Белый снег в объятьях красного заката

      Несколько дней, проведённых во дворце, стали для Фал небольшой передышкой — своеобразным затишьем перед бурей новых приключений.       Первое утро она встретила в мягкой кровати, проснувшись от пения экзотических птиц. Белые занавеси колыхались на утреннем ветерке, пропуская внутрь золотистые лучи солнца. Служанки, тихие и почти невидимые, уже приготовили кувшин с розовой водой и свежие одежды — лёгкие, струящиеся, непохожие на грубые дорожные штаны.       Однако расслабиться полностью не удавалось — казалось, за богатством и роскошью скрывалось нечто опасное. Незнакомые шорохи и скрипы заставляли душу вздрагивать, обнажая в памяти один немой вопрос: «Что за испытание имел в виду император?»       По дворцу она бродила осторожно, как тень: заглядывала в полуоткрытые двери, проводила пальцами по резным узорам на стенах, прислушивалась к игре ветра в листве жасмина, увивавшего колонны внутренних двориков. Порой ей казалось, будто сам воздух здесь пропитан историей — древней, как камни под ногами, и столь же загадочной.       С Треном в эти дни увидеться не удалось — сразу по возвращении он занялся делами, при этом будто намеренно держался подальше, словно давал девушке время прийти в себя. Лишь на третий день она обнаружила его в дворцовом саду, где он сидел под раскидистым деревом, разбирая бумаги, испещрённые мелким витиеватым почерком.       — Вижу, ты весь в работе? — проговорила Фал, подходя ближе. Он поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что—то похожее на облегчение.       — Статус накладывает свои обязательства. — Трен отложил перо. — А ты? Наслаждаешься отдыхом?       — Скучаю. Он рассмеялся, и это был первый по—настоящему живой звук, который она услышала за эти дни.       — Тогда, может, прогуляемся?       Они бродили по саду, где фонтаны шептали древние секреты, а деревья склоняли ветви, словно старые мудрецы. Трен показывал ей диковинные растения, привезённые из самых отдалённых уголков империи, и Фал впервые за долгое время чувствовала себя спокойно.       — Знаешь, — вдруг сказал Трен, останавливаясь у мраморной чаши фонтана, — эти розы растут здесь ещё с древних времён. Говорят, они цветут только тогда, когда в императорском роду рождается человек с душой самого Бога Войны.       Фал протянула руку к бархатным лепесткам. Растение ответило ей лёгким дрожанием.       — И много их было? — спросила она, замечая, как тень от листвы рисует причудливые узоры на его лице. Трен усмехнулся, как всегда делал, когда речь заходила о семейных легендах.       — Достаточно, чтобы сад не пустовал. Но… — Он сорвал поникший лист и покрутил его между пальцев. — Ни один не дожил до седин.       Тишина между ними стала плотной. Фал вдруг осознала, что стоит слишком близко — настолько, чтобы различать тёплый запах пергамента и чернил, смешанный со сладким ароматом цветов. Позже они свернули на заросшую тропу, где плиты расходились сотней аккуратных дорожек, продолжая ненавязчивый разговор.

***

      Едва девушка начала привыкать к дворцовым стенам, будто к старому платью, как произошёл случай, вмиг развеявший иллюзию безопасности. В тот вечер Фал бродила по западной галерее, где свет, пробиваясь сквозь ажурные решётки, рисовал на полу причудливые узоры. Внезапно её плечо обдало холодом — не от ветра, а от чьего—то пристального взгляда. Обернувшись, она успела заметить, как между колонн, словно дым, растворилась тёмная фигура. Не человек — скорее сгусток ночи, принявший человеческие очертания. Утром у дверей её покоев лежал серебряный гребень. Камни на его зубьях переливались сине—чёрным, как крыло сороки под пасмурным небом.       — Это не я, — голос Трена прозвучал резко, словно удар меча о щит. Его пальцы сжали гребень так, что костяшки побелели. — Но теперь я понимаю: император демонстрирует мне своё нетерпение.       Фал провела пальцем по зубцам. Металл был неестественно холодным, будто пролежал века в снегах горных вершин. Вдруг её сознание пронзил образ: девушка в зеркале, заплетающая косу этим самым гребнем, а за её спиной — глаза цвета пустоты.       Трен не заметил перемены в лице спутницы, так как повернулся к окну. Закат заливал зал кровавым светом, превращая его силуэт в витраж из багряного стекла. Внезапно Фал осознала, что впервые видит его не принцем или воином — а загнанным зверем, прижавшимся к краю обрыва.       — Завтра, — пообещал он. — Завтра я всё расскажу. В голосе слышалась тяжесть, и Фал поняла: что бы ни ждало их впереди, покой этих дней уже не вернётся.       — А сегодня… сегодня просто запомни этот закат.       Слова повисли между ними тяжёлым занавесом, и где—то в саду запел соловей.

