Осторожно, здесь обитает призрак, ворующий человеческие сердца!

Когда Сатору жизнерадостно, с широкой улыбкой предлагает переехать в шикарный, комфортабельный, удобно расположенный дом, где произошло жуткое кровавое убийство и теперь, как поговаривает молва, водятся особенно кровожадные призраки – то Мегуми лишь смотрит на своего приемного отца с ничего не выражающим лицом. На самом деле, с тех пор как им пришлось начать подыскивать себе новое жилище – он целиком и полностью познал все тяготы, связанные с таким выбором. Поначалу обоим казалось, что все будет довольно просто. Ну что в этом вообще может быть сложного? …думали они. Но очень быстро пожалели о своих мыслях, когда осознали, насколько же это выматывающий, долгий, утомительный процесс. То добираться оказывается слишком далеко. То реальность оказывается очень далека – и совсем не в хорошем смысле – от выставочных фото. То соседи оказываются жутко прилипчивыми и надоедливыми. То они замечают пробегающего по половицам таракана – после чего Сатору визжит на ультразвуке и на сверхзвуковой скорости оттуда выбегает, отказываясь впредь к этому дому приближаться даже на километр. Не то что в нем жить! – Может, нам стоит его сжечь? Просто ради безопасности всех окружающих! У меня исключительно альтруистичные, возвышенные порывы, которые полностью оправданы! Смотри, я даже принес канистру с бензином и зажигалку… – Нет, Сатору. Мы не будем сжигать чужой дом только потому, что ты заметил там таракана. И отдай канистру с зажигалкой. Детям запрещено играть с взрывоопасными предметами. – Я взрослый, вообще-то! – Сомнительное утверждение. – Ну Мегуми-и-и… Это, в общем-то, не единственный подобный диалог, который у них в последнее время происходил. Даже не самый худший. С тех пор, как они начали подыскивать новый дом – прошло уже несколько месяцев. Месяцев! Так что Мегуми устал. Вымотан. Выжат. Близок к впадению в экзистенциальный кризис, переосмыслению всех своих жизненных решений и сущности всего бытия. Ладно, может, он немного драматизирует. Но, когда растешь с Годжо Сатору, признанной Королевой Драмы, в качестве своего родителя, а затем еще несколько месяцев страдаешь, выслушивая все его не-хочу-не-буду относительно всех возможных вариантов их нового дома – крайне сложно не начать хотя бы немного драматизировать. Так что к этому моменту Мегуми готов переехать хоть в чулан под лестницей – настолько он в отчаянии. Услышав же, что Сатору так счастливо, чуть не подпрыгивая от воодушевления, рассказывает о доме, где произошло кровавое убийство и водятся кровожадный признаки… ну, он совсем не удивлен. Конечно же, этот человек-сплошных-контрастов будет визжать при виде таракана – но радостно хлопать в ладони от перспективы соседствовать с кровожадными призраками. Конечно же. А еще – это первый вариант, который тот настолько радостно сам предложил и от перспективы жить в котором у него так ярко и взбудораженно горят глаза. Да, Мегуми знает, что если он сейчас откажется – Сатору, конечно, сникнет, побурчит, но согласится и не станет настаивать. Вопрос в другом. Существует ли в принципе возможность того, что это чудо повторится и отыщется еще один дом, где он так счастливо захочет жить? Теория вероятности в данном конкретном случае явно не на стороне Мегуми. Что ж. Жуткое кровавое убийство? Вообще не проблема. Это всего лишь дело прошлого – очень может быть, что какие-то кровавые убийства происходили во многих местах, где люди теперь спокойно себе обитают, просто не стали известны и распиарены. Кровожадные призраки? Ну, для начала – не верит Мегуми ни в каких признаков. Что за ерунда вообще? Но даже если – если – допустить какую-то мизерную вероятность, будто там что-то такое все-таки водится, то, ха. Он рос с Годжо Сатору. Пусть попробуют его напугать. Это даже может быть забавно. А в то же время, с другой стороны – еще черт знает сколько времени существовать на чемоданах и терпеть громогласное не-хочу-не-буду нытье насчет всех вариантов их нового дома, и это при учете того, что у Мегуми на носу выпускной класс и ему нужно, как бы, учиться, а не тратить время на такие бессмысленные страдания? Вот это уже и впрямь звучит кошмаром. Так что выбор очевиден. – Ну, давай проверим, выдержат ли эти твои кровожадные призраки сосуществование бок о бок с Годжо Сатору, – флегматично заявляет он. В ответ на это Сатору загорается еще ярче, восторженно вскидывается, улыбка его становится настолько широкой, что фраза от-уха-до-уха перестает казаться преувеличением – а еще эта улыбка начинает отдавать чем-то отчетливо предвкушающе-кровожадным. Да уж. Еще немного – и Мегуми начнет сочувствовать этим потенциальным кровожадным призракам, чья кровожадность явно ни в какое сравнение с таким не пойдет. Ну, или не начнет – а вот нечего кровожадными призраками становиться, при условии, что они вообще существуют, конечно. – Какие чудесные слова! Вот это – мой ребенок. Я правильно тебя воспитал. – Вопрос еще, кто из нас кого воспитывал. – Ну Мегуми-и-и… – Хотя я вот, воспитывая тебя, явно в чем-то сильно провалился. – Ну Мегуми-и-и-и-и-и!..

