Часть 1
7 мая 2025 г., 20:17
«Как все-таки хорошо, когда твой друг — владелец клуба», — думает Артур, когда наконец находит Олли. Потому что тот невообразимо пьян и, как всегда в таком состоянии, начинает творить херню. Херня почему-то каждый раз заключается в попытках перецеловать всех попадающихся на пути. Ну ладно, не всех. Если трезвым он еще как-то может изображать хотя бы вежливый интерес к девушкам, то после двух коктейлей интересуется только парнями.
Не выпуская Олли из виду, он перекрикивает музыку, предупреждая Энтони, что займет одну из випок до утра. Тот кивает, хлопает по плечу:
— Конечно, для семьи все что угодно.
Отлично. Теперь можно заня… Да твою ж мать! Олли пьет очередной коктейль.
— А ну поставь на место!
Он отбирает бокал, уводит (хотя скорее уносит) Олли в комнату, усаживает на диван и возвращается задернуть тяжелую штору на входе. Не то чтобы она хоть как-то приглушала музыку, но в редрум нет случайных людей, все в клубе первым делом учат правила, главное из которых: никто не может войти, когда шторы закрыты.
— Ну и что это такое? — спрашивает у Олли, а тот отвечает:
— Ты такой охуенно красивый.
— Ты меня с пьяных глаз с Шарлем не перепутал?
Тот тянет к себе на диван, утыкается в плечо и начинает говорить с такой горячностью, какой Артур от него до сих пор не слышал.
— Ты просто не видишь, какой ты. Я так хочу, чтобы ты увидел, ты же лучше их всех, ну как ты не понимаешь.
Он до сих пор не знает, как реагировать на такое и проклинает весь свой жизненный опыт и характер, заставляющие первым делом защищаться, нападая, но слова уже срываются с губ.
— Если я такой красивый и замечательный, зачем ты накидался и флиртовал с половиной клуба?
Олли как будто каменеет в его руках, а потом вырывается и смотрит с таким выражением, как будто его ударили. «Лучше бы и правда ударил», — проклинает себя Артур.
— Я же с тобой пришел, я думал, с тобой можно пить спокойно. И не флиртовал ни с кем нарочно! Я же не виноват, что я… такой.
На последнем слове голос срывается, а в глазах начинают блестеть слезы.
«Да твою же мать! Точнее, мою же мать», — сразу же исправляет он себя.
— Она опять пыталась с тобой поговорить?
— Писала с аккаунта Лоренцо. Я сначала не понял, что это не он.
— Опять рассказывала, что ты испортишь жизнь мне и, что хуже, репутацию Шарлю?
Олли кивает, пряча глаза. Внутри вскипает темное, злое, то, что уходит только рядом с ним.
Он опрокидывает его на диван, вжимает в кожаную обивку, начинает целовать так жадно, как будто это важнее всего на свете. Так и есть. Олли — важнее всего на свете. Отношения с ним, он сам — самое нормальное, что есть у него в жизни. Что когда-либо было у него в жизни.
Олли отвечает, лезет языком в рот, запускает руку в волосы, притягивая еще ближе, жаркое дыхание отдает ромом и колой и это пьянит так, как будто он сам пил все те коктейли. Дурацкий пиджак и не менее дурацкая рубашка летят на пол, он отрывается от Олли, чтобы снять свою, но тот останавливает.
— Не надо. Я правду сказал, ты очень красивый, особенно когда вот так.
Он по-прежнему не видит в себе ничего красивого, а тем более в рубашке. Обычный черный шелк. Манжеты расстегнуты, потому что так удобнее и потому что он ненавидит правила, этикет и необходимость делать вид, что он «воспитанный и приличный», как любит капать на мозги маман. Почему-то его внешний вид устраивает всех, кроме нее, включая княжескую семью.
— Хочешь, подарю тебе такую же? — предлагает он, но Олли мотает головой.
— Не надо. Я не смогу ее носить так, — он какое-то время подбирает слово, — небрежно. Как будто все эти бренды — просто одежда, которая не имеет значения.
— Но это и есть просто одежда, — он действительно не понимает.
— Видишь! Я об этом и говорю: ты подбираешь вещи не по их цене и статусу, а как тебе больше нравится и удобно, носишь футболку за 20 евро с джинсами за две тысячи, как… как рок-звезда!
Так его еще не называли. Кажется, самое время узнать то, что всегда интересовало, но никак не находилось подходящего момента, чтобы спросить.