***

      Утро было ярким, почти кричащим. Солнце, ещё не набравшее полную силу, уже заливало Аурен тёплым светом, превращая городские крыши в горящую чешую гигантского зверя. Фал стояла на балконе, вцепившись в резные перила, и чувствовала, как камень давит на подушечки пальцев.       Внизу, за высокими стенами дворца, кипела жизнь — настоящая, шумная, пахнущая жареными каштанами, конским потом и свежевыпеченным хлебом. Разносчики выкрикивали цены, дети смеялись, гоняя по пыльной мостовой деревянное колесо, а где—то вдалеке звенели колокола храма.       «Всего один шаг…» — промелькнуло в голове. Фал даже приподнялась на цыпочках, будто собиралась перемахнуть через ограждение. Ветер трепал её распущенные волосы, забирался под свободные рукава лёгкого платья. «Спрыгнуть на тот навес… потом по колонне… и я там, среди этого безудержного потока жизни…»       Но в тот момент, когда руки уже начали находить точку опоры для прыжка, за спиной раздался знакомый голос:       — Если хочешь выйти, лучше используй потайную дверь в моих покоях. Фал резко обернулась. Трен стоял в дверях, опираясь о косяк. На нём не было ни доспехов, ни золотой маски — только утончённый хитон пурпурного цвета, отличительного знака императорского рода, отчего он казался моложе и… непривычно изящным. В руках гость держал два яблока, одно из которых протянул ей.       — Но сначала завтрак, — добавил он, и в уголке глаза заплясала знакомая искорка. Фал разжала побелевшие пальцы, ощущая, как кровь медленно возвращается в онемевшие конечности.       — Я не собиралась… — начала она. Трен перебил, мягко улыбнувшись:       — Знаю. Если бы собиралась — уже была бы там. — Он кивнул в сторону города. Его голубые глаза изучали лицо девушки с непроницаемым выражением: «Тебе не стоит знать, что кроме свободы внизу тебя ждут около дюжины моих шпионов, три замаскированных охранника и как минимум один очень раздражённый торговец, которому заплатили, чтобы он «случайно» помешал тебе свернуть не в ту улицу». Откликнувшись на заботу мужчины, Фал медленно выдохнула и приняла плод.       — Выходит, я всё—таки пленница?       — Гостья, — поправил Трен, откусывая сочный кусок. — Я готов отпустить тебя в свободное плавание. Однако стоит помнить об осторожности, особенно после того подарка у твоей двери.       Он шагнул ближе. Взгляд голубых глаз устремился на город. Раздумья на несколько секунд легли тенью на загорелое лицо. После Трен выдохнул и, совсем другим тоном, сказал:       — Сегодня ты сможешь увидеть Аурен. Настоящий. Только обещай не сбегать… пока.       В его словах была сокрыта боль и тоска: эти стены нещадно давили на того, кто в них родился.       — Обещаю, — ответила Фал. Спелый плод в её руке источал аромат сладости с едва уловимой горчинкой. Совсем как это утро, пахнущее свободой, которой пока нельзя было дышать полной грудью.       Уходя, Трен задержался в дверном проёме, его силуэт чётко вырисовывался на фоне залитого солнцем коридора. Он повернулся, и пурпурный хитон мягко колыхнулся, словно живое пламя.       — Я вернусь к вечерней трапезе, — фраза между обещанием и предупреждением. — Постарайся вернуться до моего прихода. — Его взгляд скользнул по перилам балкона, — Жаль… это могло бы стать интересным испытанием для моих стражников.       Он сделал паузу, будто давая ей время ответить, но девушка молчала. Тогда мужчина слегка наклонил голову — странный, почти придворный жест, так не сочетавшийся с его обычной прямой осанкой.       — Кстати, — добавил он уже из коридора, — не забудь про лицо. — Его шаги постепенно затихли вдалеке. Фал ещё раз взглянула на перила. В голове эхом прозвучали слова: «Если хочешь выйти, лучше используй потайную дверь в моих покоях…». На её губах заиграла таинственная улыбка.       Она провела ладонью по складкам платья — чуть жестковатым от накрахмаленной подкладки, но шелковистым снаружи. Наряд был подобран тщательно: неброский, но с намёком на достаток — ровно настолько, чтобы её приняли за провинциальную аристократку. Однако светлая кожа (в сравнении с местными жителями), отливающая лёгким золотистым загаром, и густые каштановые волосы с медным отливом выдавали в ней чужеземку.       В углу, под тяжелой дубовой балкой, стоял гардероб — массивный, с резными панелями. Дверцы были приоткрыты, и в узкой щели мерцали отблески шёлка: казалось, там прятались все оттенки мира — красный, как закат над пустыней, зелёный, словно свет, пробивающийся сквозь морскую глубь, жёлтый, подобный золотому песку.       Хитон из струящейся полупрозрачной ткани — облегал стан мягкими волнами, подчёркивая изгибы, но без намёка на вульгарность. Ткань была хитро сложена: при движении она переливалась, как дым, но вблизи оказывалась плотной, словно защищающий покров.       Вуаль — последний штрих. Косский шёлк, окрашенный в глубокий синий, прикрывал лицо и волосы, элегантно спадая на плечи и часть спины. По краю шла серебряная кайма. Ювелирная вышивка, созданная словно из тончайших металлических нитей. Искусно сплетённый узор гармонично дополняли маленькие серебряные бубенчики. Они звенели тише шёпота, когда девушка поворачивала голову.       В конце Фал ещё раз оглядела себя — ни намёка на подозрительность, только безупречный образ. «Пора», — прошептала она про себя. Раз появилась возможность рахнийка решила не медлить и выйти в город. Ранний рассвет давал ей преимущество: патруль менялся, коридоры пустели. Медлить было нельзя.       Прижавшись к стене, девушка замерла, прислушиваясь к шорохам за дверью. Глухие шаги, бряцание доспехов — стража уходила. Лучшего момента не найти.       Комната Трена находилась рядом — он намеренно поселил её близко, чтобы в случае опасности быстро прийти на помощь. «Как удобно… и как подозрительно», — мелькнуло у неё в голове.       Пара метров коридора — и вот уже резная дверь. Фал задержала дыхание, скользнула внутрь, лишь подол её платья взметнулся голубым веером, словно лепестки магнолии на ветру.       Комната не изменилась с прошлого раза: ткани покачивались в такт легкому ветерку, рабочий стол утонул в свитках, рядом красовался кованый подсвечник в виде дракона. «А свитков явно прибавилось!» — Фал насчитала десяток новых, аккуратно перевязанных шнурами. «Уж не планы ли это?» — но времени на изучение не было.       «Где же проход?» — она двинулась вдоль стены, кончики пальцев скользили по гладкому камню, выискивая неровности. Первая стена — ничего. Вторая, за спальным ложем — лёгкий шов под пальцами.       «Ага…» — тончайшая резьба — виноградная лоза, искусно вплетённая в камень. И среди листьев… императорская печать: солнце, пронзённое мечом. Фал улыбнулась: «Нашла!»       Лёгкий нажим — и стена ответила тихим скрежетом. Каменная плита бесшумно сдвинулась, открывая узкую щель в темноту. Холодный воздух потянулся из проёма, пахнущий плесенью и металлом. Без колебаний она шагнула в чёрный зев коридора. Тьма сомкнулась за спиной, поглощая последний отблеск света.

