче, юноша пошатнулся, потерял равновесие и полетел из окна вниз.       Крик так и застрял в горле, ведь его тут же бережно и крепко подхватили знакомые, сильные руки.       — Нам нужно убираться, — выкрикнул Чимин.       Юнги понимающе кивнул, но так и не выпустил юношу из объятий. Он понесся по темным, извилистым переулкам, продолжая крепко прижимать Чимина к себе.       — Отпустите! Я могу бежать сам! — пытаясь вырваться, причитал юноша, но едва ли его попытки можно было назвать серьезными. Ему нравилось ощущать на себе жар чужих рук, нравилось прижиматься к крепкой груди и вдыхать терпкий, чуть горьковатый аромат кожи.       — Не дергайся! — приказал Юнги, и Чимин послушался, замерев в его объятиях.       — За нами гонятся?       — Мы сумели немного отстать, но это не значит, что они не смогут нас выследить, — ответил Юнги. — Эти люди — наемники. Они умеют охотиться, Чимин.

***

      Когда Чимину уже начало казаться, что им все же удалось избавиться от преследования, из густой темноты переулка, преградив путь, вынырнули три силуэта. Несмотря на царивший мрак, юноша сумел разглядеть их лица — это были приспешники Катуса, те самые, что еще час назад жадными глазами пожирали его за столом.       — Куда-то спешите? — с наигранной любезностью проговорил мужчина, стоявший в центре. У каждого в руках тускло поблескивали короткие мечи.       Юнги среагировал мгновенно: он бережно опустил Чимина на землю, тут же отступив на полшага назад, чтобы полностью закрыть его своей спиной. Лицо ланисты окаменело, а в глазах вспыхнул стальной блеск. Юнги рывком сбросил плащ — на поясе у него, помимо верного меча, глухо звякнули рукояти нескольких небольших метательных кинжалов.       — Уходи, Чимин, — коротко бросил Юнги, не сводя прищуренных глаз с противников. — Беги. Я найду тебя.       Но Чимин, чувствуя, как ледяные пальцы паники вновь тянутся к его горлу, лишь сильнее вцепился в края туники Юнги. Бросить его? Оставить одного против троих убийц? Сердце юноши разрывалось от ужаса, но мысль о побеге была невыносимее самой смерти.       — Нет! — выкрикнул он, почти срываясь на плач.       — Как трогательно! Сейчас расплачусь, — все тот же головорез издал мерзкий, злорадный смешок, эхом отразившийся от каменных стен. — Не думаю, что вам удастся воссоединиться. Разве что на том свете.       Он махнул рукой своим людям, и те перешли в наступление. Юнги оттолкнул Чимина подальше, а затем сам бросился навстречу смерти. С невероятной скоростью он парировал первый выпад, тут же уходя от второго и методично оттесняя подонков подальше от застывшего в оцепенении юноши. Воздух в переулке наполнился свистом стали и тяжелым, прерывистым дыханием.       Сталь звенела, высекая искры в тесном пространстве переулка. Юнги двигался как разъяренный лев: каждый взмах его меча был продуманным и смертоносным. Он использовал узкий переулок себе на пользу, вынуждая наемников тесниться и мешать друг другу.       Один из противников попытался обойти его, но Юнги, даже не глядя, быстро развернулся и вогнал кинжал в горло противника. Тот захрипел и осел на камни. Его меч выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим звоном упал в дорожную грязь, где уже начинала расползаться темная, вязкая лужа крови. Оставшиеся двое наемников, пусть и едва держались на ногах, но, охваченные звериной яростью, сорвались с места и набросились на Юнги одновременно.       — Чимин, назад! — рявкнул Юнги, принимая удар.       Мечи скрестились. Ланиста чувствовал, как руки наливаются тяжестью, но желание защитить любимого не позволяло сдаться. Он удачно извернулся и рассек бедро одно из наемников. Тот рухнул, заорав от боли, и открылся для удара. Юнги не дал ему шанса подняться, пронзив грудь.       