Bred to Be Yours

Дочь Тома – сущий ангел. Люк ее обожает: голубые папины глаза, такие же кудряшки и совершенно не папин буйный характер. Том вечно шутит, что они с Люком сошлись по уровню интеллекта, но Люку плевать – этот ангел обожает его так же беззаветно, как он ее. И когда "дядя Люк" приходит в гости, его священная обязанность – укладывать ее спать и петь колыбельные. "Это потому что у тебя такой акцент, что собственная дочь тебя не понимает", – каждый раз смеется Люк над Томом, а тот только закатывает глаза и по-доброму ворчит. Когда Люк заходит в кабинет спустя полчаса – разлохмаченный, сонный, с растрепанными волосами, – Том поворачивается к нему на стуле и сразу улыбается, поднимаясь навстречу. – Тейлор Свифт, серьезно? – смеется он, обнимая его. Ладони Тома уютно смыкаются на его спине, и Люк вжимается ближе, вдыхая родной запах в сгибе шеи. С ним всегда до одури уютно. Они одного роста, но рядом с ним Люк чувствует себя меньше, слабее, но это странное ощущение не кажется слабостью. Это дает ему чувство покоя, которого он почти не знал в жизни. Том несет в себе что-то дикое, надежное, взрослое – и Люк обожает его за эту силу, прирученную только им. – Заснула же, – зевает он ему в плечо. – И я тоже почти. Тейлор – огонь. Том смеется тихо над ухом. Берет его лицо в свои охуительно большие ладони – серьезно, у Люка уже полноценный кинк на его руки – и целует коротко, бережно. – Из тебя выйдет прекрасный отец, – говорит он вдруг, и сердце у Люка срывается с ритма, обрушивается куда-то в живот. – Да брось. Прекрасный отец тут только ты, – смеется он неловко, а потом, сам себя загоняя в ловушку, добавляет: – Я был бы только прекрасной матерью. И тут же краснеет, потому что, блядь, какого хрена он вообще продолжает эту тему? Ну ляпнул, не подумав, на Дискорде, ну на стриме... еще пару раз. Можно же было просто промолчать. Но нет – язык без костей и мысли, бегущие вперед здравого смысла, снова одержали верх. Том, судя по всему, думает ровно о том же. – Знаю я о твоих грязных желаниях, – хмыкает он, чуть отстраняясь и мимолетно касаясь ладонью живота Люка. Тот краснеет еще сильнее, проклиная все на свете. – Ой, завали. И безжалостно щекочет Тома в отместку. Тот громко ойкает, тут же округляет глаза и шипит: "разбудишь же, придурок", и пытается перехватить его руки. Несколько секунд борьбы – и ему это удается: Люк с глухим стуком ударяется спиной о стену, а Том крепко удерживает его запястья над головой, нависая всем телом. Мир вокруг них застывает – в уютной, вязкой тишине. Люка все еще слегка ведет от дремоты, но куда сильнее – от тяжести твердого тела напротив, от стальных пальцев на запястьях, от ясных голубых глаз, горячего дыхания, и той близости, которой ему всегда не хватает. В голове щелкает тумблер. В глазах Тома загорается настороженность. – Люк, стоять. Люку все равно. Его предохранители – и без того хлипкие рядом с Томом – вышибает к чертовой матери. Он тянется к его губам, целует без предупреждения, вцепляется за нижнюю зубами, когда Том пытается отстраниться, и шепелявит на выдохе: – Не пущу. Рывком освобождает руки, обвивает его за шею, вжимается всем телом. Целует глубоко, задыхаясь от восторга, от желания, от невозможного, распирающего счастья. В голове бьется одно: Том. Том. Том. – Том, – шепчет он почти неосознанно, и в следующую секунду мир под ним теряет опору. Чертовы широкие ладони Тома под его задницей, и мысли Люка тоже в полной заднице – потому что его ведет, как малолетку. Потому что Том несет его на руках, как будто он ничего не весит, смотрит на него снизу-вверх этим взглядом, от которого хочется завыть и лечь перед ним на спину, беззащитно подставляя живот. Дверь в спальню – слава богу – не закрыта, и они