***

      Город манил, как давно забытый сон. Фал скользила по улицам Среднего города, легкая и невесомая, будто лазоревка, затерявшаяся в пестрой листве. Бубенчики на её вуали звенели в такт шагам, смешиваясь с шумом фонтанов и густым сладким ароматом бугенвиллии.       Вокруг пестрели наряды местных жителей — льняные, лёгкие, струящиеся по телам, будто вторая кожа. На многих были украшения со знаком солнца и меча — символом власти и непоколебимой веры тенов. Знать носила алые и лазурные ткани, расшитые золотом, будто отблески заката. Жрецы облачались в белые или чёрные одеяния, где каждый стежок значил больше, чем слова. Золотые руны на плечах — знак высшего сана, серебряные — у тех, кто только встал на путь служения. Простолюдины щеголяли в практичных зелёных и коричневых тонах, но и их наряды играли узорами, словно листва на ветру. Они гармонично сочетались с пестрыми заморскими жилетами.       Однако не одежды завораживали Фал. Они сами. Смуглая кожа, отливающая бронзой под солнцем. Светлые волосы, распущенные по плечам, будто пшеничные поля перед жатвой. И глаза… Янтарные, как густой мёд. Карие, глубокие, словно дубовая кора. Зелёные — будто само Калидумское море отражалось в них.       Говорить с кем—то девушка не решалась, но глаза видели всё. Простолюдины — шумные, радушные, с быстрыми улыбками и ещё более быстрыми кулаками, если задевали их честь. Воины — горячие, но железные в дисциплине, со взглядом, отмеряющим расстояние до возможного врага. Знать — холодная вежливость, за которой скрывалась сталь.       Утро набирало силу, и Фал присела отдохнуть у фонтана. Вода играла в лучах солнца, а в пруду лениво плавали черепахи, их панцири переливаясь, как полированный малахит. Местные считали их священными — символом мудрости и долголетия.       «Здесь даже черепахи живут счастливо,» — подумала она, наблюдая, как одна важно вытягивает шею, ловя хлеб, брошенный ребёнком.       Дневной ветер принёс запахи копчёной рыбы и жареных кальмаров. Фал спустилась в Нижний город. Воины в лёгких доспехах отрабатывали удары, их мечи сверкали, как чешуя рыб. В узких тенистых двориках, оплетённых виноградной лозой, дети гонялись за ящерицами, смех их звенел, как бубенчики на её вуали.       Нижний город просыпался раньше солнца. Рыбаки тащили сети, полные серебристой добычи, торговцы выкладывали финики, оливки и горы специй, от которых щипало в носу. Фал зажмурилась, вдыхая этот густой воздух — жареный лук, море, корица…       Но особенно жителей манила ночная жизнь. Факелы в порту дрожали, отражаясь в чёрной воде, будто рассыпанные звёзды. В тавернах звенели кубки, смех лился через окна. Музыка лиры и барабана билась в такт сердцу города. На мостовых кружились пары, их тени сплетались в бесконечном танце. Аурен не засыпал никогда.       Из окна своей комнаты Фал часто наблюдала, как вдоль реки горят огни таверн. Туда стекались купцы с заморскими диковинками, наёмники, чьи глаза видели сотни битв, странствующие музыканты, чьи песни рассказывали истории дальних земель. Их голоса, смех, звон бокалов долетали до неё, дразня любопытную душу…       «Вот он — настоящий Аурен, — думала Фал. — Место, где всегда кипит жизнь».       Солнце медленно угасало, растворяясь в свинцовых водах залива, оставляя после себя лишь багровый шлейф, будто рана на теле неба. Фал шла, вдыхая соленый воздух, смешанный с дымом жаровен и сладковатым запахом спелых фруктов. Её тень, вытянутая и невесомая, скользила по брусчатке, то исчезая в полосах света из распахнутых таверн, то вновь появляясь в темных переулках. Но вот последний луч погас, и ночь накрыла Аурен, словно черный плащ. В окнах вспыхивали огни. Город загудел, раскрывая объятья своей тайной жизни.       Фал остановилась, задрав голову, она наблюдала, как в темном небе загорались звезды, словно кто—то рассыпал горсть алмазов по бархату. «Пора возвращаться…» — подумала девушка, ощущая легкую усталость в ногах.       Путь назад лежал через самую оживленную улицу Нижнего города. девушка нырнула в толпу, и сразу же почувствовала, как её затягивает в этот человеческий водоворот.       — Прошу, пропустите! — голос потонул в общем гуле. Торговцы наперебой зазывали покупателей, пьяные матросы орали похабные песни, а уличные музыканты выводили визгливые мелодии на дудочках. Всё смешалось в оглушительный шум. Жаль он не видел, как за ней следили.       Двое мужчин в потертых плащах, спрятав лица в тени капюшонов, двигались за девушкой, держась на почтительном расстоянии. Это были шпионы Трена — он приказал им следить за рахнийкой, но не вмешиваться без крайней необходимости.       — Где она? — один из них ворчливо спросил, когда толпа внезапно сомкнулась перед ними.       — Черт, потерял её из виду! — в это время Фал, пытаясь протиснуться сквозь людское море. Шпионы Трена отчаянно метались по улице, сжимая в бессильной ярости кулаки.       — Хозяин нас убьёт… — пробормотал один из них, в надежде озираясь по сторонам. Но Фал уже не было с ними.

