Холод

      Листья шуршали, тонкие ветки хрустели, а грязь разлеталась под его ботинками, когда он бежал сломя голову, точно сорвавшись с цепи. В голове, словно мантра, — успеть, успеть, успеть, успеть.       Лёгкие сжимались, когда он, резко вздымая грудь, делал прерывистые и сухие вдохи. Казалось, что за ним гонится разъярённый голодный медведь, уже брызгающий в спину вязкой слюной, стучащий зубами в желании поймать и разорвать на клочья. Но медведя не было — только страх. Он прорывался сквозь острые ветки кустов, которые царапали кожу, совсем не обращая внимания на появляющиеся ранки. Ветер бил в лицо, точно чья-то тяжёлая рука. Тропинка казалась бесконечным лабиринтом, из которого он никогда не найдёт выход, как бы не старался. Голова кружилась, а в ушах стоял звон, будто хард метал группа устроила там свой концерт. Перед глазами плясали чёрные пятна, закрывая обзор, но он продолжал бежать.       Дрожащая нога зацепилась за что-то твёрдое, и он полетел вниз с громким, но коротким вздохом.       — А! — вскрикнул он, когда тупая боль разрослась вдоль ног. На содранных коленях красовались капли выступающей крови.       Он схватился за правую ногу, подтягивая к себе калачиком. Сердце пугающе быстро стучало, а лёгкие полыхали, втягивая кислород. Ладони покраснели на месте столкновения его о землю. Он, хныча, попытался встать. Ноги то и дело тряслись, подкашивались и, в итоге, изогнулись, чтобы он снова упал. Он закрыл глаза, всё ещё видя перед собой пятна, уже светлые, как звёзды. Все звуки окружающего мира затихли, ведь слышал он только бурлящую лавой кровь в ушах, колотящееся сердце в бешеном ритме в груди и ощущал напряжение в каждой мышце тела, смешанное одновременно с расслаблением от своеобразного отдыха после столь долгого бега.       Его волосы впитывали в себя пыль и грязь лесной тропы, как и одежда, уже заляпанная бог пойми чем. Мама расстроится — эту голубую футболку (которая, как она сказала, подчёркивала цвет его глаз) она совсем недавно купила ему.       В мыслях промелькнул образ отца, недовольного очередным опазданием и рассерженого его потряпанным внешним видом.       Он тяжело сглотнул мерзкий ком слюны, застрявшей в глотке. Кое-как поднявшись на трясущиеся ноги, он продолжил идти, делая хромые шаги, как какой-то старик, поражённый остеоартритом. Правое бедро, на которое пришла большая часть удара, ныло от глухой боли. Мда, синяки будут обеспечены.       В принципе, альтернатива иметь синяки от неудачного падения ему нравилась куда больше синяков от ударов знакомого кулака. Его передёрнуло при мысли о том, что отец может сделать.       Он честно старался успеть. Сказал компании друзей — скорее, просто мальчишкам, которые зачем-то с ним общались, — что дома ему нужно быть ровно в шесть. Они не собирались так далеко уходить.. но интерес к неизведанной части города, к лесу, пересилил их. Он, окрылённый типичным, но таким неизвестным для него детским счастьем, не сопротивлялся. Он мог успеть!       Но что-то пошло не так, и теперь, он чувствует, ему придётся ответить за это.       Липкий ужас разлился по нему, как тягучий клей, вызывая толпу мурашек. Лужайка их дома приветствовала его запахом свежескошенной травы. Он, пошатываясь на ватных ногах, прошёл к крыльцу. Оттянуть момент или сделать всё быстро, чтобы скорее это закончить? Думать не пришлось, ведь дверь широко раскрылась. Новая волна дрожи накатилась на него, утопая в страхе. Отец сверлил его ледяным взглядом, полным отвращением и разочарованием.       — Ты опаздал, Грег, — сказал отец, скрестив руки на груди. Тон его голоса точно давал понять — прощения не жди.       Он шумно сглотнул, не встречаясь взгядом с глазами отца.       — Я знаю. Мне жаль, сэр.       Он старался сдержать дрожь в голосе и коленях. Отец хмыкнул. Заметил.       — Посмотри на меня, Грегори, — Грег вяло поднял глаза, — какой у нас был договор? М? — издевательски спросил Джон.       Грег стыдливо отвёл взгляд и фыркнул носом, пытаясь втянуть сопли, которые противно собирались в носоглотке от изо всех сил сдерживаемых слёз. Разумеется, он помнил об их договоре, что Грегори приходит вовремя, а Джон не наказывет его. Такое не забудешь (ради своего же блага).       — Я-я знаю, я не думал, что не успею.. — затараторил Грег, пытаясь оправдать себя. Бесполезно.       