вваливаются внутрь – безумным, голодным переплетением рук, губ и горячего шепота. Потом Люк будет удивляться, как они вообще сумели все это провернуть так тихо. Но в тот момент его голова – сладко, окончательно – пуста. Под ладонями быстро бьется сердце Тома, в носу – его запах, и где-то глубоко в животе накатывает и накатывает дикое, теплое, совершенно безумное чувство: он мой. А я – его. Том роняет его на кровать почти небрежно, нависает над ним – и он все еще старается контролировать ситуацию, хотя его голубые глаза уже не голубые, а почти черные от расширенных зрачков, и нет в них ни грамма жалости. И Люк подается вперед, не отпуская его взгляда, всем своим видом, телом, взглядом, прикушенной губой сигнализируя: бери. Я твой. И Том берет. Люк не успевает опомниться – да и не пытается, – как оказывается на боку, лицом к нему, со спущенными до колен джинсами. Домашние шорты Тома тоже сползают вниз. Его горячий, твердый член скользит напротив члена Люка, а поверх них обоих, блять, чертова широкая ладонь, прохладная от смазки. Хорошо так, что перед глазами темнеет. Некогда дышать, мысли путаются. Том целует его – широко, глубоко, настолько не в такт своим уверенным, точным движениям, что от этого диссонанса кружится голова. Люк шумно выдыхает ему в губы – никаких стонов, нельзя, они должны быть тихими, – и на этом фоне приземленные телесные звуки сводят с ума особенно остро. Он обхватывает лицо Тома ладонями, то срываясь в жадные поцелуи, то отстраняясь, когда дышать становится тяжело, то срываясь на бессвязный, едва слышный шепот. А потом – как удар по голове – приходит осознание. "Мне мало." Они все еще почти полностью одеты. И пусть между ними горит недвусмысленная близость, для Люка этого чудовищно мало. Такое ощущение, что расстояние между ними – целая пропасть, и от этой пустоты в груди начинает тоскливо ныть. Хочется большего. – Том, подожди. – Люк, нет, – отвечает тот сразу, мгновенно читая его. – Не сейчас. Она может проснуться в любую секунду. Он шипит, перехватывая запястья Люка, останавливает его руки, которые уже задирают вверх футболку. Но держит мягко, несерьезно. Недостаточно, чтобы остановить по-настоящему. И Люк вцепляется в это, как утопающий за спасательный круг. – Нам не нужно много времени, – шепчет он лихорадочно ему в губы. – Мы трахались утром. Можешь не готовить меня. Том стискивает челюсти так, что слышно скрип зубов. И Люк ясно видит эту грань – чувствует, как пламя почти сожгло его дотла. Поэтому закидывает руки Тому за шею, прижимается крепче, подставляется – бедрами, животом, быстро бьющимся сердцем. Все тело молит за него, и он сам: – Пожалуйста, Томми. Хочу тебя внутри. Сейчас. Огонь сжигает остатки сопротивления. Том глухо рычит ему в горло, и Люка накрывает волной бешеного восторга – как каждый раз, когда ему удается вывести из себя эту скалу из добродушия и уравновешенности.  Том стягивает с него джинсы – нетерпеливо, без малейших сомнений, пока Люк пытается выпутаться из футболки, одновременно забираясь выше на кровати. Ткань пеленает руки, но когда он, наконец, сбрасывает ее и поднимает взгляд – застывает. Том стоит над ним – высокий, красивый, такой чертовски хорошо сложенный для своих лет. Сухие рельефные мышцы под натянутой кожей, напряженный живот, сильные бедра. И между ними – налитый возбуждением, тяжелый член, от одного вида которого перехватывает дыхание и сладко, болезненно сжимается в животе. Блять. Какой он... С этими обманчиво добрыми глазами, за которыми скрывается дикая натура. С этими уютными свитерами и клетчатыми рубашками, которые маскируют грубую, настоящую силу. С этой властной, бескомпромиссной энергетикой, которую он носит в себе, будто невзначай. И все это его. В обычной жизни