В этот момент третий, самый крупный из головорезов, воспользовавшись тем, что Юнги был занят, метнулся к Чимину. Юноша вскрикнул, отпрянув к стене. В груди ланисты на мгновение словно что-то оборвалось, сердце пропустило удар: одно промедление — и он потеряет самое дорогое, что у него осталось. Он рванулся вперед и успел перехватить наемника, сбив его с ног. Они рухнули на землю. Короткий клинок противника, все еще зажатый в его руке, полоснул ланисту по незащищенному боку.       Юнги дернулся, из горла вырвался тяжелый стон. Стиснув зубы, он всадил свой меч точно под ребра убийце. Тот вскрикнул и обмяк, затихнув навсегда.       Тишина, наступившая в переулке, была оглушительной. Юнги поднялся на ноги, но пошатнулся. Из глубокой раны на боку сквозь разодранную тунику начала просачиваться кровь. Ланиста прижал к ней ладонь. Он тяжело опустился на колено, опираясь свободной рукой на меч.       — Юнги! — Чимин бросился к нему, падая рядом на колени. Его руки дрожали, когда он коснулся раны. Пальцы тут же окрасились в алый цвет. — Боги, ты ранен…       — Это просто царапина, милый, — прохрипел ланиста, его лицо стало мертвенно-бледным, но он все же нашел силы поднять взгляд на юношу и криво усмехнуться. — Главное… что ты цел.       Он попытался подняться, но мир перед глазами качнулся, и Юнги, не выдержав боли, снова осел на землю. Чимин покрепче обхватил его за талию, прижимая к себе, и помог подняться.       Каждый шаг отдавался в теле Юнги нестерпимой пульсирующей болью. Рана на боку горела огнем, и с каждым движением горячая кровь все обильнее пропитывала одежду, оставляя на камнях переулков кровавый след. Чимин, несмотря на собственные страх и слабость, стал для него единственной опорой: он почти волок ланисту на себе, прижимаясь к его плечу, пытаясь перенять часть веса. Юнги чувствовал, как сознание начинает подергиваться мутной пеленой, но заставлял себя переставлять ноги, цепляясь за одно лишь желание — доставить Чимина в безопасное место.       До постоялого двора они добрались, когда Юнги уже почти перестал чувствовать землю под ногами. Чимину пришлось отдать хозяину последние монеты, чтобы тот помог водрузить бесчувственного ланисту на спину коня. Юноша, не медля, вскочил позади Юнги и сорвал животное с места. Свою собственную лошадь пришлось бросить в стойлах, но это было последним, что волновало Чимина в тот момент.       Ночной воздух свистел в ушах, смешиваясь с тяжелым, хриплым дыханием Юнги. Весь путь до виллы прошел для него как в тумане: бесконечная тряска, резкая боль, вспышки факелов и крепкие, дрожащие руки Чимина, удерживающие его за талию.       Когда они, наконец, ворвались во двор виллы — на осторожность не было времени, — Юнги едва успел спуститься с лошади. Его подхватили чьи-то руки.       — Что случилось?! — взволнованно спросил Битий. Старик, заметив кровь на тунике ланисты, тут же кликнул слуг, но Чимин, соскользнув с лошади, сам ринулся к Юнги.       — В дом! Несите его в дом! — закричал Чимин, его лицо было мертвенно-бледным, а глаза горели лихорадочным блеском.       Юнги опустили на широкую постель в покоях Бития. Голос старика доносился, словно сквозь толщу воды. Ланиста чувствовал, как мир вокруг него начинает стремительно сужаться, превращаясь в узкий, темный коридор. Он видел лицо Чимина — мокрое от слез, испачканное пылью и кровью, — совсем близко.       — Нужно увезти Чонгука, — едва сдерживая подступающую истерику, прошептал Чимин. — Его снова попытаются убить… они охотятся, они не остановятся… мы должны спасти его.       Это были последние слова, которые ланиста сумел расслышать. Юнги хотел что-то ответить, хотел притянуть Чимина к себе, убедиться, что тот в безопасности, но тьма, манящая и безжалостная, окончательно накрыла его, унося в глубокое, спасительное забытье.