Джон опустил руки, уперев их в бёдра. Его лицо нахмурилось с гримасе раздражения. Вечерний ветер обдувал спину Грега, которого отец всё ещё не впустил в дом. И ему хотелось бы, чтобы он не впустил, потому что если впустит, значит, наказание будет другим.       — Перестань быть тряпкой, — не смягчаясь ни на тон при виде расстроенного сына, наоборот, делая голос более устрашающим, отрезал старший. — Где ты шлялся, чёрт возьми?       Грег сглотнул. Страх в груди ощутился с новой силой. Он, неловко переминаясь, рискнул снова посмотреть на отца, который возвышался над ним грозной скалой. Или изголодавшимся волком перед слабым кроликом. Его голос слегка подрагивал, когда он произнёс:       — В лесу, — не стал врать он, — Том и Лиам сказали, что в нём интересно.. М-мы не уходили далеко! — повысив неуверенный голос сказал Грег, надеясь, что это сможет убедить отца сжалиться над ним.       Джон насмешливо фыркнул и отошёл от двери, показывая жестом, что Грег может войти.       — В ванную. Живо, — приказал Хаус-старший.       Сердце Грегори сжалось. Лучше бы в лесу за ним действительно гнался медведь.       Он, коротко кивнув, прошёл внутрь дома. Джон, закрыв дверь, ушёл на кухню, и Грег знал за чем. Новые слёзы заполнили глаза, делая нежную хрусталь в небесных радужках битым стеклом. И спорить, переубеждать или, не дай бог, умолять отца смягчить приговор нельзя — как приказано, так и будет. Ступени, ведущие на второй этаж, уныло скрипели, когда он поднимался по ним, будто разделяли его боль. Блайт была в гостях у подруги, и Грег, закипая злобой, размышлял: догадывается ли она, что Джон опять делает с её сыном? Переживает ли? Он не хотел думать, что прямо сейчас она спокойно пьёт тёплый чай, сидя в уютном кресле миссис Грейнджер, заедая его пирожными, какие тётушка обожает печь к приходу дорогой подруги. Не хотел, да вот только образы улыбающейся матери на другом конце города сами лезли в голову. Он понял, что всё это время неосознанно хмурил брови.       Ванная комната. Белая плитка и светлый кафель. Холодный свет включённой лампы разлился по комнате. Яркое пятно в столь тёмной атмосфере происходящего. Грег, смахивая кулачком слёзы, предательски подступившие к глазам, начал наполнять ванну. Конечно же, холодной водой.       Он услышал тяжёлые шаги отца как раз в тот момент, когда вода достаточно наполнила ванну. Его маленькое тело покрылось мурашками только лишь от вида воды. Воздух стал заметно холоднее, резче, и он поёжился от этого чувства. Вода рябилась волнами, а ванна казалась морем — бездонным и ужасным, в каком мог бы жить Кракен. Но монстр, обитающий в глубоких водах, — миф, а отец, уже стоящий над душой с пакетом льда в руке, — правда. Жестокая реальность, которая сейчас была намного хуже выдуманных чудовищ.       Джон раскрыл пакет и высыпал содержимое. Кубики льда всплывали на поверхности воды, стуча о дно и бортики ванны. Звук стучащего льда раздовался эхом не только в комнате, но и в голове Грега, удваиваясь с каждой секундой. Грохот утих так же быстро, как и появился, и Джон, ухмыляясь, похлопал сына по плечу.       — Ты знаешь, что нужно делать, — насмешливо, но одновременно с этим унижающе, сказал он и, повернувшись на идеально чёрных туфлях, ушёл.       Размеренные шаги Джона, идущего вниз в гостиную (Грег точно мог сказать, что он шёл туда, потому что всегда после наказания он находил отца сидящего в кресле возле телевизора и читающего книгу), отдавались по ту сторону двери. Грег взглянул на булькающий лёд внутри, и тело сжалось при одной только мысли, что ему придётся туда залезть. Отца здесь нет — он даже не следит за ним — но Грег понимает, что он узнает, если сын сможет избежать наказания. Узнает и заставит сидеть в ванной всю ночь.       Правила пишутся кровью, но не в этом случае. Грег на собственной шкуре узнал, что такое холод.       Он медленно стянул с себя одежду и, трясясь осиновым листом, залез в ванну. Слёзы потекли по щекам, не в силах больше сдерживаться. Он слышал тихий гул телевизора, включённого отцом на первом этаже, слышал, как Хаус-старший, шёпотом напевая только ему известную песню, перелистывал страницы «Львиной Гривы» Конан Дойла. Может, ему это причудилось: и голоса в телевизоре, и пение отца, и шелест бумаги — он не знал, но и долго думать об этом не хотел.       Лёд, как бы это не звучало, обжигал кожу. Он видел свои руки, дрожащие и покрытые россыпью мурашек. Всё тело сострясалось, пока вода касалась его. Он зашипел, когда кусочки льда, которые прямо сейчас напоминали громадные айсберги, окружили его со всех сторон: и сверху, ложась на живот, и снизу, упираясь колкими углами в ноги и спину. Ранки на коленях, локтях и ладонях от раннего падения жглись, будто он сидел в горячем котле.       