Люк – ветер, легкий, дерзкий, неуловимый, всегда играющий на своих условиях. Но сейчас он только хочет лечь. Подставиться. Отдаться. Стать полностью его. Он медленно перекатывается на живот, не отводя взгляда – бесстыдно, вызывающе, нарочно дразня. Том почти не реагирует, только ноздри раздуваются хищно, а член вздрагивает, выпуская каплю смазки. В одно движение он нависает над ним, коленом разводит бедра шире, горячей ладонью скользит по боку, давит на поясницу, заставляя прогнуться. Господи Иисусе, да. Смазанные пальцы скользят внутрь – сразу два, грубовато, без лишных церемоний. Люк громко ахает и тут же захлопывает себе рот ладонью. Очень вовремя – потому что Том тут же чувствительно кусает его за загривок. – Тише, – шипит он, прикусывая мочку уха. Люк едва удерживается от того, чтобы не зашипеть в ответ, что Том, блядь, ну совсем не помогает, но мысль улетучивается, растворяется – потому что внутри уже три пальца. Они настойчиво растягивают его, задевают простату, все еще чувствительную после пары утренних оргазмов, и думать не хочется – хочется только подмахивать и пытаться не скулить. Шорох презерватива впивается в сознание, будто плетью. И вместе с ним – вспышка чего-то острого в груди: сожаление. Разочарование. Короткое, колкое. Он гонит их прочь, вцепляется зубами в подушку – и вцепляется снова, потому что Том водит между ягодиц головкой, давит, дразнит. И когда наконец входит – медленно, все равно осторожно, даже несмотря на спешку – Люк едва не кончает от одного только ощущения тугого растяжения и безжалостной наполненности. Том срывается коротким стоном, когда входит до конца, утыкается лицом в шею Люка и выдыхает хрипло, почти бессвязно: – Никогда не привыкну, как в тебе хорошо. Люк сдавленно смеется в подушку – коротко, почти истерично, – но потом ему уже не до смеха. Том двигается со своей чертовой сдержанностью, выбивая из него связные мысли. Одной рукой упирается в матрас рядом с его головой, второй нащупывает запястье Люка, переплетает их пальцы – и держит. Держит его крепко, намеренно, так, что Люк чувствует каждой клеткой: не убежишь. Не вырвешься. И главное, блядь, не хочется. С каждым толчком он теряет себя, растворяется, перестает существовать как отдельное существо. Том трахает его размеренно, мощно, с тем властным напором, от которой Люк всегда теряет голову. Как будто нет ничего важнее, чем погрузиться в него полностью. Как будто весь мир – это только их тела, слипшиеся кожей, спаянные дыханием, склеенные одной безумной, общей жаждой. И все равно – где-то глубоко внутри пустота скребется. Расползается трещинами. Люк сжимает покрывало в кулаке, прикусывает подушку. Он весь горит, весь открыт, отдает себя полностью – а все равно мало. Том шумно выдыхает над ухом, а потом коротким рывком переворачивает его на бок, прижимает к себе ближе. Скользит ладонью по боку, на его член, начинает двигаться в такт, помогая дойти до конца, и Люка трясет от удовольствия. Его выжигает. И все-таки – все-таки – пустота внутри продолжает скрести. Проклятая тонкая граница, от которой хочется завыть в голос. Люк зажмуривается, сдавленно стонет, перехватывает его руку вслепую – и ведет ее выше. На живот. Туда, где под кожей и мышцами пусто. Где ничего нет и быть не может. Том замирает, тяжело дышит ему в затылок. И пока Люк холодеет от ужаса, от запоздалого осознания, от желания провалиться сквозь землю, горячее дыхание опаляет его кожу: – Твою мать, Люк, серьезно?.. – Заткнись, – перебивает он, сглатывая, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Прошу. И затыкается сам, умирая от стыда. Господи, блядь. Он совсем ебанулся. Какого хрена эта дурацкая шутка из чата пролезла в его жизнь самым порочным способом – именно тогда, когда