***

На самом деле, Мегуми готов переехать вот-прямо-сейчас, сам дом не осматривая – лишь бы только уже поставить наконец точку в этой эпопее. Плевать даже, если там стены залиты чужой кровью. Ничего страшного. Ототрут. Ну, Сатору ототрет – его же идея туда переезжать, так что все справедливо. Тем не менее, именно он как раз настаивает на том, чтобы они вместе туда съездили и осмотрелись. Пусть у него и хобби такое, корчить из себя пофигистичного, легкомысленного придурка, но Мегуми знает, что на самом деле Сатору никогда не стал бы заставлять его переезжать туда, где ему не нравится, и если в процессе осмотра заподозрит, будто не устраивает хотя бы что-то – то тут же от идеи жить там откажется. Как бы сильно самому этого ни хотелось. Хотя от таких мыслей и становится по-глупому чуть-чуть теплее, но Мегуми твердо решает – значит, ему нельзя допустить, чтобы Сатору хоть на секунду заподозрил, будто его что-то в этом доме напрягает. Ни за что! Потому что продолжать эпопею он все еще не собирается. Тем не менее, когда они приезжают туда – все и впрямь оказывается не так уж плохо. Даже, пожалуй, лучше, чем все те варианты, которые рассматривались ими раньше. Никаких залитых кровью стен там нет – напротив, дом большой, светлый, комфортабельный. Удобная планировка, отличное расположение – Мегуми без проблем сможет добираться до школы на велосипеде. А еще, судя по взглядам, которые на дом бросали те, кто живут поблизости, и как они чуть не боком по дуге его обходили – кажется, другие предпочитают это место избегать и даже его побаиваются. Отлично! Это исключает всяких надокучливых соседей, которые будут заявляться к ним с вежливыми визитами и фальшивыми улыбками, желая разведать каких-нибудь любопытных слухов о новых жильцах. Такое Мегуми терпеть не может. В общем, да. Как ни странно – но его и впрямь, искренне все устраивает. Похоже, Сатору это замечает – хоть он с самого утра показательно светился улыбками и воодушевлением, но Мегуми знает его достаточно хорошо, чтобы суметь уловить некоторое напряжение и фальшь. Зато теперь, постепенно, и улыбки становятся искренними, и воодушевление превращается в настоящее – так что, да, Сатору определенно уловил, что этот дом нравится не ему одному. А раз так – то как раз самое время подписать контракт и начать уже переезд… Но, конечно же, все не может быть так просто. Конечно же. Только не с Годжо Сатору, который, ну, Годжо Сатору. Так что теперь, когда убедился, что они явно планируют переехать в этот дом – безусловно, детали еще нужно обсудить, но так-то после всех прошедших лет им вообще не нужно говорить, чтобы по одному виду друг друга все понять, – он полностью расслабляется и включает свой обожаемый режим. То есть, режим придурка. Если до этого Мегуми почти начал жалеть кровожадных признаков – то теперь он действительно начинает жалеть риелтора, которого светло и фальшиво-невинно улыбающийся Сатору принимается с самым легкомысленным видом заваливать вопросами и фразами типа… – Здесь по ночам доносится подозрительный скрип половиц или странный шум в трубах? А то мне так хорошо спится под такие посторонние звуки! Или… – Мне показалось – или соседи почему-то испуганно обходят этот дом за километр? Такое странное, удивительное явление! Интересно, есть ли ему объяснение? Или… – А ведь дом такой большой и замечательный! Я был уверен, что за него придется побороться – но цена довольно низкая и, кажется, кроме нас больше никто не заинтересован в его покупке. Немного странно, не находите? Бедный риелтор, кажется, только-только поверил, что ему удалось найти дурачков, которым наконец-то получится втюхать дом, где произошло-кровавое-убийство-и-водятся-кровожадные-призраки – но теперь он принимается обливаться десятым потом, который то и дело вытирает со лба, пока нервно бегает глазами по дому, отказываясь смотреть на Сатору или Мегуми, и еще более нервно посмеивается, пытаясь судорожно подобрать ответы, при этом не выдав информацию про кровавое-убийство-и-кровожадных-призраков. Очевидно, решив, что дурачки-покупатели об этом не знают. Удерживать каменное выражение на лице становится все сложнее, уголки губ все отчетливее подрагивают и, пусть Мегуми этим совсем не гордится – то от разыгрывающегося перед ним спектакля в исполнении Годжо Сатору его все сильнее тянется разгоготаться. Хотя, с другой стороны… Ну, так-то дом действительно дешевле, чем можно было бы ожидать – но, учитывая его кровавую историю и всякие жуткие слухи, вокруг него витающее, эта цена должна быть еще ниже. А их тут явно пытаются нае… то есть, надурить. Да нет, все-таки наебать. Приняв за дурачков, которые слухов не слышали – а значит, с них можно срубить побольше бабла, так что, пожалуй, кровожадные призраки заслуживают жалости побольше, чем этот риелтор. Так что Мегуми размышляет пару мгновений, мысленно пожимает плечам и решает. Не одному Сатору здесь веселиться. – Я вот очень заинтересован в поиске всего паранормального, потустороннего и мистического, – небрежно вклинивается он в их диалог безэмоциональным сухим голосом, и принимается перечислять: – Вампиры там, оборотни… призраки, – то, как на последнем слове риелтор нервно икает и опять нервным жестом выбирает пот со лба уже откровенно подрагивающей рукой – совсем не должно так веселить. Тем не менее – веселит. Кажется, Мегуми просто ужасный человек – вот только Сатору бросает на него гордый взгляд и поджимает губы очень характерным жестом, как всегда делает, если пытается удержаться от смеха, так что, ну, не один он тут ужасный человек. У них – семейный подряд ужасных людей. Бедные, бедные кровожадные призраки… и жадные до денег риелторы. – Так что я был бы очень рад поселиться в доме, где потенциально могут водиться призраки. Возможно, мы бы даже доплатили за такое, – продолжает Мегуми с каменным лицом. – Так что, если ничего такого нельзя сказать об этом доме – то я даже не уверен, хочу ли здесь жить, – поморщится он напоследок с видом избалованного, капризного богатенького мажорчика. Только теперь, кажется, жажда наживы риелтора перебивает его близость к панической атаке – и до него наконец доходит, к чему именно Мегуми клонит. Замечательно. Вдруг плечи его распрямляются, часть нервозности уходит, и он говорит куда более уверенным голосом, если сравнивать с тем сбивчивым лепетом, который звучал до этого: – Знаете, кажется, что-то такое я слышал, но понадобится время, чтобы узнать подробности. Правда, тогда вам и впрямь придется доплатить… – многозначительно договаривает он, а Мегуми едва удерживается от того, чтобы закатить глаза, пока остатки его жалости к этому человеку улетучиваются. Тут в представление вновь включается Сатору. Драматично округлив глаза в ужасе и театрально прижав ладонь к грудной клетке, он ахает с фальшивым чувством предательства и с притворной обидой провозглашает: – Мегуми! Как ты можешь так со мной поступать? Разве я растил тебя таким жестоким ребенком?! Ты ведь прекрасно знаешь, что я-то как раз до ужаса боюсь призраков! – последнее слово он выдыхает переполненным страхом громким шепотом, округляя глаза еще сильнее, и даже нижняя губа у него начинает испуганно дрожать. Вот же прирожденный актер, а! Это едва удерживающийся от фырканья Мегуми на раз-два его актерскую игру раскусывает – но вот все остальные… Кажется, все срабатывает именно так, как Сатору и рассчитывал – потому что новообретенная уверенность риелтора опять разлетается ошметками, он весь нервно, испуганно скукоживается, будто думает, что если будет казаться меньше, то весь происходящий сейчас кошмар до него не дотянется. – Так что, боюсь, раз такие слухи ходят – то мы не может купить этот дом, – вздыхает Сатору горестно и тягостно. После чего выжидает секунду-другую, доводя бедного, беззвучно открывающего и захлопывающего рот риелтора до крайней грани отчаяния, пока тот осознает, что рыбка-то с крючка, похоже, соскользнула. Наконец, похоже, удовлетворившись результатом, он вздыхает и продолжает: – Хотя, возможно, я мог бы научиться сосуществовать с призраками. Если, конечно, мне предоставят за такие жертвы и страдания достаточную скидку, – напоследок оскаливается Сатору, уже не пытаясь корчить из себя испуганного глупенького дурачка. А Мегуми наблюдает за тем, как в глазах риелтора наконец медленно загорается понимание – рыбка не соскользнула с крючка. Рыбка утащила вместе с собой всю удочку, весело над незадачливым рыбаком гогоча. Вместе с пониманием того, что все это время его водили за нос, угорали над ним, а по итогу еще и провели – в нем разгорается и безнадежная злость, которую риелтор, конечно же, сдерживает, глубоко вдохнув и процедив сквозь стиснутые зубы: – Я посмотрю, что можно сделать. Вообще-то, конечно, Мегуми понимает, что это просто его работа – продать дом. Но если бы он изначально был честен и не пытался их обмануть – то этого всего в принципе не произошло бы, а они не стали бы весь этот спектакль разыгрывать, просто купив дом. А так… Ну, может, теперь подумает пару раз прежде, чем обманывать своих клиентов. Если же этот обман был по указке хозяина дома, что очень даже вероятно – то тем более все складывается отлично, ведь это он в первую очередь лишится денег, если все-таки согласится скинуть сумму. Поэтому – все справедливо, считает Мегуми. – Так рад, что мы с вами нашли общий язык и пришли к компромиссу! – жизнерадостно провозглашает Сатору, светясь солнцем, пока риелтор рядом с ним супится обиженной, кислой тучей. Может, Мегуми и правда ужасный человек. Но он не выдерживает – и все-таки… – Хотя, если у вас здесь водятся тараканы – то никакая скидка не поможет, – весело продолжает Сатору, но тут вдруг резко затыкается, лучезарная улыбка соскальзывает с его губ, глаза округляются в теперь уже искреннем ужасе, когда он говорит уже серьезнее: – Погодите-ка. Нет уж. Если здесь и права есть тараканы – то я не куплю этот дом, даже если мне за него доплатят! Мегуми! Ты же не видел тараканов, да?! Не смей мне врать, если видел! Калечить мне психику, если видел – тоже не смей! Ну Мегуми-и-и… …и все-таки не смеется, вместо этого закатывая глаза. Просто Сатору такой… Сатору. Это не лечится.

