Bred to Be Yours

Люк обожал дочь Тома с самого рождения. И Тома это поначалу сбивало с толку – настолько образ легкомысленного, безответственного Люка не вязался с тем, что он видел перед собой. А видел он чертовски хорошего отца. Не в теории, не "если бы он захотел", а на деле: в том, как Люк держал ее – бережно, с затаенным дыханием. Как спокойно сносил слюни, срыгнутое молоко и испачканные подгузники. И как упрямо, с характерной наглостью, приходил помогать в те дни, когда Том оставался с ней один. Том каждый раз твердил: "я справлюсь", Люк разбивал любые отговорки коротким, почти нежным: "завали, а?", забирал малышку с рук – и уходил с ней, беседуя, как со взрослой. – Скажи-ка, моя булочка, ты дала сегодня папе выспаться? И булочка ворковала в ответ, глядя на него доверчиво – ясными, папиными глазами. Он это обожал. Каждый раз, когда удавалось ее укачать, он буквально светился, как начищенный пятак. Сидел потом, прижимая ее к груди, мурлыкал едва слышно что-то из своей любимой попсы и гордо вздергивал острый нос: я справился. Выглядел так, будто держал на руках целый мир, а для Тома все в этом и заключалось – весь его мир сводился к этим двоим. Любимая дочь. И любимый мужчина. Но в тот день все пошло не так. – Слышал крики еще с соседней улицы, – Люк сбросил кроссовки, направляясь в ванную. – Что случилось с моей принцессой? Дочь заливалась криком у Тома на руках, голова гудела от напряжения, но как только взгляд Люка – встревоженный, хищно-сосредоточенный – пересекся с его, накатила странная волна спокойствия. – Колики, – коротко сказал Том, и Люк поджал губы. Они уже не раз проходили через это – и вроде бы становилось легче. Но сегодня снова был один из тех дней. – Иди к дяде Люку, – проворковал он, осторожно забирая ее с рук. – Попробуем договориться, ангел мой. А Тому прошипел – на ходу, не оглядываясь: – Иди уже. Отдохни. Я справлюсь. Тишина на кухне показалась благословением. Том понимал, что бесстыдно скинул на Люка маленькую, но громкую проблему – но в то же время знал: тот справится. Это было не в первый раз, и он всегда находил подход. Горячий чай, первый за весь день, приглушенное хныканье наверху, нежные уговоры Люка – все это мягко растекалось по телу, убаюкивая. Глаза закрывались сами собой, и Том не заметил, как голова тяжело упала на скрещенные руки – сон забрал его в свои объятия. Проснулся от негромкого чертыхания и стука чашки, глухо опустившейся на столешницу. Тело затекло, шея ныла от неудобной позы, голова была как ватная. Он бросил взгляд на часы и выдохнул: прошло почти два часа. – Боже, прости, я уснул... – Том, успокойся, – отозвался Люк слегка ворчливо, но с тем узнаваемым оттенком: я молодец, я тут папочка. – Все нормально, она заснула минут десять назад. Пришлось долго укачивать. Думал дать Инфакол, но не стал. Не люблю, ты знаешь. Он сжал чашку ладонями, будто хотел согреться, уставился перед собой невидящим взглядом. Том подошел сзади, обнял его обеими руками поперек живота, поцеловал родинки за ухом – благодарно, слегка виновато. Люк выдохнул и откинул голову ему на плечо. – Каждый раз схожу с ума, когда у нее такие приступы, – тихо признался он после небольшой паузы. – От своей беспомощности. Она плачет, а я стою, как дурак, и только и могу думать, что лучше бы это мне было плохо. – Люк... – Том крепче обнял его, прижался губами к шее. – Ты не должен... – Я тебя ударю сейчас, если ты закончишь эту фразу, понял? – буркнул Люк, не шевелясь. Том хмыкнул, проводя носом по линии волос. Хотелось что-то сказать – и в то же время нет. Ты лучший? Я горжусь тобой? Спасибо? Никакие слова не могли выразить те эмоции в его душе, когда он держал этого человека – упрямого, сложного, уязвимого. Который стоял в его объятиях, после двух часов борьбы с плачущим младенцем – и говорил: лучше бы боль была моей. Том бы сам сдох за него. Без раздумий. – Иногда я думаю... – тихо сказал Люк и замолчал. Повернулся к нему. Серые глаза смотрели на него немного испуганно, и Том мог бы подумать, что ему показалось, но следующие слова оказались слишком смелыми. – Иногда я думаю, что она не твоя дочь, а наша. Моя. И мне страшно, что ты это услышишь. Том не ответил. Голос застыл где-то в горле – не от растерянности, а от невозможности подобрать слова. Он стоял, прижавшись лбом к русым волосам Люка, обнимал его за живот, дышал глубоко и чувствовал, как это короткое признание расползается внутри, наполняет грудную клетку. Наша. Моя. Люк не должен был это говорить. И, возможно, Том действительно не должен был этого слышать. Потому что у нее есть мать. Потому что у него есть жена. Потому что все в