***

      Аурен — город, где жестокость и красота сплетаются в вечном, безумном танце. Здесь кровь на брусчатке высыхает рядом с опавшими лепестками жасмина, а в воздухе витает терпкий коктейль из морской соли, железа и чего—то неуловимого — может, свободы, а может, безумия. Девушка не сразу разглядела истинное лицо города. В первый раз она прошла мимо, увлеченная шумом Амфитеатра. Сейчас судьба сквозь толпу привела её туда, где праздник оборачивался кровавым спектаклем.       В самом сердце Нижнего города, между шумным рынком и мрачными казармами, возвышалась Великая Арена Аурена — исполинское чудовище из песчаника и базальта, ощетинившееся арками, словно клыками. Овальная, с тремя ярусами, украшенными рельефами древних сражений, она напоминала разъяренного зверя, готового проглотить всех, кто осмелится войти.       Перед входом били фонтаны с вином — чтобы зрители могли утолить жажду между боями. Над трибунами возвышалась императорская ложа, укрытая пурпурным тентом из корабельной парусины, отороченной золотом. От арены ее отделяла золотая решетка с извивающимися морскими змеями.       Арена не знала выходных. Каждый день здесь лилась кровь: гладиаторские бои, казни предателей, схватки с экзотическими зверями. Но самые грандиозные зрелища разворачивались во время «Кровавой недели» — испытания Наследия, когда дети императора или их чемпионы сходились в смертельных поединках. В эти дни арена превращалась в гигантский пир. Вокруг царили музыка, танцы, запахи жареного мяса и сладких вин. Особенно император любил «Танец Волн» — плавные, гипнотические движения девушек, напоминающие о море, которое когда—то принесло Аурену власть.       Но за всей этой пышностью скрывалось нечто куда более мрачное. Фал не была наивной. Она знала, что в Аурене опасно, но даже скрывая лицо за вуалью, не смогла избежать внимания работорговцев. Красивая чужеземка — лакомый кусок для тех, кто знает, сколько золота дадут за экзотичную красоту на черных аукционах. Так, выбравшись с главной улицы, девушка засмотрелась на грозное сооружение и не заметила, как сзади к ней подкралась тень. Где—то рядом прозвучал звук лиры, и в этот момент кто—то небрежно толкнул её.       — Извините, — автоматически пробормотала она. Ответа не последовало. Только резкий удар в затылок — последнее, что она успела почувствовать. И пугающий мрак поглотил сознание. Нежное тело безвольно рухнуло бы на мостовую, если бы не чьи—то сильные руки, подхватившие её под мышки.       — Быстро уносим, — прошептал низкий голос. Никто даже не заметила, как в тени растворились трое: двое незнакомцев и безжизненно повисшая между ними девушка.

***

      Под трибунами, в сырых катакомбах, лежал Гипогей — лабиринт клеток, тоннелей и каменных стен, где царил полумрак, пропитанный страхом и потом. Воздух здесь был густым, насыщенным запахом гнили, крови и звериной мочи. Влажные капли сочились по стенам, сливаясь в темные ручейки, которые исчезали в щелях между камнями. Иногда из глубины доносился протяжный стон или резкий крик — звук, который тут же растворялся в гнетущей тишине, будто его и не было.       Размеренные шаги эхом разносились вдоль клеток, за прутьями которых слышалось грозное рычание Калидумских тигров. Звери, полосатые, как штормовые волны, метались в своих загонах, сверкая янтарными глазами в темноте. Их когти, острые как кинжалы, царапали камень, оставляя белые следы на почерневшей поверхности. Иногда один из них бросался на решетку, сотрясая ее с такой силой, что казалось — вот—вот, и прутья не выдержат.       Рядом, в глубоких каменных бассейнах, плескались гигантские морские ящеры, выловленные в глубинах залива. Их чешуя отливала синевой, а длинные, извивающиеся тела бились о стены, словно пытаясь сбежать обратно в море. Вода в их темницах была мутной, с примесью крови — возможно, чьей—то, кто слишком близко подошел к краю.       А дальше, в самых темных углах, урчали Пустынные львы. Их гривы, покрытые песком даже здесь, в подземелье, колыхались при каждом движении. Их рычание было низким, утробным, словно сама земля предупреждала об опасности.       Следом шаги свернули к тесным каменным комнатам, где несчастные жертвы ждали своей участи. Кривые стены сжимались, будто пытаясь раздавить тех, кто внутри. Пол был липким от грязи, а в углах валялись обрывки гнилой соломы — единственная подстилка для обреченных.       Присмотревшись, можно было рассмотреть, как стены в них были испещрены царапинами — последними словами тех, кто не вернулся. Они сливались в единый шепот мертвых, который витал в воздухе, напоминая живым, что их ждет. Именно сюда, в это подземное царство страданий, попала рахнийская дева.       Первое, что почувствовала Фал после пробуждения — едкий запах. Плесень, въевшаяся в сырые камни, смешивалась с прокисшим вином, разлитым когда—то на грязный пол. Но сильнее всего в нос ударил металлический душок — кровь. Возможно, её кровь? На затылке пульсировало место удара.       Потом — звуки. Где—то в темноте, за пределами её сознания, капала вода. Тик… тик… тик… — размеренно, как часы, отсчитывающие последние минуты. И вдруг — шорох. Медленный, шаркающий шаг, будто кто—то волочил ногу по камням. Ближе. Ещё ближе.       Фал резко дёрнулась, но грубые веревки впились в запястья, обжигая кожу. Она лежала на холодном полу, руки за спиной, ноги скручены той же жёсткой верёвкой. Каждый мускул горел от напряжения, но узлы не поддавались.       «Так вот каков настоящий Аурен», — пронеслось в голове, ещё мутной от удара. Последнее, что она помнила —Арена, внезапный удар в затылок и чьи—то хриплые слова: «Уносим…»       Дверь скрипнула. Ржавые петли завизжали, и в помещение ворвался жёлтый свет факела, дрожащий и неровный. Огонь отбрасывал прыгающие тени на стены, покрытые грязными пятнами и царапинами. И тогда чья—то жирная тень наклонилась над ней.       — Ну что, проснулась наша птичка? — Хриплый голос, пахнущий луком и дешевым вином. Чья—то неуклюжая рука дернула за вуаль, и свет ударил в глаза. Фал зажмурилась, но всё же разглядела лицо — обрюзгшее, с заплывшими глазками, обрамлёнными мешками. Губы, обветренные и потрескавшиеся, растянулись в ухмылке, обнажая почерневшие зубы.       — Добро пожаловать в подземелья Аурена, милая! — Её грубо потянули за подбородок.       — Красивая… Здесь такие, как ты, надолго не задерживаются, — кто—то облизнулся. — За тебя заплатят хорошие деньги. — За спиной толстяка послышался высокий истеричный смех. Фал сглотнула ком в горле. Она молчала. В голове крутились обрывки мыслей: «Как выбраться?»       Где—то на улице зазвучала лира — голос пел о любви и море. Такой он, Аурен. Город, где в переулках режут глотки под баллады бродячих поэтов. Где кровь на брусчатке соседствует с лепестками жасмина, упавшими с чьей—то праздничной гирлянды.       — Молчишь? — Грязные пальцы с обломанными ногтями потянулись к её щеке. Фал стиснула зубы. Воздух был липким, пропитанным страхом и потом. «Нет. Я не сломаюсь!» Вдалеке грянул барабан — в порту начинался очередной праздник. А здесь, в этой вонючей камере, где со сводов капала вода, начиналась ее война. Аурен, город контрастов, снова ликовал и умирал — как обычно.

