Chapter 16.
31 мая 2026 г., 22:30
Примечания:
❗Я с тщательностью исследую детали эпохи, о которой пишу, но на историческую точность не претендую.
P.S. Иногда я трачу больше времени на поиски информации о названии злых духов Древнего Рима, чем на писательский процесс 🥲
P.S. (2.0) Осталось где-то 4-5 глав + эпилог до конца. Думаю, что оставшиеся главы я выпущу куда быстрее, так как финал уже готов.
«Где умирает надежда, там возникает пустота».
Когда Битий пришел в лудус и обратился к Юнги за помощью — не приказал, как мог бы, а попросил, — Юнги поначалу засомневался. Но стоило старику произнести дорогое его сердцу имя, как все сомнения тут же развеялись. На время его отсутствия, Битий назначил на место Юнги Кахира, человека, чья преданность и сила не вызывали сомнений. Положение старика в этом доме, его авторитет и мудрость позволяли ему отдавать подобные приказы, и никто не смел им перечить. Все, что происходило в жизни Марка Чонгука Аврелия последние недели, казалось Юнги вереницей нескончаемых испытаний, посланных богами, чтобы проверить его силу и стойкость. Юнги думалось, что легат слишком долго избегал смерти, и теперь она, будто голодная хищница, спешила прибрать его к своим рукам. Несмотря на непростой нрав Чонгука, его зачастую резкие слова и суровый взгляд, ланиста искренне уважал его. Уважал даже тогда, когда знал, что Чимин проводит ночи в его постели. Разве легат был виновен в том, что сердце Юнги избрало Чимина, а сам он, в свою очередь, предпочел другого мужчину? Любовь, как известно, не подчиняется законам разума; у нее свои неведомые пути. Впрочем, не дела сердечные нынче тревожили ланисту больше всего. План, придуманный Битием, казался ему чрезвычайно опасным, граничащим с безрассудством. Если бы только Юнги пришлось рисковать собственной жизнью, его бы это не испугало. Ему было бы попросту все равно. Он привык заигрывать со смертью, видел ее лицо так часто, что она стала ему почти другом. Однако осознание того, что в этой глупой, рискованной затее участвует Чимин, заставляло Юнги испытывать настоящий ужас. Он уже и так потерял слишком многих дорогих ему людей в своей жизни, и теперь он ни за что не позволит угаснуть свету в этих чудесных, ореховых глазах.
***
Почти всю ночь Чимин не мог сомкнуть глаз. Лишь под первые, робкие лучи разгорающегося рассвета ему удалось на несколько часов забыться беспокойным сном. Последние недели выдались для него поистине сумбурными, полными странных и зачастую пугающих событий. Самым страшным, самым невыносимым было то, что дорогой его сердцу человек находился на грани смерти. Это не просто пугало — это сводило с ума. Именно поэтому первым, что сделал Чимин, пробудившись от краткого сна, — это направился в покои лекаря. Торопливо шагая по пробуждающимся коридорам, юноша вновь и вновь прокручивал в голове события минувшего вечера. Юнги. Одно его имя вызывало странный трепет и жар под ребрами, но вместе с тем и неугасающую, ноющую тоску. Должен ли он испытывать стыд за то, что, помимо всепоглощающего страха за Чонгука, его мысли снова и снова возвращаются к пронзительным зеленым глазам? Чимин положил ладонь на грудь, туда, где под смуглой кожей билось встревоженное сердце. Способно ли оно вместить еще одного человека? Способно ли оно отказаться от тлеющих углей невзаимной любви, которую он лелеял так долго, чтобы принять яркое пламя новых, будоражащих чувств? Если сегодня вечером ему удастся справиться с задуманным Битием, если его задание увенчается успехом, он обязательно подумает над этим. И, возможно… Возможно, он даст им с Юнги шанс. Когда Чимин вошел в покои лекаря, первым, что он увидел, было бледное, почти белое лицо Чонгука. Он так и не пришел в себя. От осознания этого сердце юноши болезненно сжалось. Ему хотелось упасть на колени возле постели легата и молить богов о милости, прося вернуть его к жизни. Возможно, Чимин бы так и поступил, поддавшись всепоглощающему отчаянию, но его взгляд вдруг наткнулся на изнеможденного дакийца с печальными, потухшими глазами, под которыми залегли глубокие темные круги. — Ты не спал? — тихо спросил Чимин, его голос был полон сочувствия. — Не могу… — хриплым, надломленным голосом прошептал Тэхен, и в его словах слышался безграничный ужас. — Боюсь, что