нельзя было ошибаться? Он хочет извиниться. Сказать хоть что-то. Но Том выходит из него, без попытки даже быть аккуратным, и из Люка вырывается тихий, сдавленный всхлип. В следующую секунду он уже лежит на спине. Том между его раздвинутых ног, тяжелый, горячий, реальный, и смотрит на него так, как не смотрел никогда, так, что у Люка все сводит только от этого взгляда. Как будто Том тоже понимает. Прекрасно понимает, чего он хочет – и его самого сводит с ума это желание. Том прикрывает глаза и шепчет коротко, хрипло: – Блядь, малыш... А потом одним движением стягивает презерватив, отбрасывает в сторону – и входит снова до конца, одним длинным, безжалостным толчком. И это ощущение – никаких барьеров, никакой защиты между ними – бьет по сознанию хуже наркотиков. Он хочет что-то сказать. Попросить быть мягче. Или, наоборот, не сдерживаться. Но не может. Вся реальность сужается до точки, до жара их тел, до влажной кожи под ладонями. Том двигается в нем глубоко, медленно, каждое движение забирает последние остатки его воли. И когда он шепчет ему в губы – сорванным голосом, будто сам балансирует на грани: – Хочешь, чтобы я остался в тебе?.. Люк теряется окончательно. Блядь. Блядь, да. Он мотает головой, прижимается крепче, не в силах выдавить ни слова, потому что стоит ему открыть рот – и он закричит. Том смеется коротко, беззвучно, трется носом о его ухо, целует в висок. Мир за пределами их тел перестает существовать. Есть только Том. Его запах в носу. Его тяжесть на груди. Его член внутри. Его дыхание, горячее и сбивчивое. Его сердце, которое гулко стучит где-то в груди Люка, будто они теперь действительно одно целое. Том двигается глубоко, с оттяжкой, в каждом движении звучит вопрос: "Ты понял? Тебе достаточно?" Люк цепляется за его плечи до белых костяшек, до синяков, чувствует в каждом толчке это намерение: забрать. Присвоить. Оставить след. И перед ним – не мягкий, не сдержанный Том, которого знают все. Перед ним – его дикая сторона, вырванная на волю. Та, что делает его своим, метит его поцелуями, укусами, толчками. Та, которую Люк мечтает задержать в себе навсегда. И он принимает его. Принимает жар тела. Вес. Скользкую, обжигающую плоть внутри. Принимает его пульсирующую жизнь – до кончиков пальцев, до костей, до самой грязной, самой болезненной мечты: нести его часть в себе. Стать его до конца. – Мой. Сдерживаться и так было почти невозможно, но низкий, опасный голос Тома срывает с Люка последние остатки здравого смысла. Их уносит прочь – вместе с молящим шепотом, с бесконечным Том на губах, с каждым глубоким, коротким толчком, когда Том двигается в нем, уже не сдерживая себя, крепко удерживая пальцами его бедра. Люк отдает ему все – сердце, тело, разум – до дрожи в пальцах, до выгоревших легких. И когда Том кончает в него – боже, блять, Люк чувствует, как его сперма горячо разливается внутри – осознание сносит ему голову напрочь: он больше не пустой. Он его - до конца, без остатка. И оргазм накрывает Люка без предупреждения, без прикосновений – мощной волной, растекаясь скользкой влагой между их животами. Они остаются прижатыми лбом к лбу. Дышат одним воздухом. Слипаются плотью и сердцем. Люк дрожит под ним, вслепую жадно ловит его губы. Том же целует в ответ медленно, накрывая ладонью его щеку, будто запечатывая их общее безумие. Он не отпускает, держит так, будто боится потерять. И Люк слышит его бешеное сердцебиение у себя в груди – и не уверен, что его собственное не стучит в унисон. Когда дыхание чуть выравнивается, Том шепчет в его волосы: – Ты мой. Понял? Люк понял. Он прижимается ближе, зарывается носом в его шею, вдыхает родной запах, чувствует эту тяжесть, эту неизбежность. И хмыкает довольно: – Неа. Объяснишь потом еще раз.