В мире греха встречаются лишь грешники

      Не спеша Антон заходит в просторный зал, где стоят пять рядов столов, тянущихся от одного конца комнаты до другого. Каждый день он приходил сюда, чтобы наполнить свой желудок жидкой кашей и куском черствого хлеба. Кормили здесь скудно, хотя зал, в котором проводилось "пиршество", был поистине величественным. Стены были расписаны от пола до потолка. Лики святых, имена которых Антон так и не мог запомнить, взирали со всех поверхностей зала, смотря за тобой, чтобы ты ничего не совершил, неприятное богу. Пол трапезной хаотичной мозаикой был устлан яшмой красных, белых и зелёных оттенков. Арки окон были достаточно высокими, чтобы заливать весь зал солнечным светом. Такое место у любого оставило ощущение величия божьего царства, но в душе парня не было этого отклика, только пустота и боль.       В обеденную Антон всегда заходит одним из последних. Здесь уже собралась вся братия. Кто-то еще снует среди столов, ища свободное место, кто-то уже сидит и ждет остальных, для общей молитвы перед трапезой. Толпа черных точеных фигур вызывала у послушника ощущение войска, собиравшегося на бой. В зале стоял небольшой гул, среди которого можно было услышать, как кто-то кого-то отчитывает.       Идя на этот голос, он видит преподобного Дмитрия. Маленький лысоватый мужичок грозно возвышался над хрупким тельцем мальчонки. С виду парнишка был чуть ниже Антона, но под гнетом упреков и ругани бедный съежился и стал как будто ниже самого преподобного. Тихо всхлипывая, вытирая сопливый нос рукавом своей черной рясы, он смотрел в пол, не смея поднять глаз.       — ...Вам ничего нельзя доверить! К чему не прикоснись, все из рук вон! Уже третий раз за неделю! Сегодня без обеда! — прорычал, стиснув зубы преподобный, схватил полы своей рясы и, никого не замечая, раздраженно протопал мимо Антона.              Несчастный, не поднимая головы, вытер в который раз нос, поковылял на свое место. Сев, он продолжал всхлипывать, смотря в пустоту. Наблюдая за этим, Антон почувствовал родственную душу. Один, никому нет дела.       Недолго думая, молодой человек присаживается на свободное место рядом с заплаканным парнишкой. Из окна на них падали лучи солнца, приятно грея спину. Пару секунд мешкается. До "поступления" в монастырь он успокаивал только своего братика и то, когда ему было четыре годика. А этому на вид лет четырнадцать – пятнадцать...       — Чего это он с тобой так? — спросил Антон, не уверено, боясь сделать что-то не так, что отпугнет бедолагу.       — Кастрюлю на кухне уронил... — сразу же всхлипнул тот, вытирая рукавом слезы. Парень заметил, что на коленях мантии мальчика было крупное пятно от слез, да и рукава были тоже все мокрые.       — Понятно...       Повисло неловкое молчание. Братья вокруг до сих пор суетились, лишь они двое сидели за столом. Антон почувствовал ещё большее смущение.       — Давно ты тут? — решив всё-таки нарушить тишину, пробубнил он, грустно уставившись в свою только что поставленной каким-то братом тарелку с гречкой.       — Месяца два... Батька меня отдал, чтоб с голоду не помер, а тут вона как, сами голодом морят...       — Домой хочешь? — аккуратно спрашивает Антон. — Дома-то тебя наверняка любили, заботились.       — Домой мне никак... а шо дома? Матушка померла. Сестренку тоже в монастырь отдали. — всхлипывает мальчишка, мня кулаками ткань мантии. — А батя что? Только бил меня. Хорошее дело лишь одно сделал, что отдал меня сюда, и то прогадал...Не любил он нас.       Вновь повисла тишина, только ее уже не нарушал гул суетливой братии, все потихоньку начали рассаживаться на свои места.       — Как тебя зовут-то хоть?       — Юра, как деда моего...       — А меня Антон. — мило улыбаясь, дружелюбно протягивает руку мальчику.       Неловкое рукопожатие вызывает у мальчонка кривую улыбку и лучик радости у парня, что смог, хотя бы немного, приободрить его.       В этот момент все резко поднимаются со своих мест. От неожиданности Юра вздрогнул, выдернув руку у нового друга. Антона же волной охватило неприязнь к происходящему, как будто его схватили за ноги и потянули на дно трясины. Но все же ребята встают следом за всеми и поворачиваются к иконе с лампадкой. Все как один братья крестятся. В пространстве зала все громче и громче поднимаются слова молитвы, произносимые монахом, стоящим во главе помещения. Все стоят. Никто не смеет шелохнутся. Как будто слова читающего – стрелы. Одно движение – и они пронзят тебя и утянут не в рай, а в ад.       Пока Антон стоял, пытаясь стать такой же неподвижной статуей, как и окружающие его братья, взгляд его набрел на монаха. Он стоял так же смирно, как все остальные, но... он не слушал молитву, смотрел в окно. Лучи солнца касались его лица, а его голубые глаза казались вовсе прозрачными...       Молитва замолкала. Все крестятся. Поклон. Можно приступать к трапезе.       