если усну, то больше его не увижу. Боюсь, что открою глаза, а его нет… — Это была та степень уязвимости, которую Тэхен редко кому показывал. Пожалуй, Чимин был одним из немногих, кому позволили увидеть эту хрупкую сторону души. — Что говорит лекарь? — Чимин подошел к неподвижному телу Чонгука и дрожащими пальцами коснулся его руки. Холодная. Мертвенно-бледная и холодная, словно у трупа. От этой мысли Чимина накрыла новая, еще более сильная волна ужаса, такая всепоглощающая, что у него перехватило дыхание. — Он борется, — произнес Тэхен, и в его голосе звучала едва уловимая надежда, смешанная с безграничной печалью. — Шанс есть, но небольшой. Возможно, выживет, а возможно, и нет… — На последних словах дакийец не сумел сдержать судорожного вздоха. Ему отчаянно хотелось рыдать навзрыд, излить всю скопившуюся боль, но слез не было. Лишь оглушающая пустота и страх. Тэхен боялся, что если он отвернется хоть на мгновение, если перестанет пристально следить за каждым вздохом, то сильное, храброе сердце Чонгука перестанет биться. Наверное, именно поэтому он каждые пару минут прикладывал ухо к тяжело вздымающейся груди. — Он сильный. Он очнется, — прошептал Чимин, голос его дрожал от сдерживаемых рыданий. Он и сам не до конца верил в эти слова, но что ещё ему оставалось кроме надежды? Порой именно она способна даровать людям чудо. — Да… да, — едва слышно ответил Тэхен. Чимину о многом хотелось спросить Тэхена, но он не находил подходящих слов. Да и к чему сейчас эти разговоры, когда все, о чем они оба могли думать, все, что волновало их, было связано с Чонгуком — с его жизнью, которая висела на волоске? — Тебе нужно поесть и поспать, — мягко произнес Чимин, вглядываясь в потускневшие серые глаза Тэхена. Наверняка в другие дни они напоминают серебристый отблеск луны или свинцовую тяжесть пасмурного неба. Возможно, даже в их глубине можно увидеть отражение далеких, неприступных звезд, мерцающих в бездонной вышине. Но не сейчас. Сейчас в его глазах клубился непроглядный туман. — Если ты сляжешь из-за недомогания рядом с ним, он не очнется. Тебе нужны силы, чтобы, когда он откроет глаза, ты не выглядел как ларва. — Я в порядке, — коротко ответил Тэхен, отмахиваясь от слов Чимина. Он не нуждался ни в чьей жалости, ни в чьей заботе. Собственные нужды были последним, о чем он думал. Все мысли дакийца занимал только он. Разве этот глупый мужчина имел право бросить его после всех пылких признаний? После того, как он так ловко и коварно проник в его сердце? Нет! Он не умрет! Не покинет его, лишив света своей улыбки, жара своей кожи, нежности своих рук. Разве это не будет куда более жестоким, чем плен, на который он когда-то обрек Тэхена? Пусть на запястьях дакийца больше не было кандалов, он все равно чувствовал себя скованным цепями собственных чувств. Если бы он не полюбил Чонгука, не было бы этих мук. Не было бы метаний и сомнений, которые накладывались друг на друга, как каменные плиты, погребая под собой всякое спокойствие. В его душе и мыслях бушевал леденящий страх за чужую жизнь, но между тем он корил себя за то, что чувствовал. Марк Чонгук Аврелий — враг его народа, тот, кто несет смерть и разрушение. Он должен умереть. С его смертью все погибшие в кровопролитных войнах будут отомщены. Души отца и младшего брата обретут покой в бессмертных краях. Так ведь? Все должно быть именно так и никак иначе. Кто-то сослужил Тэхену службу, отравив легата. Но вопреки голосу разума, сердце считало иначе. Любовь, вопреки здравому смыслу и множеству других непреодолимых препятствий, проникла в его душу. Сначала это было крошечное семечко, которое боялось прорасти. Потом, мало-помалу, появился небольшой стебелек. Тонкий и хрупкий. Но чем больше Чонгук открывался ему, чем больше позволял увидеть свою уязвимость, тем сильнее крепло и разрасталось в его сердце это болезненное, всепоглощающее чувство. — Позволишь… Позволишь узнать? — тихо, но взволнованно спросил Чимин. На несколько мгновений Тэхен совершенно позабыл о том, что в этих покоях есть кто-то еще. — Позволяю, — устало, но сурово ответил дакийец. Он знал, какие чувства этот мальчишка испытывает к Чонгуку. Знал, но не находил в себе сил ни на ревность, ни на злость. Да и зачем все это? — Долгие годы я