***

Но не то чтобы лечить и нужно, если уж честно.

***

По итогу им удается сбросить цену дома еще на треть. Ха. Потому что, очевидно, только они достаточно отбитые для того, чтобы согласиться купить дом, в котором произошло-кровавое-убийство-и-водятся-кровожадные-призраки. – А ведь при правильном маркетинговом подходе вы, наоборот, могли бы нажить на этом месте немало денег! Я вот, наоборот, и обратил-то на него внимание исключительно потому, что здесь произошло кровавое убийство и водятся кровожадные призраки, – весело заявляет Сатору, когда контракт уже подписан, и дом принадлежит им, наконец полностью выкладывая на стол все карты, которые он там в кармане припрятал, пока читерил и троллил. Выражение лица риелтора становится таким, будто ему прямиком в горло сцедили целый лимон. На этот раз Мегуми все-таки смеется.

***

– Думаю, мы покалечили психику этому бедному, несчастному человеку, – счастливо провозглашает Сатору чуть позже, когда они идут по улице, направляясь домой. Ну, то есть, обратно на чемоданы. Потому что дом они приобрели только что и идут в противоположном от него направлении. – Ты не должен выглядеть и звучать из-за этого таким счастливым, – сухо отвечает на это Мегуми, но Сатору лишь ухмыляется шире и насмешливо отвечает: – Ой, ну кто бы говорил, мистер а-у-вас-здесь-случайно-не-водятся-призраки-а-то-я-как-раз-заказывал-парочку-и-вообще-большо-о-ой-фанат-паранормального, – принимается добродушно передразнивать он, и хотя, конечно, добавляет в слова драмы – но приходится признать, что, принявшись корчить рожу-кирпичом, звучит вполне похоже. Иногда Сатору все-таки невероятный придурок. Почему Мегуми вообще его терпит. Ах, ну да, потому что тот – лучший родитель, который у него мог бы быть и прочее искреннее сопливое бла-бла-бла. – Не одному же тебе было веселиться, – пожимает Мегуми плечами, потому что отрицать что-либо, когда факты на лицо, бессмысленно. – Да и мне не понравилось, как от нас очевидно пытались утаивать информацию. – Ох этот мой честный, благородный, экономящий мне деньги ребенок! – фыркает Сатору ответ. Теоретически, это, наверное, должно прозвучать, как насмешка и шутка – но на деле звучит с гордостью и теплом. Игнорируя то, как внутри что-то отогревается – Мегуми закатывает глаза и говорит: – Как будто тебе не плевать на то, сколько бы ты заплатил. Вот уж в чем Сатору точно нельзя обвинить – так это в жадности, по крайней мере, в деньгах. Ими он расшвыривается легче, чем дышит, особенно на по-настоящему важных ему людей – сколько раз приходилось его притормаживать, когда тут же ломился покупать вещь, на которой Мегуми задерживал взгляд дольше, чем на три секунды. – Деньги – приходящее и уходящее, – легкомысленно отмахивается Сатору, затем ухмыляется с той самой легкой кровожадностью, продолжая: – Зато наебать наебщика? Бесценно! Ну… С этим Мегуми не может поспорить.

***

Но на том, чтобы в доме провели дезинфекцию прежде, чем они туда вселятся, Сатору все-таки настаивает. Просто на всякий случай, ага. Призраки? Ерунда. Тараканы? Вот истинный кошмар!

***

В конце концов, их жизнь-на-чемоданах подходит к своему логичному финалу, когда они переезжают в свой новый дом. Ну наконец-то! Конечно же, первое, что Сатору делает, как только это происходит – исследует дом сверху донизу на предмет наличия как-либо следов присутствия здесь призраков. Не закатить глаза на такое просто невозможно – если однажды они не выкатятся обратно, Мегуми будет винить во всем его. – Что ты вообще планируешь найти? Эктоплазму? – интересуется он больше устало и ворчливо, чем насмешливо и едко. Потому что, серьезно, переезд – довольно-таки выматывающее занятие, и последнее, что ему сейчас нужно, так это наблюдать за тем, как Сатору гиперактивным лабрадором носится по всему дому, вынюхивая… то есть, выискивая доказательства того, что здесь есть призраки. Даже просто смотреть на него сейчас – уже утомительно. Откуда только силы берутся, а? – Посмотрим, кто из нас еще будет смеяться последним, когда я докажу, что здесь водятся призраки! – орет Сатору откуда-то с верхнего этажа, но тут же с громким, лабрадорьим топотом несется вниз. Или вверх. Или куда он там несется. – Да я и сейчас не смеюсь, – сухо отвечает на это Мегуми. – Я раздумываю, получится ли тебя от этого сумасшествия отвлечь, если бросить мячик. – Ну Мегуми-и-и!.. – слышится жалобное, которое вдруг обрывается. Наступает секундное молчание, что довольно тревожно и явно ничего хорошего не сулит – потому что Годжо Сатору никогда не молчит. Но тут вдруг опять слышится топот, и его голова выглядывает из-за угла в лестничный пролет: – А у тебя есть мячик? – преувеличенно-воодушевленно спрашивает Сатору. В ответ на это Мегуми, конечно же, не смеется. Не смеется.

***

…ладно он смеется. Совсем чуть-чуть.

***

Находит ли Сатору доказательства наличия призраков в этом доме? Конечно же, нет.

***

Дуется ли он из-за этого показательно? Конечно же, да.

