Между мирами и отчаянием

      За стеной, как раненый зверь, который час уже стонет У.Т.К.Е.Р. Когда-то эти гулкие, механические звуки бункера сводили с ума, царапали нервы, как стекло по металлу. Теперь… теперь они просто были. Безликий шум, фоновый аккомпанемент его новой, тусклой реальности. Все звуки давно слились в единую, монотонную какофонию, притупляя чувства, стирая границы между раздражением и безразличием.       Ло давно перестал обращать на это внимание. На гогот, доносящийся откуда-то из глубины бункера — отголоски бессмысленных вечеринок, стремящихся заглушить внутреннюю пустоту его товарищей по несчастью. Которых больше нет, как и их шума, который он так хотел вернуть. На мерзкий, капающий звук подтекающей откуда-то воды, разъедающей и без того потрепанный бункер. На скрип ржавых петель, когда он, в поисках чего-то, что давно потеряно, ковыряется в мусоре у входа.       Все это настолько приелось в кожух, что стало обыденным, ожидаемым. Теперь это его новая жизнь. Он понял это уже давно, в тот момент, когда его отчаянная попытка противопоставить что-то этой организации закончилась болезненным возвращением в эти стены. Глупые, наивные мечты об уничтожении организации, о мести, о свободе разбились о суровую, безжалостную реальность. В какой-то момент в его голове просто щелкнуло, как будто сломался предохранитель: «Они же знают всё… Всё. Зачем мне пытаться? Это просто бессмысленно. Я просто кукла в их руках, запрограммированная на бессмысленное существование».       Ло сидит скрюченной, изломанной тенью на фоне неоновых огней бункера, который теперь является ему не маяком надежды, а лишь жутким напоминанием о его заточении. Противные устройства с высоким звуковым сигналом, постоянно отслеживающие его состояние и положение, раздражали бы любого, кто находился рядом с парнем, но, к счастью или к несчастью, он жил один. Одиночество стало его вторым, горьким утешением.       Из глубин бункера, который с каждым днем все больше напоминала свалку, веет тяжелым запахом крови, въевшимся в стены, и какой-то едкой химозой, от которой першит в горле. На подоконнике, покрытом толстым слоем пыли, когда-то стоявший горделиво, а теперь засохший, согнувшийся, готовый сломаться в любую секунду, цветок, который уже трудно таковым назвать. Он напоминал Ло о его собственных увядших надеждах. После очередного, «кровавого», как он его называл, выхода из бункера, Ло больше не оправдывал себя тем, чтобы отмывать вещи от крови. Он просто выбросил их в дальний угол, и в другом грязном тряпье, с равнодушным шепотом говорил: «Потом… разберусь потом…» («Потом» так и не наступило) шел в медицинский модуль с надеждой, что из ниоткуда появится обезболивающее и пара бинтов, ведь они снова решили с ним поиграть.       Он больше не видел смысла ни в чем. Ни в уборке, ни в еде, ни в попытках хоть как-то изменить свою жизнь. Он проклинал каждый новый день, просыпаясь в холодном поту от кошмаров, преследовавших его во сне. Эти кошмары были не просто воспоминаниями о прошлом, это была проекция его будущего — вечная, беспросветная тьма. Он потерял надежду. Она умерла, как этот засохший цветок на подоконнике, оставив после себя лишь пустоту, гулкую и безжизненную, как и сам У.Т.К.Е.Р.