был единственным, кто по-настоящему его любил. Мне был совершенно безразличен его статус, его власть, все это… Для меня он был просто Чонгуком. — Шепотом начал Чимин. Его блуждающий, полный скорби взгляд остановился на мертвенно-бледном лице легата. — Он далеко не идеален, я знаю. У него много недостатков, но для меня он стал целым миром. Возможно, тогда я был глуп и наивен в силу своего возраста, но мне казалось, что лучше этого мужчины я никого и никогда не встречу. — Юноша горько усмехнулся, и по его смуглым щекам покатились слезы. — Я знал, что мои чувства безответны, что он никогда не ответит мне взаимностью, но мне было все равно. Я думал, что моей любви хватит на двоих. Мне казалось, что достаточно просто любить его, но когда я увидел, какими глазами он смотрит на тебя… я понял, как жестоко ошибался. Я и не подозревал, как отчаянно желал быть любимым. Любимым им… Чимин оборвал себя на полуслове, пытаясь заглушить рвущиеся из груди рыдания. Тэхен не понимал, почему он решил рассказать ему об этом, не понимал, но продолжал внимательно слушать, чувствуя, как его собственное сердце сжимается от боли другого человека. — Он влюбился в тебя, — совладав с собой, наконец продолжил юноша. — И от осознания этого весь мой мир рухнул. Я разделил с ним три года. Дарил ему свою любовь, свое внимание. А он… он влюбился в дикаря из далеких краев, которого к тому же привел в свой дом закованным в цепи. — Чимин бросил на Тэхена быстрый извиняющийся взгляд. — Я был зол. На него. На тебя. На чертовых богов, которые свели вас вместе. Мне хотелось утопить вас в своей боли, чтобы вы почувствовали хоть малую толику того, что чувствовал я. Но потом злость прошла. А любовь осталась, — юноша нервно жевал губы. Он казался совершенно сломленным и опустошенным своей исповедью. — Возможно, ты и правда его судьба. Возможно, именно поэтому за все эти годы он так и не смог полюбить меня. — Мне жаль, — с искренней печалью в голосе прошептал Тэхен. — О нет. Не стоит меня жалеть, — Чимин попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и натянутой. — Твоя судьба куда тяжелее моей. Разбитое сердце — сущий пустяк по сравнению с тем, что потерял ты. — Он глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. — Вот к чему я веду. Как я нуждался в том, чтобы меня любили, так и он нуждается в том, чтобы кого-то любить. Поэтому, когда он очнется, будь с ним честен. Ты ведь любишь его? — Люблю? Не знаю… Это так сложно, — Тэхен смотрел на потрескавшиеся губы Чонгука, на шрам, пересекающий линию рта. — Столько горя… Столько горя он принес в мою жизнь. В жизнь моего народа. — Дакийец на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, которые норовили разбежаться в разные стороны. — Но, меж тем, сколько радости, сколько добра он принес своим людям. Своему народу. И, наверное, поэтому я больше не могу его ненавидеть. Не могу ненавидеть того, с кем мы так похожи. Мы никогда не были истинными властителями собственных жизней. Я не виню его в том, в чем виновен не меньше. Он убивал врагов, которых ему навязала империя, я убивал врагов, которых мне навязала война. Разве мы оба боролись не за одни и те же идеалы? Чимин не нашелся, что ответить. Да и разве отыскал бы он сейчас подходящие слова? — Он боролся за величие и процветание своего народа, а я — за свободу своего, — Тэхен печально усмехнулся и покачал головой. — Разве мы сами избрали этот путь? Он хотел быть кем-то другим. Хотел для себя иного. Но он родился в уважаемой и богатой семье, где все ждали от него того, чего он сам не желал. Как и я. Родившись в семье воина, я был обязан стать воином. Таков злой рок, который мы разделили на двоих, — Тэхен закрыл лицо руками, но Чимин успел заметить, как по его щекам покатились слезы. Обогнув постель, юноша подошел к Тэхену. Его маленькая, но удивительно крепкая ладонь мягко легла на плечо дакийца. — Ты любишь его? — повторил свой вопрос Чимин, на этот раз с еще большей настойчивостью. Его ореховые глаза внимательно вглядывались в измученное лицо Тэхена. Дакийец поднял мутный взгляд. Его красивый рот зашевелился, и с губ сорвалось одно-единственное слово: — Люблю…***