***

      Широкие мраморные коридоры дворца тонули в вечерних сумерках. Сквозь высокие арочные окна пробивались последние лучи заката, окрашивая стены в кроваво—алые тона. Трен шагал быстро, почти торопливо, его тяжелые сапоги глухо отдавались по отполированному полу.       «Сегодня вечером я расскажу ей об испытаниях…» — мысль пронеслась в голове, сопровождаемая легким волнением. Он уже представлял, как Фал, сидя у окна, поднимет на него свои ясные глаза, полные любопытства. А еще он хотел расспросить её о прогулке — как она провела день в городе, что видела, что её удивило.       Месяц. Всего месяц прошёл с тех пор, как она появилась в его жизни, но эти дни стали истинным островком спокойствия в бурном океане придворных интриг. Окрылённый радостью, Трен не заметил, как перед ним внезапно возникла высокая, величественная фигура, перекрывшая путь.       — Здравствуй, сын мой. — Голос был холодным, словно лезвие, проведенное по обнаженной коже. Перепутать его было невозможно. Трен резко остановился, едва не наткнувшись на отца. Он склонил голову в почтительном жесте, но мышцы спины напряглись, будто готовясь к удару.       — Приветствую, Ваше сиятельство! — Его голос звучал ровно, но внутри все сжалось. Император же стоял неподвижно, его бледные, почти бесцветные глаза изучали сына с ледяной расчетливостью. На первый взгляд — никаких эмоций. Но Трен знал: за этой маской скрывается ядовитая усмешка.       — Сегодня птицы так игривы… неправда ли? — Сердце Трена пропустило удар. Что—то щелкнуло внутри, тревожное, как предупреждение.       — Боюсь, Ваш сын не знает. Сегодня я разбирал торговые журналы и не имел возможности полюбоваться на птиц. — Император медленно приподнял бровь.       — Как жаль… сегодня одна залетела в мои покои. Столь красивая, её оперению позавидовали бы многие здешние драгоценности. — Трен почувствовал, как холодная змея страха проползла по спине.       — Если Император пожелает, то все птицы мира станут его. —       — Ты прав, сын мой. Но увы… ей суждено было угодить в лапы к моему Миюру. — В воздухе повисло тяжелое, гнетущее молчание. Император сделал шаг вперед, и теперь его лицо оказалось так близко, что Трен почувствовал запах дорогих духов и чего—то горького — как будто яда, скрытого под сладкой оболочкой.       — Уверен, мой дорогой сын не допустит подобного с таким… сокровищем? — Голубые глаза Трена вспыхнули, словно сталь, закаленная в огне.       — Не сомневайтесь. Я никогда и никому не отдам то, что принадлежит мне. — Они замерли, два хищника, измеряющие силу взглядом. Наконец, император отступил, его губы дрогнули в подобии улыбки.       — Рад это слышать. — Трен резко кивнул, наскоро откланялся и прошел мимо, чувствуя, как взгляд отца жжет ему спину. Он уже знал — игра только начинается. И если кто—то посмел тронуть Фал… Они пожалеют об этом, и весь Аурен содрогнется от ярости и гнева.       Ведомый чувствами, Трен не помнил, как выбежал из дворца. Мраморные ступени мелькали под ногами, сливаясь в белесую полосу. В ушах стоял оглушительный гул — будто штормовое море ревело в его черепе. Грудь пылала, каждый вдох обжигал легкие, но он не чувствовал боли — только всепоглощающую ярость, черную и густую, как деготь. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони до крови: «Фал… Фал! Фал!!!» — это имя стучало в висках молотом. Он видел перед собой ее лицо — бледное, с чуть приподнятыми уголками губ, когда она слушала его рассказы у костра. Видел, как свет играет в ее волосах…       С правой стороны послышалось тихое шуршание. Тень предстала перед своим хозяином, умело выскользнув из мрака внешних стен. Человек в потертом капюшоне молча склонился перед господином. Трен узнал изломанный шрам на щеке — Иверин, лучший из его шпионов. В ответ на скромное приветствие тяжелая рука коснулась грубой ткани капюшона — своеобразное разрешение говорить. Тень выпрямился и наклонился чуть вперед, едва шевеля губами, из—под капюшона, произнес только одно—единственное слово, пропитанное смертельной серьезностью:       — Арена… — Трену не потребовалось объяснений. В голове сложилась картина с пугающей ясностью: «Гипогей!». Кровь в жилах превратилась в лед. Он рванул с места, даже не попрощавшись, лишь пурпурный плащ взметнулся, как крылья разъяренной птицы.