Завтрак – лишь греча с луком да хлеб с водой. Антон, казалось, никогда к такому меню не привыкнет. Ковыряясь ложкой в тарелке, парень поднимает глаза, чтобы вновь посмотреть на монаха. Небесно-холодные глаза смотрели на него. Они нашли его через многочисленные силуэты почти неподвижной братии, смотрели на него, не показывая ни одной эмоции. Стушевавшись, Антон вновь уткнулся в тарелку и до конца трапезы не понимал, откуда этот взгляд.       Вновь молитва. Все встают и расходятся, каждый по своим делам, указанным им для служения Господу Богу. Затесавшийся среди послушников Антон, вместо того чтобы направиться в сторону белоснежной высокой башни колокольни, повернул в противоположную ей сторону, в надежде, что ему хватит времени скрыться. Но не успел он шагнуть за угол, как чья-то тяжелая рука опустилась на его плечо.       — Куда это вы собрались? — Антон почувствовал горячее дыхание у себя на шее. — Отлыниваете от своих обязанностей? — поравнявшись с ним, спокойно проговаривает ловец, заглядывая в глаза виновного.       Брат Арсений смотрел на него все так же, как и за трапезой, непроницаемо, без лишних эмоций. На его лице не было ни осуждения, ни гнева, как будто он и не ожидал другого от своего подопечного. Не отпуская плеча, он повел того за собой.       Выбора нет. Приходится повиноваться.       Проведя, не отпуская руки, как школьника, пойманного за пакостью, сквозь узкие пространства зданий монастыря, рядом с толпами братьев, собравшихся отдохнуть от своих работ, как будто специально показать всем, что он провинился, но всем... плевать? Никто даже не обернулся в их сторону. Для Антона такая отрешенность была чужда, он не мог привыкнуть, что в этом монастыре все заняты собой, и им нет дела до него и его страданиям. Они не замечают или не хотят замечать?       Пока парень был погружен в свои мысли, наставник уже довел его до винтовой лестницы, ведущей к самому верху колокольни. Подъем туда всегда давался тяжело. Каждая кованая ступень была испытанием. Раны на спине с каждым шагом жгли все сильнее. Лестница будто бы и не думала заканчиваться. В глазах забегали мушки. Если бы не Брат Арсений, который так и не отпускал его плечо, он бы давным-давно упал в объятия лестницы и остался с ней вплоть до вечерней молитвы. Не зная, сколько еще шагов сделал, Антон наконец увидел свет дверного проема, и почти сразу он разогнал стаю мушек, витавших у него в глазах.       Колокольная башня была самой высокой точкой монастыря. Вид отсюда открывался на весь монастырь и близлежащие его окрестности. С высоты все братья внизу казались муравьями, снующими туда-сюда около больших белых кусков сахара – зданий монастыря. Пейзаж за стенами пристанища был окрашен теплым утренним светом, становясь все холоднее к горизонту. Антон не мог смотреть на тот мир за стенами своего нового “дома”: к горлу сразу же подступал ком, который нельзя было подавить силой воли. Оставалось только погружаться в работу с головой, чтобы не замечать неба, уходящего вдаль, не слышать пение птиц, затихающее в свободе. Почему именно здесь? Дразнят. Показывают этот красивый открытый мир. А он здесь...       «Птица в клетке...» — каждый раз думал он.       — И так! С чего начинаем?       — С молитвы, — пытаясь отдышаться после подъема, пыхтит Антон. Спина до сих пор горела, заставляя морщиться при каждом вздохе.       — Начинайте.       Наставник, наконец отпуская его руку, проходит вперед, оставляя парня позади. Только пение птиц нарушает тишину колоколов.       — Я жду.       Антон тяжело вздыхает. Дыхание до сих пор не восстановилось после подъема, но нужно читать... Закатывает глаза и затягивает. Просто слова. Слова без души, но с болью, нарастающей с каждым произнесением:       — Благовествуй, земле, радость велию...       Неподвижно, спиной к молящемуся, сложив руки за спину, наблюдая за поднимающимся солнцем, слушает Арсений, хмурясь и играя желваками. Ему явно не нравилось, с каким, как ему казалось, пренебрежением читает молитву парень. Он сдерживался, чтобы не остановить этот богохульный процесс и не ткнуть на его ошибки. Над ним ему еще работать и работать.       — Хорошо, текст вы выучили, — набрав в грудь побольше воздуха, хмурясь и закрывая глаза, будто бы не желая видеть послушника, будто бы пытаясь успокоить свое раздражение, выдохнув, добавил, — А душу где-то оставили...       Что-то екнуло внутри Антона. Ему не все равно? Пока парень собирался с мыслями, Брат начинает осмотр колокольни. Подходит к самому большому колоколу. Обходит со всех сторон. Заглядывает внутрь, проверяя надежность крепления языка. Идет на помост.       — Теперь назовите мне разновидности звонов, — не отрываясь от работы, властным тоном произносит монах.       После этих слов искра, кольнувшая Антона, погасла, и он вновь почувствовал неприязнь. Но в этот раз выдерживать паузу не стал.       — Благовест – одиночные удары в большой колокол. Трезвон – несколько одновременно звонящих колоколов. Перебор... — бесстрастно начал перечислять зазубренные по учебнику названия. — Перебор... поочередные удары от большого к малым, без удара «во вся». Перез...       — Вы ошиблись, — перебивает звонарь своего ученика.       — Я ошибся, когда допустил свое появление здесь, — раздраженно цедит сквозь зубы Антон, смотря куда-то сквозь мантию своего наставника.       — Негативные эмоции не приветствуются в Божьем храме, — вновь делает замечание наставник, не отрываясь от своего занятия.       — Негативные эмоции не приветствуются? Ну-ну, — пробормотал Антон, вспоминая, как за завтраком преподобный Дмитрий повышал голос на Юру, которому явно было плевать на местные законы о сдерживании гнева.       — Успокойтесь и продолжайте. Вы перепутали перебор с перезвоном. Постарайтесь больше не совершать таких банальных ошибок.       Антон сжимает кулаки, но продолжает медленно, вдумчиво, боясь вновь ошибиться.       — ... Звон в два колокола – постовой и меньший, с ударом в оба колокола, — заканчивает он последнее определение.       — Назовите распространенные ошибки.       — Нарушение ритмической основы. Залипание языков. Остановка при ошибках ритмических рисунков звона.       — Хорошо, этого достаточно, — прерывает звонарь. Пока Антон бубнит себе под нос, наставник успевает осмотреть малые колокола, их крепление и нет ли на них ржавчины, и переходит к следующим.       — Теперь расскажите мне о звоне на Литургию.       — Блять... — не удержавшись, тихо ругается Антон. Благо Арсений этого не замечает, тихо позвякивая у себя на помосте. Столько он и в жизни не учил, сколько ему пришлось выучить за эти три дня. К пульсирующей боли в спине присоединилась и головная боль. Казалось, вот-вот и Бог скоро лично скажет, в каких трезвучиях он ошибся.       — Здесь гвоздь вылез... Надо бы забить... Подайте-ка мне молоток, он лежит в том сундуке, — бросает наставник, не смотря на юношу.       Антон вновь вздыхает. Неловким движением оборачивается в сторону, куда указал брат, в который раз замечая, что тот ни разу не обратился к нему по имени.       «Как будто у меня имени нет», — подумал Антон, то, что вслух сказать пока не решался.       Подходит к сундуку. Открывает. Шарит. Боль по спине проползает быстрой змейкой. Находит нужный инструмент. Разгибая спину, в глазах снова потемнело, но, преодолев тьму, он направился к своему наставнику. Протягивая молоток брату Арсению, "змея" кусает его под лопаткой. Инструмент выпадает у него из рук, а сам он сгибается пополам.       — Твою ж мать! — опустившись на колени, обняв себя за плечи, истерично взрывается юноша. — Как же это невыносимо... Сделай то, сделай это, выучи учебник, зазубри молитвы, а если хоть одна ошибка – сразу за плеть или нравоучение! Но, по сути, всем на всех плевать!!...Никто не обратит на тебя внимание, даже если ты будешь умирать!!!       Выносить издевательства над собой, учить то, что ему никогда не пригодится, выполнять поручения... На глаза навернулись слезы. Он никогда не давал себе волю таким чувствам при ком-то, тем более при посторонних.       — Как это место может называться Домом Божьим, когда здесь происходит такое? Каждый день ни по разу подставлять спину главному настоятелю? Из-за чего? Тварь... Эта тварь никого не жалеет! Бьет до полусмерти... Тварь! Ненавижу!! Ненавижу...       Антон продолжал сидеть на холодном полу, тело его обмякло, руки как тряпки повисли по бокам. Ярость прошла, осталась лишь обида на несправедливость.       Наставник аккуратно присаживается на колени напротив, так, чтобы можно было посмотреть в его глаза, но взгляд юноши внизу смотрел в пол. Пару маленьких капелек блестят на солнце, рядом появляется еще... и еще...       — Вы не представляете эту адскую боль, когда кожа рвется под бесконечными ударами плети, - тихо говорит Антон, не обращая внимания на наставника.       — Представляю... Я тоже в начале своего пути подвергался подобному... И я такое не одобряю.       Антон приподнимает голову на сидящего рядом мужчину. В его глазах чувствовалась боль. Боль, которую испытывал и он тоже. Звонарь отводит свой взор в голубое небо, заставляя Антона тоже последовать за ним. Проплывающие мимо облака убегали так быстро, как ни мог ни один из тех, кто находился на холодном мраморном полу высокой башни колокольни.              Более брат Арсений ничего не сказал своему ученику: ни о его вспышке гнева, ни о бранных словах. Закрыл на это глаза. Он не стал более мучить парня, дал ему время прийти в себя. До обеда они просидели в колокольне. Мужчина сам закончил осмотр колоколов. Он очень любил свое дело, это было видно по тому, с какой заботой и любовью он относился к своим колоколам, к своему рабочему месту. Когда настало время обеда, священник заиграл, продемонстрировав свое мастерство, созвав братию на трапезу.