Когда Чимин покинул покои лекаря, за окнами было далеко за полдень. Яркое, безоблачное небо и цветущая благодать, окутывающая живописную округу виллы — все это теперь казалось жестокой насмешкой. Этот поганый мир продолжит свое неспешное существование даже после того, как умрет лучший из мужей, когда-либо ступавших по его земле. После разговора с Тэхеном, часть тяжелого груза, что так долго обременяла Чимина, исчезла. Откровение, которым он поделился с дакийцем, обнажив свою душу, и которое услышал из чужих уст, помогло ему, наконец, отпустить чувства, что так долго изводили его сердце. Любовь не ушла — разве способна она испариться в одно мгновение, подобно утреннему туману? Нет. На это необходимо время. Время, чтобы навсегда попрощаться со старыми привязанностями и позволить себе окунуться в океан новых, неизведанных чувств, которые так неожиданно пленили его. — Нам неизвестно, очнется ли он, — незнакомый голос, раздавшийся из-за угла, заставил Чимина замереть на месте. Сердце юноши забилось быстрее, и он инстинктивно прижался к стене, стараясь стать как можно незаметнее. — Вы хорошо управляете этой виллой и ее людьми, но не являетесь ее хозяином. По решению Императора, а также всех членов Сената, за неимением наследника, все имущество и должность, принадлежащие Марку Чонгуку Аврелию, до его полного выздоровления, если таковое чудо, конечно, случится, временно переходят мне. Желаете оспорить решение Императора? — В каждом слове этого голоса звучала ядовитая насмешка, будто он наслаждался собственной властью. Неужели теперь этот человек станет заправлять всеми делами легата? Какой кошмар! — Разве я смею? — Этот голос был Чимину хорошо знаком. С нескрываемым презрением и даже отвращением ответил Битий. — Вот и славно. Все необходимые акты уже подготовлены. Мне необходимо, чтобы завтра вы собрали всю прислугу в этом доме и представили меня как нового хозяина. А позже я навещу так любимый легатом лудус. Все ли вам понятно? — От сквозившей в тоне незнакомца издевательской насмешки Чимин сжал кулаки. — Да, господин, — коротко и сдержанно ответил старик. — Рад это слышать. Затем оба умолкли, и в коридоре раздался шум приближающихся шагов. Незнакомец шел прямо туда, где сейчас прятался Чимин. Не успел он сдвинуться с места, как из-за угла показалась фигура. Это был мужчина средних лет. Несмотря на проступающую седину в угольно-черных волосах и небольшие морщинки у глаз и губ, он был довольно симпатичен. По крайней мере, так показалось Чимину, пока незнакомец не бросил на него холодный, пронизывающий взгляд. В его темных глазах, напоминающих черную пучину, не было ничего, кроме пустоты. Голодной и равнодушной. Так смотрят смертники и обреченные. Или те, кто все потерял и больше ничего не боится. От этого мужчины разило опасностью. Что-то внутри Чимина сжалось от его пристального, оценивающего взгляда. Губы незнакомца растянулись в хищной, зловещей улыбке, от которой по спине юноши пробежал холодок. Чимин содрогнулся, чувствуя, как по телу разливается волна страха. Он торопливо склонился в поклоне, стараясь не выдать своего волнения, и поспешил убраться как можно дальше от этого мужчины. Благо всем богам, незнакомец не решил его остановить. Чимин бежал по коридорам виллы с бешено колотящимся сердцем. Ужас, сковавший его, невозможно было передать словами. На мгновение юноше показалось, что он столкнулся лицом к лицу с самой смертью. — Куда ты так спешишь? — Знакомый голос заставил Чимина резко остановиться. Он тяжело дышал, жадно глотая воздух, а его сердце все еще норовило пробить грудную клетку. — Что случилось? — В этот раз голос прозвучал ближе и куда более взволнованно. Битий похлопал Чимина по плечу, привлекая внимание, и с тревогой посмотрел на бледное лицо юноши. — Кто тот человек, с которым ты недавно беседовал? — Все еще задыхаясь, спросил Чимин. Его полный ужаса взгляд столкнулся со спокойными глазами старика. — Подслушивал? — Случайно вышло. — Стало быть, ты тоже его видел, — Битий обхватил юношу за плечи и повел прочь из коридора, где их могли услышать любопытные уши. Несколько минут они шли молча, каждый погруженный в свои тревожные мысли. Старик привел Чимина в свою комнату. Как только дверь за ними мягко захлопнулась, Битий прошел вглубь покоев и, обессиленно вздохнув, опустился в старое кресло. — Мои худшие опасения начали сбываться, — тихо