***

Проблема в том, что проходит всего несколько дней – а уже начинают проявлять себя некоторые… странности. То есть, в целом этот дом демонстрирует себя, как вполне неплохой, пригодный к жизни, светлый и комфортабельный; такой, который может однажды по-настоящему стать домом в том самом, уютно-теплом, семейном смысле. Но. Для начала это но проявляет себя в том, что по ночам здесь и впрямь сначала принимаются скрипеть половицы – возможно, им стоит поменять паркет, хотя в дневное время проблем с этим нет; потом начинают шуметь трубы – возможно, им стоит проверить, что там с водопроводом, хотя в целом неполадок не замечалось; временами из чердака доносится звук, похожий на какой-то вой – возможно, это просто гуляет ветер сквозь какие-нибудь щели, и им стоит чердак укрепить. Вообще-то, тот закрыт и пока что они там не были – но надо бы, пожалуй, с этим разобраться. В целом это все – не такое уж и но для самого Мегуми. У него есть отличные шумоподавляющие наушники, так что спать ему ничего из этого не мешает, спасибо большое. Скорее уж проблема в другом – в том, насколько в восторге от всего этого пребывает Сатору. – Вот видишь! Ха! Все складывается! А я же тебе говорил!.. – Скрип половиц еще ничего не доказывает, Сатору. – Но… – Если бы шум воды в трубах говорил о чем-то большем, чем о том, что, ну, иногда в трубах может шуметь вода – то существование призраков уже давно бы доказали, Сатору. – А как же… – На чердаке иногда просто свистит ветер, это не признак паранормального, Сатору. – Ну до чего же ты скучный, Мегуми-и-и!.. – принимается хныкать Сатору, когда Мегуми, уже слышавший все его аргументы – принимается обрубать их на подлете. Но он перестал бы быть самим собой, если так быстро сдался – так что воодушевляется и добавляет торжествующе: – А как же свет! Да. Точно. Сегодня к остальным странностям добавился мигающий свет – что мешает больше остального, а из-за этого уже чуть-чуть раздражает. Ну не хватало еще, чтобы начались еще какие-то перебои с электричеством. – Просто побудь уже взрослым и вызови наконец электриков, чтобы проверили проводку, – твердо отрезает Мегуми. На что, конечно же, получает в ответ еще более жалобное хныканье. Но, стоит отдать Сатору должное – он все-таки вызывает профессионалов, те проверяют проводку от и до, никаких проблем не обнаруживают и уезжают. А свет опять принимается бликовать. – Ха! – ликует в ответ на это Сатору, но Мегуми отмахивается: – Ничего не доказывает. – Я не воспитывал тебя таким скучным ребенком. – А я не воспитывал тебя таким бестолковым взрослым. – Нудный агностик. – Неправильный атеист. Это, наверное, самое забавное – то, что при всем этом Мегуми называет себя агностиком: он в принципе может поверить в существование какой-то силы, непостижимой для их умов, но не думает, что это существует в том виде, в котором оно описывается во всяких религиях. Они – всего лишь следствие того, что люди объясняли непонятные им явления всяким божественным вмешательством. А уж тем более – не верит в призраков. Но вот Сатору? Он гордо зовет себя атеистом… зато в призраков при этом верит, ага. Хотя сам Сатору говорит, что быть атеистом – это не верить во всякие божественные сущности, а призраки никакие не божественные, они просто забавные, так что не в счет. Ну и как с таким поспоришь?

***

Вот только, конечно же, и на этом все не заканчивается.

***

Когда следующим утром из сна Мегуми вырывает громкий визг – он тут же подскакивает с кровати, инстинктивно хватает биту и бежит на этот звук. Так-то, вообще-то, если бы их пришли грабить-убивать, например – то Сатору самостоятельно уже скрутил бы мудака в рогалик, вынес бы ему мозг нытьем о том, как тот испортил идеальное утро, вызвал бы полицию, и все это, не выпуская из второй руки кружку, откуда расслабленно попивал бы свой приторно-сладкий мокко, не пролив при этом ни капли. Поэтому, скорее всего, дело в каком-нибудь таракане. Или пауке. Или типа того. Тем не менее, Мегуми оказывается не совсем прав. Их и правда не грабят. Но, увы, в своем вырванном из сна, еще несколько дезориентированном состоянии он не смог различить оттенки визга Сатору и не понял, что это на самом деле был никакой не визг страха. Это был визг восторга. Это был визг фангерлящей девчонки на концентре ее любимой группы. Увы, понимает Мегуми все это слишком поздно – уже в тот момент, когда стоит с битой наперевес у открытой двери ванной и смотрит на то, как гиперактивный, явно едва способный устоять на месте Сатору радостно тычет пальцем в зеркало и вопит, счастливо сверкая глазами: – Посмотри! Посмотри! Уж это ты точно не сможешь объяснить своей глупой рациональностью, несносный ребенок! А Мегуми флегматично поворачивает голову – и смотрит. Смотрит. …убирайтесь из этого дома или ваши кости никто ни найдет. Смотрит. Тычет пальцем в зеркало и флегматично заявляет: – Здесь ошибка. Должно быть «не найдет». Какой-то безграмотный тебе попался призрак, – после чего зевает и обрубает: – Я спать. А затем разворачивается – и идет в сторону своей комнаты, сопровождаемый возмущенным воплем: – Эй! Можно было бы и чуть больше энтузиазма проявить, паршивец!