***

      Каменное чрево подземелья пульсировало сегодня иным ритмом. Обычные звуки — скрежет цепей, предсмертные хрипы и рёв хищников — растворились в гуле приглушённых переговоров и звоне монет. Воздух, пропитанный потом и страхом, теперь отдавал дорогими духами, перебивающими вонь тлена.       Зал, высеченный в толще древнего камня, напоминал гигантскую зияющую пасть, поглотившую свет и звук. Циркулярные ярусы каменных сидений, словно кольца исполинской змеи, поднимались ввысь, теряясь в клубящемся дыме. Воздух был густым, пропитанным ароматами заморских благовоний, мирры и ладана.       В самом центре, на возвышении, отполированном до зеркального блеска, стоял аукционный блок. Его поверхность была испещрена рунами, мерцавшими в такт пульсации кроваво—красных светильников. Эти странные лампы, напоминавшие капли расплавленного железа, висели в воздухе без цепей и крюков, будто удерживаемые незримой силой. Их свет лизал стены, отбрасывая дрожащие тени, которые извивались, как живые.       По периметру зала, в нишах, выдолбленных прямо в скале, замерли стражи. Их доспехи, отлитые из тёмного металла, сливались с камнем, делая воинов похожими на часть пещеры. Рогатые шлемы скрывали лица, оставляя лишь узкие прорези для глаз — чёрных и бездонных. Они не двигались, не дышали, но каждый в зале знал: стоит кому—то нарушить правила — и эти молчаливые тени оживут.       Три круга покупателей образовали чёткую иерархию. Первый ярус — здесь восседали те, чьи имена знал весь Аурен. Их маски, отлитые из чистого золота, отражали кровавый свет, превращая лица в застывшие лики богов. Рубиновые глазницы сверкали холодным огнём, а за каждой щелью скрывался взгляд, привыкший оценивать, покупать и владеть.       Это были купцы, чьи корабли бороздили все моря, и аристократы, чьи рода правили городом ещё до того, как Гипогей стал подземным царством. Их плащи, пестро расшитые и украшенные драгоценными камнями, лежали тяжёлыми складками, а пальцы, унизанные перстнями с фамильными печатями, лениво перебирали жетоны из слоновой кости. Каждый такой жетон стоил больше, чем жизнь десятка рабов. Они не торопились, не суетились — их интересовали только редкие лоты, достойные их коллекций.       Средний ряд — здесь царило напряжение. Чёрные кожаные маски с длинными, почти вороньими носами скрывали лица работорговцев с Южных островов. Их плащи, пропитанные запахом морской соли и дёгтя, шуршали при каждом движении. Они не сидели спокойно — их пальцы нервно барабанили по рукояткам кривых кинжалов, а взгляды метались между аукционным блоком и своими соседями.       Здесь не было доверия. Каждая сделка могла обернуться ударом в спину, каждый лот — стать предметом кровавого спора. Они приехали за «живым товаром», и в их глазах читалась жадность, смешанная с готовностью к насилию.       Дальние скамьи — здесь царила тишина. Фигуры в белых масках, гладких, как скорлупа яйца, сидели неподвижно. Их перчатки, сшитые из кожи, скрипели при малейшем движении.       Никто не знал, кто они. Никто и не спрашивал. Иногда их руки поднимались, делая ставку, но даже аукционист не всегда замечал момент, когда же кожаная перчатка взметнулась в воздух. Их присутствие ощущалось как холодное дуновение, и даже богатейшие купцы первого яруса невольно напрягались, когда взгляд пустых глазниц скользил по их спине. Говорили, что они приходят только за особыми лотами. За теми, что не должны попасть ни к кому другому.       Голос аукциониста, густой и маслянистый, заструился по залу, окутывая присутствующих обещанием невиданных сокровищ. Его слова повисли в дымном воздухе, подогревая любопытство и алчность собравшихся.       — Уважаемые гости, сегодня вашему искушённому вниманию будут представлены наши самые ценные товары! В конце же, дорогие гости, вас ожидает особый лот — прекрасный, как нежный цветок! Что же, начинаем торги! — С этими словами возвышение из чёрного базальта ожило. Из потайной ниши поднялся первый лот — древний артефакт, покрытый патиной веков, мерцающий слабым синим свечением.       Торги начались стремительно. Жетоны из слоновой кости стучали по каменным подлокотникам, перстни с гербами сверкали в кровавом свете, а голоса, приглушённые масками, звучали как шёпот теней.       — Двести тысяч крон за свиток Тёмных Песнопений!       — Триста! И пусть тот, кто осмелится перебить, вспомнит, чьи корабли бороздят Калидумское море!       Золото лилось рекой. Работорговцы с Южных островов яростно сражались за партию обученных гладиаторов, их голоса хрипели от напряжения. Аристократы в золочёных масках скупали реликвии забытых эпох, не торгуясь, лишь лениво поднимая пальцы, обозначая новую сумму. Но за всем этим — за шёпотом ставок, звоном монет, скрипом перчаток — витало одно—единственное ожидание. Что за «нежный цветок» скрывается в конце?       С каждым новым кругом напряжение росло. Даже стражи в рогатых шлемах, казалось, слегка наклонились вперёд, словно пытаясь разглядеть, что же скрывается за чёрной завесой в глубине возвышения. Белые маски на задних скамьях оставались неподвижны, но их пустые глазницы теперь были прикованы к центру зала.       И вот, когда предпоследний лот — древняя карта с отметками затерянных гробниц, за которую некогда проливали кровь целые династии, — ушёл с молотка за сумму, которой хватило бы купить не просто город, а верность целого герцогства, аукционист широко раскинул руки, словно собирался обнять весь зал.       — Дорогие гости! — его голос, обычно резкий и деловитый, внезапно смягчился, став почти сладострастным. — Пришло время, которого многие из вас ждали… наш последний лот!       Глухой гул пронёсся по залу, будто сквозь толпу прошёлся невидимый великан. Даже золотые маски — эти вечные символы холодного расчёта — перестали перебирать жетоны. Завеса за спиной аукциониста дрогнула, и тишина в зале сгустилась, как смола. Даже светильники, казалось, замерли в почтительном молчании, их кровавые отсветы застыли на каменных стенах. И тогда из темноты вывели её.       Девушка была хрупкой, как орхидея перед бурей, одетая в полупрозрачные ткани цвета угасающего заката. Материя обволакивала её тело, то вспыхивая алым блеском рубинов, то растворяясь в дымке у пола, будто сама тень не решалась коснуться её.       — Взгляните же, господа! — аукционист провёл рукой, словно фокусник, представляющий диковинку. — Кожа — светлее морской пены у скал, а лик прекрасен, как луна в первую ночь зимы…       Он взял прядь волос, струящуюся по нежному изгибу плеча, и повертел её между пальцами, подставив под свет лампы. Мгновение — и в каштановых прядях вспыхнули десятки оттенков: тёмный мёд, рыжий янтарь, даже глухой багрянец, будто в них застыли отблески забытых осеней.       — …но главное, господа, не это.       Зал ахнул. Девушка подняла глаза. Они были глубокого, холодного серого цвета — как море перед штормом, как сталь перед ударом. В них таилась загадка, обещание и угроза одновременно.       — Красавица с северо—западных земель… — прошептал аукционист, и его голос вдруг стал мягким, почти ласковым, словно он боялся спугнуть момент. — Говорят, там бушуют ветра, что сбивают с ног даже горных козлов… Но нашей птичке посчастливилось добраться до южных морей, где мы её и поймали.       На первом ярусе золочёные маски наклонились вперёд, словно стая хищников, учуявших добычу. Один из аристократов уронил жетон — слоновая кость звякнула о камень, и этот звук прозвучал в тишине, как выстрел. Средний ряд зашевелился: работорговец в чёрной маске провёл языком по губам, кривые пальцы уже сжимали кошель, будто боясь, что его опередят. А с задних скамей послышался шорох — непривычный для Белых Масок, этих безмолвных теней аукциона.       — Начальная цена… — аукционист щёлкнул пальцами, — сто тысяч крон. Кто—нибудь?       И зал взорвался. Фал стояла на помосте, подобно драгоценной вазе, выставленной на потеху толпе. Она с трудом сдерживала отвращение, чувствуя, как похабные взгляды уже давно сорвали с неё тонкое алое платье, оставив голой перед этими жадными глазами.       «Утренняя лазоревка исчезла, — пронеслось у неё в голове. Обернулась танагером в красном оперении — слишком красивом, слишком дорогим для этого места…»       Товар показывали достойно. Вышивка на лифе подчёркивала каждую линию тела, бесстыдно маня блеском золота и рубинов. Плавные изгибы рук, линии бёдер, тонкая талия, мягкие тени между грудями — всё было выставлено напоказ, словно она уже не человек, а вещь.       — Обратите внимание на качество… — аукционист провёл рукой в перчатке вдоль её спины, и кожа тут же покрылась мурашками. — Без единого изъяна… В воздухе раздался хриплый вздох.       — Сто тысяч! И пусть продемонстрирует, что умеет! — гаркнул толстый купец, лицо которого, под маской, уже пылало от возбуждения. Аукционист ухмыльнулся.       — Милостивый господин желает проверки товара? Конечно… но торги ещё не окончены.       Он взял девушку за подбородок, заставив её наклониться вперёд. Пухлые губы, накрашенные в тон спелого граната, слегка разомкнулись. Длинные ресницы дрогнули — как бы она ни хотела сопротивляться, пришлось подчиниться. Потому что золотые браслеты на её запястьях уже начинали нагреваться.       — Сто пятьдесят! Уверен, птичка будет слаще, если полить её вином! — закричал кто—то из работорговцев, расслабляя пояс.       — Двести! И эти серые глаза потемнеют в агонии страсти этой же ночью! — Смешки, шёпот, тяжёлое дыхание. Голоса неустанно выкрикивали суммы, поднимая ставки, будто соревнуясь не в деньгах, а в степени развращённости. И вот, когда торги перевалили за триста тысяч, из задних рядов раздался голос:       — Пятьсот. И я проверю её… сам. — Одна из Белых Масок встала, и воцарилась мёртвая тишина. Аукционист побледнел.       — Господин… мы не… — но жалкую попытку лишь наглым образом перебили.       — Разденьте её. До конца. — Дрожащими руками внезапно возникшие служанки потянулись к девушке, пытаясь сорвать последнее, что скрывало намёки на стыд. Фал дёрнулась, отбиваясь, но их пальцы уже впивались в ткань. Белая Маска лишь наблюдала. Глаза рахнийки пылали яростью, но тело слабело с каждой секундой, а душа билась в клетке из золота и чужой воли       В этот момент двери с грохотом распахнулись, словно их вырвало взрывом. Ярость вошла в зал. Не человек — буря!       Трен шагнул вперед, и воздух вокруг него заколебался, искажаясь, будто от нестерпимого жара. Его глаза полыхали неестественным золотым светом — как у демона, сошедшего со страшной легенды.       — Кто… — его голос разорвал зал, низкий, словно гром под землей, — посмел…?       Первые ряды рухнули на колени, давясь внезапным ужасом. Один из купцов вскрикнул — коротко, отрывисто, как подрезанный зверь. Остальные замерли, их тела сковал невидимый страх, словно сама смерть нависла над ними, прижав к полу тяжелой лапой.       Аукционист рухнул на колени, его лицо побелело, как мел. Охранники застыли, не в силах пошевелить даже пальцем — их мускулы отказали, преданные инстинктом, который кричал одно: «Беги. Спрячься. Умри…»       Волна энергии развевала каштановые локоны Фал и складки ее дорогого платья. Она смотрела на Трена — и что—то внутри дрогнуло.       — Трен…? — её голос был тихим, почти неслышным, будто она не верила, что это не мираж. Но он уже был рядом. Одним движением — разорвал цепи. Металл взвыл, как живой, и рассыпался в пыль.       — Я здесь. — Фал обмякла — сил держаться больше не было. Сознание ускользало, затягивая в темноту, но перед самым падением она почувствовала, как крепкие руки подхватывают её.       Трен поймал девушку, прижал к груди и развернулся к выходу, даже не взглянув на содрогающихся в панике людей. Сегодня они запомнят цену его гнева!       Он вышел из Гипогея, и мрак расступился перед ним, будто живой. Фал лежала у него на руках — лёгкая, словно опавший лист. Её дыхание было поверхностным, а ресницы, точно крылья раненой птицы, трепетали в полузабытьи.       Тень тянулась за ним по мостовой — неестественно вытянутая, с угловатыми изломами. Не просто отсутствие света, а нечто большее. Будто сама ночь шла по пятам, готовая в любой миг обрушиться на тех, кто посмеет приблизиться. Так вместе они вернулись во дворец.       Слуги уже бросились помогать, но один взгляд — и они застыли, не смея дышать. Лекари приняли Фал: их руки дрожали — не от страха перед состоянием несчастной, а от того, кто стоял за её спиной.       Трен не ушёл. Пока врачеватели хлопотали, он стоял на балконе, не отрывая глаз от Императорских покоев. Там, за золочёными стенами, среди шелков и интриг, сидел тот, кто осмелился коснуться её. Теперь он знал: игра только начиналась. А Император ещё пожалеет, что разбудил эту силу.