сказал старик. На осунувшемся лице за последние дни появилось больше морщин. Казалось, будто он постарел на добрый десяток лет. — Значит, пока легат не придет в себя, управлять этим домом и городом будет кто-то другой? — Чимин опустился рядом с Битием в соседнее кресло. — К моему огромному сожалению, это так, — вздохнул Битий. — И избрали на эту роль, пожалуй, худшего кандидата из всех возможных. Его зовут Кинтий Фабий Корвус. — В голосе старика слышалась отчетливая неприязнь, граничащая с отвращением. — Несколько лет он заседал в Сенате. Несмотря на свой тогда довольно юный возраст, он пользовался большим уважением и был в близких отношениях с Веспасианом и его семьей. В последние годы своего правления прошлый Император не редко обращался за советом исключительно к Кинтию. Тот был человеком высокообразованным и мудрым. Однако же, обладал дурным нравом. Нередко в людях, обладающих властью, пробуждается все самое низменное. Кинтий не стал исключением. — Что же он натворил? — с любопытством и тревогой спросил Чимин, напряженно вглядываясь в лицо старика. — Кинтий лишь на несколько лет старше нашего господина, — начал Битий. — В ту пору, когда он вошел в Сенат, а ему было двадцать пять, Марк Чонгук Аврелий уже командовал небольшим войском, но еще не был генералом. Легату тогда едва исполнилось восемнадцать. Но даже в столь юном возрасте он уже успел проявить себя как опытный воин и мудрый командир, заслужив уважение своих солдат. Наш нынешний Император — Домициан — дружил с господином еще с самых ранних лет. Можно сказать, что они выросли вместе. Но в отличие от Императора, легат обладал куда более сдержанным нравом, в то время как Домициан постоянно попадал в неприятности из-за своего буйного характера. Вероятно, именно эта схожесть и сблизила его с Кинтием, который был частым гостем в доме его отца. Это отдалило старых друзей, ведь господин с первого взгляда невзлюбил молодого сенатора. И поверь, дитя мое, эта неприязнь была более чем взаимна. — Чем же это было вызвано? — Кинтий, несмотря на свой острый ум и благородное происхождение, человек низменный и порочный. О нем ходило и до сих пор ходит немало слухов. Многие из них — чистая правда. И с одним из таких слухов наш господин столкнулся лично, еще до знакомства с бывшим сенатором. Вот уж точно! От одного взгляда на этого человека бросало в дрожь. От него несло чем-то омерзительно-опасным. И чтобы понять это, Чимину потребовалось лишь один раз на него взглянуть. — Ты сам знаешь, что многие девушки желали связать свою жизнь с нашим господином. Знатные и безродные. Да и среди юношей кандидатов было не меньше. Все в Марке Чонгуке Аврелии привлекает внимание. Безусловно, статус и власть играют свою роль, но не так, как нрав и красота. Наш господин, пусть и не славится мягким характером, но сердце его доброе и справедливое. Кровь он проливает только на поле боя. За все годы службы ему, я никогда не видел, чтобы легат наказывал кого-то без причины или ради удовольствия. Он всегда считал насилие вынужденной мерой. Но все, что ему казалось бесчестным и подлым, для Домициана и Кинтия выглядело как норма. Любовь к жестокости, к власти, к разрушению — именно это сблизило их. А что может быть хуже кнута в руках безнравственного деспота? — Битий утомленно повел плечами. Неужели боли в спине снова беспокоят его? Поймав встревоженный взгляд Чимина, старик слегка улыбнулся и покачал головой. — Так вот. В нашего господина влюбилась дочь знатного торговца. Кажется, ее звали Мессалина. Она следовала за легатом по пятам. На каждом празднестве не отходила от него ни на шаг, так сильно полюбился ей наш господин. Он, конечно, не отвечал юной красавице взаимностью, хотя красотой та обладала поистине чудной. Белокурые локоны, что завивались в милые кудри, придавали ее миловидному лицу необычайное очарование. Огромные голубые глаза, пухлые губы, тонкий стан — все в ней напоминало морскую нимфу. Разве можно устоять перед такой красотой? Но легату она была, увы, безразлична. Он одаривал ее равнодушными улыбками, которые лишь сильнее распаляли страсть девушки. Только вот… — Битий на мгновение умолк. Чимин понимал, что продолжение этой истории таит в себе что-то неприятное. Что-то, что навсегда отвернуло