***

Когда Мегуми просыпается во второй раз – теперь уже добровольно, – то несколько секунд оторопело моргает в потолок, уверенный, что ему сейчас просто приснился какой-то совсем дикий, сюрреалистичный, неправдоподобный сон. Увы, когда он выползает из комнаты и добирается до кухни, отчаянно нуждающийся в кофеине, одного лишь сияющего вида Сатору оказывается достаточно для него, чтобы подтвердить. Неа. Никакой не сон. Из-за чего Мегуми тут же и безо всякого кофеина полностью просыпается, пока Сатору жизнерадостно объявляет: – Между прочим, когда ты, вечно невпечатленный поганец, так нагло свалил – наш кровожадный призрак вежливо признал свою ошибку и исправил «и» на «е». Прямо в режиме реального времени. Я за этим наблюдал. Можешь пойти и проверить. Ладно. Отлично. Но для начала ему все-таки нужен кофеин. Когда, сжимая каждый свою кружку, они поднимаются обратно в ванную – то, да, там действительно оказывается та самая надпись на зеркале, которую Мегуми уже видел. Только «и» убрало с алым, оставшимся следом, и замерено на «е». Просто на всякий случай он решает уточнить: – Это же не ты устраиваешь все эти скрипи половиц, мигание света и надписи на зеркалах, чтобы меня разыграть, да? На это Сатору только закатывает глаза и фыркает: – Даже если я захотел – у меня все равно ничего не вышло бы. Ты бы тут же меня раскусил. Разве у меня получилось бы перед собой сыграть такое искреннее счастье и воодушевление, а? Да. Это аргумент. О котором Мегуми и сам думал, потому и не рассматривал такую теорию всерьез – но уточнить все-таки был обязан. Да и такую глупую ошибку Сатору не смог бы допустить случайно, а специально у него из принципа не получилось бы заставить себя это сделать. Вариант, что их разыгрывает кто-то другой – тоже тут же отправляется на свалку. Они оба спят очень чутко, легко улавливают чужое присутствие и тут же просыпаются, даже друг к другу привыкали очень долго прежде, чем удалось впервые вместе уснуть на диване за просмотром какого-то глупого фильма и не проснуться тут же. А, если исключить все рациональные варианты, как невозможные – то остаются только самые фантастические. Хотя какой-то там надписи на зеркале недостаточно, чтобы Мегуми и впрямь поверил, будто у них тут завелся призрак – но, кажется, стоит все же рассмотреть такую вероятность. Склонив голову на бок и глядя на ну-типа-угрожающую надпись перед собой, он ждет хоть какого-то испуга. Но ощущает только скуку. – Как думаешь, это может быть кровь? – флегматично интересуется Мегуми, вяло размышляя о том, что тогда, наверное, должны бы быть какие-то потеки – которых нет, надпись довольно ровная и чистая. За исключением того места, где «и» исправлено на «е». Правда, он тут же о своем вопросе жалеет, когда Сатору жизнерадостно провозглашает: – А давай проверим! – и до того, как Мегуми успел бы сориентироваться и остановить его, уже тянется рукой к надписи, смазывает пальцем половину буквы и тут же пихает его себе в рот, заставляя поморщится в отвращении. Потому что он, очевидно, то ли гиперактивный, готовый все подряд жевать лабрадор, то ли любопытный пятилетний ребенок, чо вы от него хотите, ага. А вот если бы и впрямь кровь? Это, конечно, крайне маловероятно… но вдруг! Тем не менее, то, как лицо Сатору тут же радостно загорается, лишь доказывает – это действительно даже близко оказывается никакая не кровь. Что он тут же подтверждает, когда восторженно визжит: – Это мой любимый малиновый джем! – после чего тянется… чтобы смазать пальцем еще полбуквы и опять сунуть тот в рот. Ну конечно же. – Фу. Гадость. Выплюнь. Не может не совать в рот все, что попадется? – в отвращении морщится Мегуми, на что Сатору… Лишь принимается облизывать перепачканные в джеме пальцы интенсивнее. На что он вообще рассчитывал, а? Не удержавшись – Мегуми закатывает глаза и ворчит: – Если это и впрямь призрак – то нам попался самый бездарный призрак в мире. Потому что – серьезно? Это его метод запугивания? Сладости? Да кто так вообще делает? Как этот призрак в принципе дожил… досуществовал… долетался… ну, чтобы там призраки ни делали – до лет своих, а? – Да ладно тебе, не будь таким строгим, Мегуми! – весело провозглашает Сатору, продолжая планомерно уничтожать надпись – ну хоть не лезет сразу зеркало облизывать и на том спасибо. – Ну, да, максимум, на что он пока что оказался способен – это хреновые половицы, поломанная проводка и безграмотные надписи джемом. Но – хэй! Зато он старается! Разве мы не должны оценить эти старания? – О, я могу оценить, – сухо кивает Мегуми. – Где-то на минус десять из десяти. Чтобы хотя бы просто выползти из минуса, ему нужно очень, очень потрудиться. Когда после этих слов вдруг начинает мигать свет – его брови немного приподнимаются. О. Любопытно. Может, конечно, это просто разыгравшееся воображение – но ощущение такое, будто в этом мигании ощущается что-то… обиженное и возмущенное. Неужели, им и правда попался призрак, эго которого еще и, кажется, было только что ущемлено прозвучавшей критикой – или это простое совпадение? Но Мегуми все же не удерживается от того, что проворчать: – Да-да, я понял. Здесь обитает большой и злой кровожадный призрак, а нам нужно купить побольше малинового джема, чтобы тебе было, чем писать безграмотные надписи на зеркалах. Очень увлекательно. Настолько, что я сейчас усну – а ведь я только-только проснулся. Пока Сатору начинает хохотать – свет вдруг перестает мигать. Проходит секунда. Другая. Затем дверь ванной резко распахивается – и Мегуми в лицо летит… подушка. Так, ладно, вот это уже было совсем странно и могло бы рационально объясниться только присутствием в доме еще одного человека, которого точно нет. Да и за открывшейся дверью – пустота. Растерянно моргая, он ощущает, как уголки губ непроизвольно вздрагивают – но, удерживая предельно серьезное выражение на лице, говорит безэмоционально: – Это было очень… угрожающе. Или заботливо? Я не уверен. Если ты так намекнул, что запрешь меня в этой ванной и мне просто придется здесь спать… ну, пожалуй, тебе все же стоит немного прокачать свои навыки угрозы. Возможно, существуют какие-то книги, которые обучают призраков этому? Я мог бы купить тебе такую, только скажи… Ну, или напиши, – вежливо исправляется Мегуми. Немного охреневая с того факта, что, по сути, сейчас стоит – и разговаривает сам с собой. Пока хохот Сатору, кажется, еще немного и начнет обрушать стены – вот что и правда звучит угрожающе! – дверь яростно захлопывается. Кажется, Мегуми только что разозлил большого злого призрака? Как страшно!

***

…вообще нет.