этой жизни построено иначе – по-другому, правильно, по одобренному социумом и моралью сценарию. Потому что этого вообще не должно было случиться. Но оно случилось. Он сам не заметил, когда начал говорить о них с Люком во множественном числе: мы не спали ночью, мы с ней погуляли, у нас снова поднялась температура. Как будто все, что происходило с ребенком, уже давно перестало быть только его. Как будто Люк, в своей манере, просто вошел, бескомпромиссно обозначил свое присутствие – и с того момента стал частью его жизни, усталости и бесконечной нежности. Он любил его. Боже, как он его любил. И если сейчас промолчит – Люк, возможно, больше никогда не скажет это снова. Руки среагировали раньше, чем разум понял, что происходит. Том развернул его лицом к себе, обхватил за шею, поцеловал – почти отчаянно, властно, жадно. Родные губы раскрылись сразу, послушно, но одновременно – в борьбе за первенство. Они целовали друг друга, пряча за поцелуем все утренние недосказанности, ночи без сна, мягкие взгляды Люка, пока он укачивал ее, и то, как Том прижимал их обоих к себе, будто мог защитить от всего на свете. – Если бы она могла быть нашей, – прошептал Том, касаясь лбом его лба, – я бы хотел этого. Чтобы она была и твоей тоже. – Замолчи. Это прозвучало по-дейловски нелогично, но Том точно знал, что это значит: не молчи. говори это еще. и еще. я не знаю, как с этим жить – но я не могу без этого. И Том не молчал, осыпая его лицо поцелуями. Скользил губами по доверчиво подставленной шее, ловил приглушенные выдохи. Люк выгибался под его руками, жался ближе – так открыто, так по-домашнему доверчиво, что сердце щемило от нежности. Пальцы прошлись по позвоночнику, огладили талию, мягкий живот, поднялись выше. Люк вдруг всхлипнул – то ли пытаясь оттолкнуть его, то ли прижаться еще ближе. И в тот же миг со второго этажа раздался короткий, жалобный плач. Они замерли, как зайцы перед фарами, прислушиваясь: продолжится ли? нужна ли помощь? Люк стоял в его руках напряженный, полностью обращенный в слух, со складкой между бровями. Казалось, будь у него кошачьи уши – он бы развернул их целиком. Казалось, дай ему малейший повод – и он уже бежал бы наверх, проверить, что случилось. Но в ответ была только сонная тишина. – Все хорошо, – шепнул Том, осторожно сжимая его окаменевшие плечи. Люк не отозвался, все еще прислушиваясь, и Том медленно провел ладонями по его груди, отвлекая. И сам замер, ощутив кончиками пальцев едва заметные, влажные пятна на футболке. Господи, неужели это... В голове промелькнули все обрывочные знания, когда-либо попадавшиеся в чужих историях. Он сразу вспомнил, как за последние недели Люк все чаще передергивался от прикосновений к груди – шутливо, с подзатыльниками, с "не сейчас, блядь" вполголоса. Вспомнил, как недавно ночью он застонал особенно громко, выгибаясь, когда Том губами задел сосок – он не был таким чувствительным раньше. Вспомнил, как однажды утром он вышел из душа, раздраженно растирая грудь полотенцем, проворчав: "чешется все, пиздец какой-то, будто гормоны ни к черту". Он тогда задумался на секунду и сам же над собой рассмеялся, и Том вместе с ним. Он не понял. Тогда – не понял. А сейчас он смотрел, как чужое тело предает само себя – облекает мысли и чувства в физическое проявление. Том знал, что Люк любит его дочь. А теперь… видел, насколько это близко. Внутри начала подниматься обжигающая волна – медленно, вязко, от низа живота к горлу. Люк поймал его взгляд, нахмурился: – Черт. Облился, похоже. Он не успел ничего сделать. Том – не успел ничего подумать. Он действовал на сырых, голых инстинктах: мое. забрать. любить. – Иди сюда. Люк выругался сквозь зубы, когда поясницей врезался в край барной стойки, но уже в следующую секунду оказался на ней – с Томом между разведенных бедер. – Не знал, что тебя так заводят неряхи, – пробормотал он, откидываясь немного назад, опираясь на руки. Тому было плевать. Что-то – инстинктивное, невыносимо чувственное – двигало им, приказывало овладеть человеком, который был для него всем: любимым, родным, семьей. Больше, чем просто семьей. Руки двигались сами, оглаживая мягкие бока, забирались под ткань футболки, касались прохладной кожи на спине. Он прижался губами к шее, шумно вдохнул, ощутил знакомый запах – и едва сдержался, чтобы не вцепиться в нее зубами. Люк тихо застонал – звук прошелся ножом по нервам. Том даже представить не мог, насколько сильно это отзовется в нем. Футболку он срывал резко, не обращая внимания ни на треск ткани, ни на недовольный оклик Люка. Все внутри ревело, рычало, умирало и возрождалось хриплыми выдохами, пока он касался