господина от бывшего сенатора и старого друга. Неужели эта девушка стала причиной столь глубокого раздора между Императором и его верным генералом? Уж не потому ли легат так холодно относился к Домициану? — Только вот, пока Мессалина не сводила глаз с нашего господина, с нее не сводил глаз кто-то другой, — наконец продолжил свой рассказ Битий. — Она была совсем юной. В ту пору ей едва исполнилось шестнадцать. Еще совсем ребенок. Но для порочной души разве это препятствие? Она приглянулась обоим. И Кинтию, и Домициану. Но что влюбленному сердцу было до других? Девушка была высокого положения, а потому правила обязывали и сенатора, и юного наследника ухаживать за ней с должным почтением. Но Мессалина была к ним равнодушна и от всех знаков внимания лишь отмахивалась, предпочитая ждать другого. Тогда ухажеры поспешили к ее отцу. Каждый из них надеялся заполучить руку юной красавицы. Только вот отец не дал своего согласия. Он сказал им, что Мессалина — его единственный ребенок, и потому свою судьбу она решает сама. И замуж выйдет за того, кого выберет ее сердце. Домициан, с его переменчивым нравом, легко принял отказ. За его внимание боролось множество других красавиц, куда более доступных. Разве пристало ему, будущему Императору, бегать за какой-то смазливой девкой? А вот Кинтия такой ответ разозлил. Он привык получать желаемое. Да и что могло ему помешать? Он занимал высокий пост, куда выше какого-то там знатного торговца, чье слово ничего не значило против слова сенатора. На одном из празднеств он опоил Мессалину и незаметно увел ее в дальние покои. Там он свершил свое чудовищное злодеяние, надругавшись над бедной девушкой. Это продолжалось до тех пор, пока, придя в себя, она не стала отчаянно сопротивляться и кричать. Каждое последующее слово давалось Битию с трудом: он был человеком с мягким и добрым сердцем, и потому чужие страдания проживал как собственные. — По счастливой случайности, в том крыле виллы, устав от шума, прогуливался легат. Он услышал пронзительные крики девушки и, не раздумывая, поспешил на ее зов. Увиденное поразило его. Взращенный на канонах чести и благородства, он и представить себе не мог, что подобное может твориться под крышей его дома, у самого его носа. Он не был наивным и знал, какие бесчинства творит знать с рабами и слугами. Но то была девушка высокого положения. Это так взбесило нашего господина, что он, забыв обо всем, избил Кинтия. Лишь сбежавшаяся на шум стража сумела вовремя его остановить. Обезумевший от ярости, он чуть не убил сенатора. Одного брошенного взгляда на измученную девушку хватило, чтобы наброситься на Кинтия. За такое его могли казнить, но в тот момент нашему господину было совершенно безразлично его собственное будущее. На Мессалине не было живого места. Белое платье, в которое она нарядилась ради легата, было разорвано и свисало с нее жалким клочьями. Лицо и тело покрывали синяки, а по худым белым бедрам текла кровь. Это животное не пощадило бедное дитя. Девушка смотрела на легата стеклянными, пустыми глазами. Чимин не сумел сдержать слез. Какое зверство! Какое чудовищное, немыслимое зверство! Бедное, невинное создание! Злость, горячая и обжигающая, вместе с горьким чувством несправедливости овладели юношей. И это чудовище будет править городом? Будет править ими? Неслыханная несправедливость! Почему боги так жестоки к Чонгуку и так снисходительны к тому, кто больше всех заслуживает их кары? — Наш господин сумел избежать наказания. Домициан вступился за старого друга, пусть это и не вернуло ему расположения Чонгука. Кинтий, пусть и был близок Императору по духу, но даже он знал меру в своих злодеяниях. Домициан считал, что одно дело — лишить невинности рабыню, чья жизнь ничего не стоила, и совсем другое — взять силой знатную девушку. Если это преступление не против морали, то против закона. Кинтия выгнали из Сената, обрекли на позор и изгнание. Но даже это не сумело сломить его. Год за годом он восстанавливал свое положение, чтобы сейчас вернуться и забрать у нашего господина все, что когда-то было отнято у него. — Почему Император пошел на это? Ведь он сам осудил этого злодея! — Чимин подскочил и начал нервно мерить комнату шагами. — Мне это неведомо, — с грустью в голосе ответил Битий, тяжело