***

На самом деле Мегуми и сам ждет, когда же его наконец накроет ужасом от этого осознания – похоже, у них в доме и впрямь обитает призрак. Прям настоящий. То есть, призрачный. Но настоящий. В общем, мысль понятна. А мысль в том, что призраки, похоже, и впрямь существуют, и один такой принялся их терроризировать. То есть, пытается терроризировать в меру своих призрачных способностей и своего призрачного воображения или как-то так. Но никакого ужаса не приходит. Может, потому что доказательств все же до сих пор недостаточно – безграмотная надпись джемом, скрипящие половицы и мигающий свет как-то слабо тянут на доказательства. А может, потому что, ну, призрак-хуизрак – вы вот лучше попробуйте выдержать страдания Сатору из-за того, что у него на подбородке выскочил прыщ. Однажды он, например, разбудил Мегуми посреди ночи и, с косметической маской на лице, удерживающей волосы на голове повязкой и глазами, перепуганными настолько, будто конец света уже на пятки наступает, принялся тыкать себе пальцем в щеку и истерично вопрошать: – Мне же показалось, что здесь выскочил еще один прыщ? Показалось же, да?! Скажи, что показалось! Но не смей врать! И калечить мне психику тем, что не показалось, тоже не смей! Ну Мегуми-и-и!.. Та сцена оставила неизгладимое впечатление на психике Мегуми. Травма, которую ни один психолог не вылечит. Вот где настоящий хоррор. А безграмотные надписи малиновым джемом на зеркале? Ну, это скорее звучит, как такое себе начало какого-то бездарного ромкома – слащавого настолько же, насколько и тот джем, ага. Тем более, что и дальнейшие старания призрака тоже как-то не особенно впечатляют. На следующий день, например, когда Мегуми заходит в гостиную с двумя чашками в руках, которые наполнены только-только сваренными кофе и мокко – то видит, как вдруг резко поднимается вверх на метр диван, пока на нем сидит Сатору. По краю сознания мелькает догадка, что, возможно, частью плана было не только испугать их обоих этим действием – но еще и чтобы он кружки уронил, обжегшись при этом. Невероятно коварно и ужаса, просто верх призрачной угрозы, да. Ну, если и впрямь так – то план проваливается. По всем параметрам. Еще несколько секунд Мегуми с кислым лицом скептично наблюдает за тем, как Сатору счастливо хохочет, скача по летающему дивану – а затем осторожно опускает кружки на кофейный столик, чтобы приложиться лицом к ладони и тяжело, горестно воздохнуть. Вот и как тут бояться вообще? – Серьезно? – разводит он руками немного беспомощно и даже чуть-чуть иррационально-возмущенно. – Вчера были безграмотные надписи сладостями, а сегодня ты еще и устраиваешь этому пятилетнему-в-душе-ребенку бесплатный аттракцион и думаешь, что такое его напугает? Мне начинает казаться, что ты вообще не стараешься. Или что на самом деле твой план – развеселить нас, а не напугать… – Эй! А ну хватит ругать нашего замечательного призрака, а то вдруг он перестанет! – весело прерывает и отчитывает его со своего летающего дивана Сатору. Действительно, стоит ему это сказать – как диван с грохотом тут же резко опускается на пол, заставляя самого Сатору подпрыгнуть на пружинах. Поморщившись от громкого звука, Мегуми отказывается чувствовать себя виноватым под его крайне осуждающим взглядом. Ну правда, это же нелепо! – А вот ломать мебель и пол совсем ни к чему. Это не устрашает – только раздражает, – ворчит он. После чего вновь подхватывает обе кружки, подходит к Сатору, чтобы вручить этому дующемуся и лишенному своего нового аттракциона большому ребенку одну – а самому со второй усесться рядом на диван. Когда тот тут же начинает очень характерно трястись теперь уже под ними обоими, то Мегуми поворачивает голову, щурится строго и говорит твердо куда-то в пустоту, совершенно не зная, в каком направлении нужно смотреть: – Если я из-за тебя пролью на оббивку кофе – то найду способ прикончить тебя во второй раз. Как ни странно, но диван и впрямь тут же перестает трястись, грозя опять взмыть вверх, на что Сатору перестает дуться – он просто не умеет долго этого делать, слишком скучно, это ж молчать надо, какой ужас, – хмыкает и произносит: – На самом деле, очень мудрое решение с твоей стороны. Уж если Мегуми угрожает, что он делает очень редко и никогда попусту – то лучше прислушаться, а иначе можно об этом горько пожалеть. Даже если ты – бессмертный призрак, – хотя произносится это весело, но серьезные нотки во взгляде и интонациях говорят, что в шутке только доля шутки. Да и то – минимальная. – Это нелепо. Не такой уж я угрожающий, – закатывает глаза в ответ Мегуми, но затем задумывается на секунду, прежде чем сказать: – Но я уверен, что в мире все-таки найдется книга со всякими изгнаниями призраков, которая действительно окажется рабочей, если уж призраки и впрямь существуют, что я пока не готов ни подтвердить, ни опровергнуть. А я не поленюсь найти такую и не побоюсь пустить в ход, если из-за одного призрака пострадает оббивка. На пару мгновений повисает тишина. Затем свет мигает – но только один раз, и Мегуми почему-то слышится в этом какой-то недовольный, ворчливый компромисс, что-то вроде… …услышал, понял, взял в расчет. Но оскорблен. На что Сатору опять принимается громко ржать. Вот уж кто действительно наслаждается происходящим! – Какое тебе еще доказательство нужно, что призраки существуют?! Ну я же говори… – опять начинает он свое насмешливое – из-за чего Мегуми тянется к нему, чтобы осторожно забрать у заткнувшегося и удивленно моргнувшего Сатору кружку кофе, отставить вместе со своей на кофейный столик. Только сейчас понимая, что тот теперь слишком далеко, потому что диван больше не на том месте, где раньше – неудобно же! Надо потом возмутиться. Но сейчас есть кое-что поважнее. Потому что после этого, как только исчезает опасность пролитых напитков – Мегуми швыряет в Сатору подушку. Увы, только сильнее его этим веселя. – Так это угроза или забота? – насмешливо и счастливо интересуется он, бросая в Мегуми его же недавними словами, пока довольно подпихивает подушку себе за спину – на что тот легко пинает его пяткой в лодыжку. Ворчит: – Это – выражение величайшего терпения с моей стороны, раз я швырнул только подушкой, а не, например, настольной лампой. Сатору ржет. Ощущение, что и призрак беззвучно ржет тоже. Даже у Мегуми непроизвольно дергаются уголки губ. Какой кошмар!

***

Как ни странно – но когда позже Мегуми вспоминает о том, что диван стоит теперь слишком далеко и криво, а это не удобно, и просит большого-злого-кровожадного призрака вернуть все, как было. Тот беспрекословно подчиняется. Поразительно.

***

Дальше все это постепенно начинает напоминать некое подобие… рутины. Рутины сосуществования в одном доме с призраком. Так бывает? Похоже, что да. Отрицать то, что призраки, кажется, и впрямь существуют, становится все сложнее – но ни страха, ни даже удивления по этому поводу так и не приходит. Ну ладно, существуют, так существуют – бывает, чего уж там. Встречались в этой жизни вещи и пострашнее. Например, жизнь на улице до того, как они с Сатору познакомились. Или повесть, трагичней которой нет на свете – Сатору и прыщи. Поэтому – ну что Мегуми какие-то там призраки, а? Тем более, что этот довольно-таки безобидный – хотя ощущение, что он бы ужасно оскорбился, обиделся, принялся бы щелкать выключателями и швыряться подушками, если бы его обозвали безобидным. Но ведь так оно и есть. Ну, да, шкодит понемногу, иногда пытается мешать – вот только больше веселит этим и разве что чуть-чуть раздражает, но уж точно не ужасает. Что-то подсказывает Мегуми – он все же мог бы быть по-настоящему угрожающим, если бы захотел, но то ли не хочет, то ли ему слишком лениво стараться, то ли, может быть, вот этих его потуг хватало для предыдущих здешних жильцов, чтобы их напугать и заставить свалить. Так-то есть подозрение, что кого-то другого это могло бы действительно ужаснуть. А тут вдруг – они с Сатору, одного происходящее радует и воодушевляет, а второму по большей части просто плевать. Просто возмутительный для призрака расклад, а? Даже сложно прикинуть хотя бы приблизительно, на сколько же лет он мог застрять в этом доме вот в таком бестелесном виде и как долго здесь дурью мается… То есть, людей пугает, ага. Конечно, еще до въезда сюда и Мегуми, и Сатору узнали все, что только могли, об этом доме – исключительно тайком друг от друга, но отлично понимая, чем второй занимается. Сам Мегуми понял, потому что из них двоих Сатору – за любопытного большого ребенка, который, вообще-то, всю эту идею озвучил, а потом еще и сделал реальностью, так что, конечно же, он просто не мог не нарыть всю возможную информацию. Ну а Сатору просто обязан был понять, потому что слишком хорошо знает Мегуми, который здесь, вообще-то, за здравомыслящего взрослого, да и в принципе от новых знаний никогда не отказывался – поэтому просто не мог остаться в полном неведении относительно кровавого-убийства-и-кровожадных-признаков в доме, где он планирует жить. Вот только никакой толковой информации, кроме нелепых слухов, найти не удалось. Об этом доме в принципе ничего официального толком и не отыскать, будто кто-то специально все подчистил. Единственное, что можно сказать более-менее точно – то легендарное и не факт, что существующее, жуткое-кровавое-убийство вряд ли произошло в последние несколько десятков лет, потому что информация о жильцах в эти годы довольно стабильна, пусть те и сменяли друг друга достаточно быстро. Зато все живы, здоровы, в порядке. А если бы что-то ужасное произошло в это время – то точно хоть какая-то информация, но была бы, тем более с учетом всех этих слухов. Но вот раньше информацию об этом месте почти не найти. Поэтому, вероятно, призрак здесь провел не один десяток лет – может быть, существенно больше, – вот и скучает, выключателями щелкает, подушками швыряется, безграмотные надписи малиновым джемом пишет. Ну как тут не начать страдать херней, когда заперт на годы один в единственном доме? Когда они все-таки наконец об разговаривают и признают вслух – оба узнали, что могли, а теперь собираются обменяться информацией, раз уж призрак и впрямь существует, то Сатору ноет: – То есть, у тебя ничего толкового не получилось отыскать? Я даже чуточку разочарован. Эй, ну и где загадочные кровавые убийства, которые мне обещали? Ну что за скукота?! – скулит он притворно-жалобно – ну, частично притворно. А Мегуми отбивает себе лицо ладонью. Каким образом он вообще застрял с этим человеком в роли своего приемного отца? Какого черта ни о чем не жалеет? Что с ним самим не так?! – Зато тебе достался твой долгожданный призрак, – вздыхает тяжело Мегуми, но Сатору на это вдруг громко, показательно фыркает – чем приковывает к себе подозрительный взгляд. Это еще что за фырканье такое, а? Хотя… Вообще-то, это косвенно подтверждает кое-какую догадку, появившуюся тогда, когда речь об этом доме вообще впервые зашла – так что Мегуми смотрит на него равнодушным взглядом и бросает сухо: – Ты же на самом деле никогда и не верил ни в каких призраков. – Что за абсурдное, кошмарное обвинение! Возьми свои слова обратно! – тут же оскорбленно и драматично выпаливает Сатору, театрально округляя глаза – но Мегуми, совершенно не впечатленный этим представлением, продолжает невпечатленно на него смотреть. Так что он хмыкает, сдувается, перестает актерствовать – и наконец весело признает: – Ладно. Да. Я просто надеялся, что нам удастся повеселиться и потроллить тех, кто верит, это было бы уморительно. Но по итогу получилось еще круче, а? – жизн­ерадостно договаривает Сатору. Каким-то образом это звучит даже кошмарнее, чем если бы он и впрямь в призраков верил – хотя, казалось бы, куда уж кошмарнее? А в то же время и куда больше на него похоже – когда Сатору перестанет идиотничать и угорать над людьми, можно будет начать о нем беспокоиться. Но Мегуми все равно опять отбивает себе лицо ладонью – как тут удержаться? Если так пойдет и дальше – то он себе гематому набьет. И на лице, и на ладони. Удивительно, как, столько лет проведя с Сатору – до сих пор не набил.