— Ты поэтому на меня тогда запал?
Олли притягивает его ближе, оплетает руками и ногами, прижимается так, как будто хочет стать одним целым, и опять прячет лицо.
— Не знаю. Наверное. Знаешь, ты когда заходишь в комнату, даже если там полно народа — как будто было темно и вдруг включили свет. Я захотел всегда на него смотреть, а потом уже узнал, какой ты добрый, и сильный, и спокойный.
Артур охуевает с каждым словом. Это он добрый? Спокойный? Это с регулярными-то скандалами с дорогим семейством? Сильный? Как посмотреть. Хотя… Удается же ему выдерживать регулярные нравоучения маман, страдания и нытье двух тряпок, которые почему-то считаются старшими братьями, их бесполезных девушек и не двинуться.
Слушать такое о себе невероятно. Приятно, но смущает. Ну, насколько он вообще способен смущаться.
Хочется сделать что-то, показать Олли как он важен, убедить его, что он уж точно не «извращенец, из-за которого Артур будет гореть в аду», как однажды выплюнула им в лица мать.
Он тянет джинсы вниз по бесконечно длинным ногам и заставляет Олли подняться. Разворачивает лицом к зеркалам, встает сзади и шепчет на ухо:
— Смотри. Это ты красивый.
Проводит пальцами по скуле, еле удерживаясь от того, чтобы не протолкнуть их в приоткрытый от изумления рот, обводит губы и все-таки не выдерживает, когда Олли быстро лижет подушечки. Во рту у него влажно и чертовски горячо, ведет моментально и он одним движением оказывается впереди, тянет за кудри, заставляя наклониться. Вылизывает губы, сплетаясь с Олли языками и отстраняется. Смотрит тому в глаза и говорит, останавливаясь на каждом слове:
— Ты красивый, и добрый, и хороший. И во всем, что мы делаем, нет ничего неправильного.
Опускается на колени, накрывает губами член. Олли вздрагивает, пытаясь протестовать, но уже через несколько мгновений сжимает его плечо и перестает сопротивляться.
Можно было бы довести его до оргазма и так, но Артуру хочется большего. Хочется, чтобы Олли увидел себя его глазами, понял, что из них двоих солнце, и тепло, и свет — это он.
Он вбирает член так глубоко, как только получается и выпускает изо рта, напоследок проводя языком по всей длине, обводя головку, выбивая из Олли стон.
Не то чтобы вип-комнаты задумывались именно для этого, но перед каждой вечеринкой персонал пополняет запасы презервативов и смазки в расставленных на столах вазах и прямо сейчас Артур готов горячо благодарить того, кто до этого додумался, потому что чего точно не было в его планах на сегодня, так это секса в клубе. Он цепляет две упаковки, одновременно толкая Олли в угол, размазывает смазку по пальцам, заставляет развести ноги, трогает, проверяя.
В который раз удивляется, насколько тот ему доверяет: сам насаживается на пальцы, сразу глубоко, до костяшек. Закусывает губу, но молчит. После кивает, до сих пор не понимая, почему именно так и здесь, но доверяя целиком и полностью и Артура срывает.
Он вжимает Олли в стену, приподнимает, забрасывая эти его охуительно длинные ноги себе на талию. Входит в него, наплевав на презерватив и долгую прелюдию и наконец поясняет:
— Смотри куда хочешь, только не закрывай глаза.
Начинает двигаться, отмечая, как до Олли постепенно доходит, потому что зеркала в углу сходятся и он видит себя, видит их двоих, куда бы ни посмотрел.
Прикусывает нежную кожу на ключице, почти до крови, но наплевать, потому что Олли снова стонет, вцепляется ему в спину, притягивает к себе еще ближе и продолжает смотреть в зеркала, пока он ускоряется и шепчет какую-то чушь о том, какой тот красивый и ласковый и…
Последние слова застревают в горле, жгут язык, все должно было быть не так, но он должен сказать это здесь и сейчас. Чтобы Олли поверил, чтобы перестал расстраиваться из-за его двуличных родственников.
Он тянется к чужим губам, распухшим от поцелуев, и выдыхает прямо в них:
— Я тебя люблю.
Олли стонет так громко, что заглушает музыку, насаживается еще глубже, сжимаясь вокруг его члена и он не успевает вытащить, да и не хочет. Это тоже правильно и нормально.
Даже если Олли через десять минут, уже на диване, вспомнит, что в клубе нет душа.