вздыхая. — Я не в том положении, чтобы задавать подобные вопросы, да и знать их правдивый ответ — не для моих ушей. — Что же потом сталось с той девушкой? — К сожалению, дитя, ее судьба закончилась печально. Она не смогла стерпеть позора, обрушившегося на нее, и в одну из ночей утопилась в садовом фонтане. Утром ее тело нашли слуги. Отец был безутешен и спустя несколько дней от горя слег с горячкой. Его не стало почти сразу после дочери. Наш господин лично пришел проститься с ними. Он не любил Мессалину, но ее любовь была настолько чистой и искренней, что сумела дотянуться до его сердца. В тот день я сопровождал господина, и, кажется, в первый раз в жизни увидел, как он плакал. Он по-настоящему скорбел. Больше он никогда не позволял себе подобной слабости. — У него всегда было доброе сердце, — прошептал Чимин. — И поэтому мы должны отыскать тех, кто осмелился посягнуть на его жизнь, — Битий поднялся с кресла и подошел к столу, заваленному всевозможными склянками, плетеными сундучками и целой стопкой пергаментов. — Отыскать и наказать. Я все подготовил для сегодняшнего дела. Ты уверен, что готов? — Да. Мы должны отомстить за нашего господина.***
Чем быстрее приближался вечер, тем сильнее нарастала невидимая тяжесть в груди Юнги, превращаясь в гнетущее чувство тревоги. Весь день он провел в лудусе, изнурительно тренируясь и тренируя. Так он надеялся избавиться от навязчивых мыслей, что норовили поглотить его. На сердце было неспокойно. Но даже боль в натруженных мышцах, обычно приносящая облегчение, теперь не могла отвлечь его. Все его существо было занято одним — беспокойством за Чимина и этим безрассудным планом вилика, грозившим его любимому, если не смертью, то серьезной опасностью. — Ты сегодня угрюмее обычного. Что-то случилось? Ты даже умудрился пропустить несколько моих выпадов, — голос Перона, ровный и спокойный, нарушил тягостные размышления. Фракиец, невысокий, но крепко сложенный, уселся рядом с Юнги на остывающий песок. Перон был для ланисты, если не другом, то хорошим приятелем. Он являлся образцовым гладиатором, но, несмотря на прекрасную выучку, не рвался стать чемпионом и обрести свободу. К своим годам, а они были ровесниками, оба познали горечь утрат. Но если Юнги еще было ради чего цепляться за свое жалкое существование, то Перон утратил всякий интерес к жизни. Он сражался ни ради славы и побед, а просто потому, что ничего другого не знал и не умел. Говорят, что все мужчины из Фракии рождаются свирепыми воинами. И до того, как стать гладиатором, Перон уже прославился на своей родине как умелый командир. Он вел небольшие отряды против гетов, которые то и дело совершали набеги на деревни Фракии. Так, отправившись в один из походов против дикарей, он и подумать не мог, что, оставляя дома жену и сыновей, больше никогда не увидит их. Эта невосполнимая потеря, как незаживающая рана, навсегда отравила его душу, лишив жизнь красок и радости. Пока он яростно сражался с одним из племен гетов, судьба нанесла ему коварный удар. В то время как Перон проливал кровь, защищая дальние рубежи, другое племя дикарей напало на его родную деревню. Они опустошили и сожгли ее вместе с жителями. Вернувшись домой с победой, фракийца встретили лишь пустота и пепелище. Горячая ярость обожгла его изнутри. Он сражался, чтобы защитить свою семью, но, несмотря на все старания, оказался бессилен перед лицом рока. Перон потерял их. Не помня себя от горя, фракиец отправился в Рим. Прочь от родных просторов, где все напоминало ему о загубленных жизнях любимой и детей. В одной из таверн, заглушая боль алкоголем, он ввязался в драку и лишил жизни римского легионера. По закону ему грозила смерть, но судьба, казалось, смилостивилась: ему предоставили шанс сражаться за свою жизнь на арене. И он сражался. Победил. Потом снова и снова. Так он оказался в доме Аврелиев. — Ты же знаешь, что я могу высечь тебя за подобное поведение? Неужто забыл, как следует обращаться к своему ланисте? — Юнги усмехнулся и толкнул фракийца плечом. — Никогда бы не подумал, что ты начнешь задирать нос, — проворчал Перон, но в его голосе звучала скорее насмешка, чем обида. — Между прочим, я единственный, кто терпит твое пьяное нытью о неразделенной любви. Уж не потому ли ты сегодня