***

Какое-то время все продолжается в том же духе – рутина сосуществования с призраком в одном доме становится все более рутинной. Свет мигает, половины скрипят, трубы шумят, с чердака доносится вой, летать начинают и другие предметы, угрожающие надписи продолжают появляться на разных горизонтальных и вертикальных поверхностях, в основном стеклянных, но не только. Хотя больше призрак не поднимает мебель, если на ней сидит Сатору, и не использует для своих надписей ничего сладкого, теперь предпочитаю обычную красную краску. Поэтому Мегуми признает, что, по крайней мере, этот призрак явно обучаемый, а свои ошибки умеет признавать и учитывать, так что просек – никакого сладкого и аттракционов для этого ужасного большого ребенка, который такому только радуется. Не заслужил. Хотя отмывать краску несколько раздражает, да – так что по итогу Мегуми все-таки решает просто забить. В каком-то смысле это даже вносит некоторое… разнообразие в интерьер. Ну, как будто у них тут вечный Хэллоуин или вроде того. А еще отлично отпугивает нежеланных неожиданных посетителей. Так что его все устраивает. В какой-то момент он ловит себя на том, что, пусть и говорил о возможности найти способ изгнать призрака – но так и не предпринимает никаких попыток всерьез это сделать. Ну, оббивка дивана все еще не заляпана ничьим кофе, никакого существенного вреда призрак не приносит – по крайней мере, пока что. А избавляться от него как-то совсем не тянет. Зачем вообще эти лишние телодвижения и трата времени, если все и так нормально? Но теперь зевать принимается уже Сатору, когда для него все это начинает превращаться из просто-рутины в скучную-рутину. Принимается ныть о том, что ему нужно немного разнообразия! Что этот дурацкий призрак даже не старается! Чем изрядно утомляет Мегуми и вынуждает его раздраженно зыркать в пустоту, все еще не зная, в каком направлении смотреть-то нужно. Вот нельзя, что ли, постараться чуть сильнее? Хоть попытаться Сатору по-настоящему испугать, чтобы он хоть немного успокоился и заткнулся уже наконец? Ну, конкретно на эту тему заткнулся – потому что полностью заткнувшийся Сатору это уже повод для беспокойства. Да что это за призрак такой, на которого приходится жаловаться, что он совсем нестрашный?! Возмутительно!

***

…мог бы сказать Сатору. Но Мегуми так, конечно же, не скажет. Он просто процитирует – а это совсем не в счет.

***

А потом кое-то случается. И случается это, когда Мегуми в доме один. Начинается все, как обычно – он просто заваривает себе чай, тут принимается уже привычно мигать свет, а чайник… начинает коротить. Опять. Черт. Так же и до пожара однажды может дойти, ну! При чем, даже не по прямой вине призрака – а лишь по косвенной и по вине элементарной физики. Раздраженно отставив его в сторону, Мегуми достает другой, не электрический, чтобы заполнить водой и поставить на плиту, одновременно с этим чуть раздраженно бросая в пустоту: – Слушай. Это уже третий чайник за месяц. С такими перепадами электричества никакая техника не будет выдерживать, тут и бесперебойники не помогут. Может, прекратишь уже, а? А то я буду сутками носить шумоподавляющие наушники, а Сатору скажу сутками петь. Конечно, можно было бы просто начать опять угрожать тем, что изгонит его – но… Почему-то не хочется. Все-таки, ни испорченная техника, ни пожары, кажется, целями призрака не стоят – иначе он бы нашел способ прийти к своим целям побыстрее, а не таким обходными, долгими путями. Да и вообще. В понимании Мегуми то, что сейчас озвучил – куда более угрожающе. При всей своей любви к этому большому ребенку, он считает, что пение Сатору – оружие массового поражения. Никаких других пыток не нужно. Кажется, призрак с ним согласен. По крайней мере, если судить по тому, что свет тут же перестает мигать, а к Мегуми услужливо летит его кружка с верхнего шкафчика и опускается на столешницу прямо перед ним. Забавно. Тут кружки в воздухе летают – но это совершенно не кажется странным, очень даже наоборот. В каком таком перевернутом мире он оказался? Но летающие по квартире вещи уже стали совершенно обычным явлением. Зато на этот раз они летят не от Мегуми: как, например, книга, которую он на три секунды положил на кровать рядом с собой – а когда вновь туда посмотрел, что ее рядом уже нет. Так что приходится подниматься и тащиться с раздраженным ворчанием по квартире в поисках того, где же его книга теперь оказалась. Ужасающий призрак? Ничуть. Пакостливый? Еще какой, чтоб его! Не злобный мудак – скорее, ехидный засранец. Это больше по нутру, чего уж там. Но сейчас вещь впервые летит к самому Мегуми, да еще и та, которая ему нужна – пожалуй, это можно считать прогрессом. Похоже, смена интонаций угроз была правильным решением. Так что он благодарно кивает. Что ж, кажется, они находят с этим призраком общий язык. Пусть и постепенно. Ну, думает Мегуми, успех нужно закрепить – и хотя понимает, что этим нанесет только вред, потому что Сатору совершенно определенно будет в восторге… но, может, хотя бы ненадолго заткнется и перестанет ныть о том, какой он несчастный, страдающий, призраком не терроризируемый. Тем более, что несчастный тут скорее сам призрак, которому явно нужна помощь в том, как именно стоит терроризировать и угрожать. Так что, ненадолго забыл о своем чае – он всерьез задумывает. Ну, что может по-настоящему испугать Годжо Сатору? Хм… Ответственность? Лик кровожадно убитых моти? Та фотография-компромат, где у него прыщ на подбородке, которую Мегуми хранит на крайний случай?.. Ну нет. Все-таки, случай пока что еще не крайний. Но кое-что все-таки отыщется – например, то, как чертовски трепетно Сатору относится к своим волосам. Так что, совсем чуть-чуть злорадно ухмыльнувшись – Мегуми как бы невзначай бросает: – Однажды, когда Сатору учился в универе, два его лучших друга ночью заплели его волосы в мелкие косички – так он, когда проснулся, от ужаса вопил минут пять, стоя перед зеркалом. Ну это так, просто информация к сведению, – бросает он легкомысленно, ну как бы между прочим – но затем хмурится и добавляет уже серьезнее, строже: – Но только попробуй излишне злоупотребить этой информацией и переборщить. Я найду способ тебе отомстить. Потому что, серьезно – он точно не хочет, чтобы Сатору расстроился по-настоящему. Заплести ему волосы в мелкие косички? В пределах нормы. Вероятно, сначала ужаснет его, потом возмутит, а потом и повеселит. Но вот, например, побрить его налысо? Это – точно перебор и сильный. От такого Сатору может и в подвале на несколько лет запереться, как в коробочке какой-нибудь, где нет времени, пространства, лишь тьма, небытие и страдание – то есть, сплошь драма, да. Так до тех пор, пока волосы наконец не отрастут до приемлемой для него длины. Шутки шутками – но с него станется и впрямь так поступить. Поэтому остается надеяться, что призрак все же знает, где пролегает грань – учитывая, что до сих пор ничего по-настоящему жуткого он не делал, должен знать. Если же нет… Ну, как и пообещал – Мегуми найдет способ отомстить. Возможность найти какую-нибудь эзотерическую книгу с изгнанием еще никто не отменил. Но судя по тому, что в его чашку тут же опускается сначала чайный пакетик любимого чая, следом одна ложка чая, как раз, как ему нравится, а затем все моментально оказывается залито только что закипевшей водой – косвенный совет оценен, предупреждение принято, а они с призраком, кажется, и впрямь находят общий язык. Мегуми хмыкает, делая глоток. М-м-м. Неплохо.