раскрытыми губами чужой груди – и не понимал, как, блядь, он это пропустил. Он всегда думал, что Люк просто немного поднабрал – от усталости, сбитого режима, вечных хомячьих перекусов. Но сейчас это ощущалось иначе – налитые горячие мышцы, плотные и упругие, эти выпуклые, вечно напряженные соски. В голове клинило, затапливало обжигающей волной – Люк, невозможный, поразивший в очередной раз, даже не осознающий, что с ним происходит. Том был уверен: пойми он это сейчас – слетел бы с катушек. – Боже, Люк, – прошептал он, прежде чем накрыть ртом его сосок. Реакцию он ощутил всем своим существом – до боли впившиеся в плечи пальцы, бедра, сжавшиеся вокруг его бедер. И стон – низкий, выдохнутый сквозь стиснутые зубы, со сдавленным Том, – пронесся по коже мурашками. Он вскинул на Люка взгляд, встречаясь с серыми, потемневшими глазами, полными непонимания и растерянности. – Прости, чувствительно пиздец как. И тут же застонал снова, потому что Том не собирался останавливаться. Языком скользил по влажному, сладко-солоноватому соску, втягивал до рваных выдохов у себя над головой. Люк прижимал его голову к себе, шепча то ли проклятья, то ли молитвы, будто просил: остановись. продолжай. не думай. не жалей меня. – Том, блядь... Стой. Боже, он бы никогда не остановился. Не здесь, не сейчас. Не когда Люк прижимался к нему твердым членом. Не когда он таял в его руках – непривычно податливый, с красными щеками и приоткрытым ртом. Том сжал руками его талию чуть крепче, отпустил затвердевший сосок – и тут же накрыл ртом второй. – А-ах... – Люк выгнулся в его руках, запрокидывая голову. – Блядь, да что со мной такое? Том знал ответ, но не знал, как донести его правильно. Какими словами он, черт возьми, должен был выразить ту первобытную, животную потребность своего любовника в защите собственной дочери? В желании быть рядом, быть нужным? Как объяснить, что его тело не сходит с ума, а сдается любви, нежности и желанию быть кем-то большим, чем просто посторонним? Что он уже отец больше, чем думает? Им правил инстинкт. Глубокий, неосознанный, естественный, как сама жизнь. А инстинкты никто не объясняет словами. Поэтому он объяснял иначе – пальцами, губами, дыханием. Ласкал набухшую грудь, твердые, невероятно чувствительные соски. Скользил большими пальцами, легко сжимая до судорожных вздохов, оставлял мокрые, бессвязные поцелуи на родинках, с каждым движением пытаясь рассказать, как дорог ему Люк Дейл. Чужие бедра толкались навстречу, и Том позволял, не пытаясь даже расстегнуть джинсы – оба были слишком поглощены этой странной страстью. Единственное, что имело значение, – отзывчивое, горячее тело в его руках. Он поднялся выше, обхватил его лицо ладонями, поцеловал жадно, почти отчаянно. – Так тебя люблю, – прошептал он, задыхаясь от переполняющих эмоций. – Я безумно люблю тебя, Люк. Люк не отрывал взгляда – растерянного, горящего, полного непривычного, темного осознания: то, что происходило между ними, давно вышло за рамки обычного секса. Взгляда, который кричал и умолял громче любых слов. Том подхватил его под колени, дернул на себя, заставляя соприкоснуться пахом – не заботясь ни о ритме, ни об удобстве, ни о чем, кроме него. Время вокруг замерло густым медом, оставив только тяжелое дыхание, медленные, текучие толчки навстречу, руки, не смеющие оторваться от кожи, прижимающие ближе, насколько только возможно. Они делили на двоих тихие стоны, встречались губами и вновь расходились, оставив за границами все, кроме влажного "еще", "люблю", "мой". Оргазм накрыл их оглушающей волной, на удивление синхронно – и совершенно неудивительно для Тома. Люк зажмурился крепко, наверняка до белых пятен под веками, беззвучно захлебывался дыханием, прижался к нему всем телом – дрожащий, уткнувшись лицом в шею, вцепившись стальной хваткой в предплечья. Том чувствовал пульсацию напротив своего члена, и сам кончил, как чертов подросток – с Люком он всегда чувствовал себя именно таким. Но было плевать. Он держал его крепко – пока дыхание не выровнялось, пока бедра не расслабились, обмякнув под его ладонями, пока пальцы не разжались, скользнув по его плечам в небрежной ласке. Люк опустил взгляд на темное пятно, расползающееся по джинсам, и хмыкнул: – Поздравляю, мистер МакКей, вы официально встречаетесь со свиньей. – Как будто я этого не знал, – фыркнул Том. – И еще ни разу не жаловался. – Жесть какая-то, – Люк прижался лбом к его лбу и выдохнул: – До сих пор не понимаю, что на меня нашло. Это было... слишком. Том улыбнулся едва заметно и притянул его ближе, невесомо целуя его в висок. – С тобой все хорошо, – ответил он. – Просто ты создан для меня.