так мрачен? Ланиста тяжело вздохнул и пожал плечами. Перон не сводил с него пристального взгляда. — Отчасти. — Подробностей ждать не стоит? — Нет, — коротко отрезал Юнги. Они еще какое-то время обменивались колкими замечаниями, когда в их разговор вмешался запыхавшийся Бахру. — Уже слышали? — Эфиоп смотрел на них с непривычной для себя растерянностью в широко распахнутых глазах. Этого великана мало что могло испугать, поэтому Юнги понял сразу: случилось что-то серьезное. — Не томи! — вскочив на ноги, приказал Перон. — У нас новый хозяин! Пока наш господин борется с лихорадкой, Путеолами будет заправлять кто-то другой. — Кто? — подал голос Юнги, предчувствуя недоброе. — Не знаю, — ответил Бахру, и его голос наполнился злостью. — Но судя по первому же его распоряжению, человек этот — дурной. Нет, даже хуже! Подлый и премерзкий! — Эфиоп гневно метался по песку. Вокруг него в воздух поднялась желтая пыль. — Не томи! — повторил Перон. — Он заявил, что содержать такое количество гладиаторов — непомерно дорого и совершенно глупо, а потому… — Эфиоп умолк на полуслове, будто слова застряли у него в горле. На темной коже проступил пот. — Он приказал выслать часть на каменоломни и часть… отправить в Яму. Завтра он лично посетит лудус и отберет тех, от кого избавится. Смятение и паника обрушились на Юнги, словно удар тяжелого молота, оглушая и лишая возможности мыслить. Он не мог подобрать слов, чтобы выразить весь ужас, охвативший его. Чем этот дом и его люди так прогневали богов, что они вновь и вновь называют их? — Юнги… Юнги, что же нам делать? — Перон выглядел совершенно потерянным, его обычно спокойное лицо исказилось отчаянием. Он был также ошеломлен, как и сам ланиста. — Не думал, что когда-нибудь это скажу… — Юнги произнес это с горькой усмешкой, признавая собственное бессилие. — Молиться.***
До Бития не сразу дошла суть первого и, пожалуй, самого чудовищного распоряжения Кинтия. Он намеревался избавиться от большей половины гладиаторов, которых лично отбирал сам господин. Кинтий обрекал их на смерть куда более мучительную и бесславную, чем та, которую могла предложить арена. Когда вилик получил послание, Чимин все еще находился в его покоях. По внезапно побледневшему лицу старика юноша сразу понял, что в дом Аврелиев пришла ещ одна недобрая весть. Битий, с трудом сдерживая волнение, поделился с Чимином ужасным известием. Юноша едва не лишился чувств. — Юнги… Что, если он сошлет Юнги? — Чимин раненным зверем метался по комнате. За что же высшие силы обрушили на них столько несчастий? В чем они провинились? Чонгук был на грани смерти, а Юнги могли отправить на каменоломни или в Яму, где выжить было не просто невероятной удачей, а настоящим чудом. — Успокойся, дитя мое, — Битий попытался успокоить юношу, хотя и понимал, что его слова звучат неубедительно даже для него самого. — Он ланиста. Кинтий не настолько глуп, чтобы избавиться от лучшего воина в лудусе. — А как же остальные? Чем они заслужили эту подлую участь? Разве они не проливают свою кровь, не отдают свои жизни во славу этого дома и города? — Все это принадлежит нашему господину, а не Кинтию. И потому ему безразличны чужие нужды. Охваченный неожиданной догадкой, Чимин остановился, а затем рухнул в кресло рядом с виликом. Мысль, промелькнувшая в его голове, показалась неожиданным лучом света в сгущающейся тьме. — Битий, а что если таинственный Гиацинт — это бывший сенатор? Что если это он мстит легату за старую обиду? Старик задумчиво посмотрел на Чимина, внимательно изучая его лицо. В словах юноши был здравый смысл. Да и глупо было не признать, что Битий и сам думал об этом. — Если мы докажем причастность Кинтия к покушению, то обезопасим себя от его власти и отомстим за нашего господина. — Неужели Император не догадался о его виновности в случившихся бедах? — Чимин кипел от ярости и негодования. — Неужели он позволил этому мерзавцу и ничтожеству распоряжаться делами своего генерала? — Мы во всем разберемся, — Битий наклонился к юноше и опустил руку на его плечо. — Но делать это нужно по порядку. Нам необходимо действовать крайне осторожно, иначе нас вздернут, как предателей. — Он посмотрел Чимину прямо в глаза. — Готовься. Как только наступят сумерки, ты и Юнги покинете виллу.