Он, поняв, что всё это время жмурился, открыл глаза и резко, рвано задышал. Уже знакомые чёрные пятна расплывались перед лицом, а солёные слёзы потекли с новой силой. Иная боль, не от кусающегося холода, разраслась в его груди. Ему стало интересно, наказали ли отцы Тома и Лиама своих сыновей за неряшливый внешний вид от пребывания в лесу? Может, хотя бы наругали?       Нет. И от этого стало больнее.       Сознание медленно отключалось. Он перестал что-либо чувствовать: ни холод, ни обиду, ни злость. Странная лёгкость заполнила его тело, будто он летел. Чёрные пятна растекались в разные формы звёзд, квадратов, кругов и мелких-мелких точек. Он слышал грубый и насмехающийся голос Джона где-то рядом с собой, но он не мог понять где. Он знал, что его нет здесь, но ругательства отца отражались от стен, потолка и ванны, заполняя мысли и душу. Гневные обрывки фраз тяжело порхали в воздухе:       «Ничтожество.. Глупый.. Ничего не достигнувший.. Недостойный..»       Грег прикрыл глаза, и что-то неясное, что-то пока ещё незнакомое пронеслось в его голове грубым шёпотом отца:       «Калека».       Он уже не понимал, где выдумка, а где реальность. Тело мальчика обмякло, пока ледяная вода кусала кожу.

—

      Хаус, резко открыв глаза, проснулся. Дыхание перехватило, а мурашки покрыли тело. Он находился в своей кровати, дома, но ноги казались холодными, будто он всё ещё находился в той ледяной воде. Боль в бедре заполыхала, как сухая трава в солнечном августе, и свела судорогой ногу. Он схватился за неё одной рукой, второй пытаясь дотянуться до тумбочки. Его руки тряслись, пока он пытался открыть крышку оранжевого пузырька. Две таблетки викодина выпали на ладонь, и он, запрокинув голову, закинул их в рот. Сухость горла не давала проглотить сразу, но вскоре пилюли покатились вниз по глотке, растворяясь внутри тела. Он закрыл глаза, болезненно сжимая бедро рукой. Пальцы въелись в глубь шрама, пытаясь размять то, что осталось от мышц.       — Блять! Блять! — хрипел он.       Этот кошмар опять пробрал его до дрожи, будто он снова переживает те события. Выдуманный холод добрался до сердца — иначе нельзя объяснить это покалывание и сильное ускорение ритма. Он вспотел, будто пробежал марафон, но лёд мерзким слоем покрыл его кожу, вызывая табун мурашек. Слёзы разъедали глаза, но не скатывались вниз — он не давал, старался держаться. Он не может быть слабым, не сейчас, никогда. Хаус закрыл глаза в попытке успокоиться, но перед лицом всё ещё мелькало злобное, полное жестокости лицо отца: грубая квадатная челюсть, густые тёмные брови и гримаса неудовлетворения в собственном сыне.       Кожа побледнела от проходящей по ней дрожи, которая становилась всё крупнее и крупнее, даже не думая останавливаться. Одеяло совсем не грело, хоть он был укутан в нём, как младенец. Он слышал, слышал эти мерзкие замечания опять, чётко, как барабанную дробь:       «Эгоист. Убогий. Бесполезный. Слабый».       Рядом с баночкой таблеток стоял вчерашний стакан бурбона. Хаус, недолго думая, схватил его, жадно вжимаясь губами в напиток. Тепло растеклось по горлу и исзчело в груди, и Хаус, чтобы не закричать, укусил запястье. Хотелось выть, но получилось только сдавленное хныканье. Он, поставив стакан назад, обхватил себя руками и опустил голову к груди, обнимая себя. Его дыхание всё ещё не могло прийти в норму, становясь то слишком быстрым, то слишком медленным, то обрывочным, то резким. Тело мелко тряслось, а холод обволакивал с ног до головы. Капли такого же ледяного пота стекали по лбу вниз за подбородок, смешиваясь со слезами, и растекались маленькими лужицами на одеяле.       Он плачет из-за сна, как пятилетний ребёнок. Он, Грегори Хаус, всемирно известный диагност, один из величайших врачей настоящего. Новая волна боли ударила по бедру, и он, резко выдохнув сквозь зубы, вцепился двумя руками за правую ногу.       Он находится в своей квартире — в собственной тёплой кровати. В Нью-Джерси, а не в очередной стране, в которую они с семьёй переехали на неопределённый срок. Джон Хаус гниёт в земле уже несколько месяцев.       Дыхание немного успокоилось, но тело всё ещё сострясалось. Хаус продолжал сидеть, согнувшись пополам и держась за ногу.       Жаль, что воспоминания не могут сгнить вместе с человеком.