***

      Лекари осмотрели Фал, их голоса звучали приглушенно, будто сквозь толщу воды.       — Физически с девушкой всё в порядке, — доложил старший из них, не поднимая глаз. — Но разум ослабел. Думая её напоили дурманящим зельем — так в Гипогее поступают со всеми, кого готовят к продаже. Мутный разум не даёт ни бежать, ни сопротивляться.       Трен молча кивнул, сжимая кулаки так, что кости хрустнули: «Они осмелились отравить её и превратить в покорную куклу, лишённую воли!» Махнув рукой, он позволил врачам удалиться. Те поспешили к выходу, даже не взглянув ему в лицо — в воздухе витало что—то опасное, словно гроза перед ударом молнии.       Когда дверь закрылась, Трен медленно подошёл к ложу. Фал лежала без движения, её грудь мерно вздымалась, а длинные ресницы едва подрагивали, будто она боролась со сном. Каштановые волосы рассыпались по подушке, как шёлковый водопад, и в свете масляных светильников казалось, что в них играют золотые искры.       Он сел рядом, не решаясь прикоснуться, но потом не выдержал. Аккуратно, почти благоговейно, провёл пальцами по её щеке. Кожа была холодной, как мрамор, но под его прикосновением постепенно теплела.       — Прости… — его голос прозвучал хрипло, будто сквозь зубы. — Я не хотел, чтобы этот день закончился так… — И в этот момент веки Фал дрогнули. Она приоткрыла глаза. Серые, как предрассветный туман, они устремились на него — мутные, но осознающие.       Трен резко отвернулся, словно обжёгшись. Внезапная стыдливость охватила его — он не должен был видеть её такой: слабой, беззащитной, одурманенной. Он уже сорвался уйти, но тонкие пальцы вцепились в его рукав.       — Прошу… останься… — голос девушки был тихим, как шёпот листьев, но для него он прозвучал громче грома. Трен обернулся — и замер. Фал оказалась слишком близко. Он видел каждую её деталь: глаза, в которых ещё клубилась дурманная пелена, но уже пробивался осознанный свет, губы, слегка приоткрытые, влажные от дрожи и грудь, которая теперь вздымалась чаще, будто сердце стучало где—то в горле.       Алое платье всё ещё было на ней, но ткань сползла с плеча, обнажив хрупкую ключицу и участок нежной кожи ниже. Трен сглотнул. Прямо сейчас она была перед ним. Соблазнительная. Доступная. И совершенно беспомощная.       Его голубые глаза — обычно холодные, как лёд, — вспыхнули золотистым огнём. Он не сдержался. В один миг его руки обхватили нежное тело, притягивая крепко, но бережно, будто боясь, что оно рассыплется от слишком сильного прикосновения. А потом… прижался к желанным губам. Жадно. Ненасытно. Как будто это был его последний шанс.       Фал не сопротивлялась — тело обмякло, но губы ответили, пусть и неосознанно. Трен углубил поцелуй, его пальцы впились в каштановые локоны, а другая рука прижала к себе так сильно, что между ними не осталось и просвета.       Он не помнил, как оказался поверх Фал, как её спина погрузилась в мягкие подушки, как его ладонь скользнула вдоль бока, ощущая тепло сквозь тонкую ткань. Но вдруг…       Что—то щёлкнуло в его сознании. Она не в себе. Она не понимает, что происходит. Это… неправильно! С надрывным стоном Трен оторвался от неё, едва не порвав платье в своём порыве отстраниться. Фал безмолвно ахнула, её глаза закатились, и она провалилась в сон, словно унесённая волной.       Трен стоял над ней, дрожа, его дыхание было тяжёлым, а в груди бушевало пламя, которое не хотело угасать. Резко развернувшись, он выскочил из покоев, хлопнув дверью так, что стеклянные фонарики на стенах задрожали.       А Фал мирно спала, только губы всё ещё были слегка приоткрыты, а на щеках алел румянец.