***

Утром следующего дня Сатору вопит пять минут от ужаса, стоя перед зеркалом и глядя на свои прекрасные волосы, заплетенные в дохуя мелких косичек. А потом еще минут пятнадцать вопит уже от восторга. Но Мегуми он обвинять в случившемся даже не пытается – они оба знают, что он не стал бы тратить полночи на такую ерунду, как заплетание ему косичек. Так что вариант остается один. Конечно же, это работа коварного, злобного, жуткого призрака – что для Сатору, конечно, просто восхитительно! Даже если впоследствии ему приходится потратить несколько часов на распутывание своих прекрасных волос. Вот только кое-чего Мегуми все-таки не учел. Того, что страдать один Сатору, конечно, не собирается – поэтому нытьем, канюченьем, жалобами и многозначительным, со вздернутыми бровями… – Мы оба отлично знаем, кто именно подсказал призраку это сделать. – Мог бы просто сказать «спасибо». – Моя благодарность – это предоставление тебе возможности прикоснуться к моим прекрасным волосам, которые дар свыше этому миру, как и я сам. – Плохо же ты разбираешься в благодарностях. – Распутывай уже давай, ты, хитрый, сговорившийся с призраком паршивец. …но он все-таки припахивает ворчащего Мегуми к тому, чтобы помочь ему с волосами разобраться. А тот, конечно же, не собирается вот так просто это оставлять и оставаться в долгу – так что подсказывает призраку еще несколько вариантов того, как Сатору можно напугать. Но всегда исключительно в пределах разумного, не до реального оглушительного страха – а только до такого, от которого этот большой ребенок приходит в детский восторг из-за того, что его тут запугивает призрак. Пока Мегуми тем временем все лучше находит общий язык с этим самым призраком. Когда последний пункт наконец доходит до Сатору – он хмуро смотрит на Мегуми и говорит: – Я даже не знаю, возмущаться мне или гордиться тем, что мой ребенок исполняет мои мечты, подружившись с призраком, – при этом он выглядит немного оглушенным, одновременно счастливым и оскорбленным. А Мегуми хмыкает и коротко ухмыляется в ответ. Новенький электрический чайник – которому, кажется, уже не грозит вновь сгореть – чуть трясется, что, как он уже понял, должно значить выражение аналога призрачного смеха. Уголок губ дергается. Кажется, сосуществовать с призраком в одном доме – это может быть не так уж и плохо.

***

А проснувшись однажды утром Мегуми вдруг обнаруживает, что все надписи красной краской с угрозами, тут и там разбросанные по квартире, исчезли – что приводит его в некоторый ступор и растерянность. Даже немного отдает беспокойством. С их призраком все хорошо? Могут ли призраки заболеть какой-то призрачной хандрой, из-за которой вдруг берут – и вытирают все свои ужасные-страшные-злобные-коварные надписи с угрозами? Потому что в том, что это сделал не Сатору, можно не сомневаться. Чтобы он, только радующийся этим надписям – стал тратить время и усилия на такое? Да ни за что! Но, добравшись до кухни – Мегуми обнаруживает на столешнице свежезаваренный какао, который он обычно по утрам пьет, и аккуратную надпись рядом на столешнице… …с добрым утром. Написанную обычным черным маркером, который должен легко стереться одним движением губки. Беспокойство тут же растворяется, уголки губ приподнимаются, а в грудной клетке чуть-чуть теплеет – кажется, у их призрака никакая не призрачная хандра, просто он решил наконец признать, что не настолько злобный и коварный, каким пытается притворяться. Когда следом на кухню вваливается Сатору – то его взгляд тут же к скользит к кружке с какао, затем к чайнику, который, вообще-то, холодный, хотя от какао исходит пар, после этого наконец к надписи… А Мегуми может увидеть, как шестеренки в его голове вертятся. Наконец, похоже, пазл все-таки складывается, в глазах загорается осознание – и Сатору тут же принимается возмущенно вопить: – Эй! А где тогда мой кофе, раз уж у нас тут завелся такой услужливый полтергейст?! Что ж. Нужно отдать призраку должное – без внимания этот вопль не остается. В том, как ме-е-едленно кое-чьей бестелесной рукой его кружка опускается на столешницу – Мегуми отчетливо виднеются закатанные глаза. Потом чайник наконец все-таки включается, а с полки слетает банка с кофе – а Сатору уже самодовольно ухмыляется, явно предвкушая свой идеальный кофе-от-призрака... А потом в кружку высыпается половина банки, которая заливается так до конца и не закипевшей водой, и всю эту бурду призрак «услужливо» подносит по воздуху к Сатору. Его улыбка моментально стекает с лица. Пока у Мегуми вот, наоборот – уголки губ вздрагивают еще отчетливее. Все-таки, их призрак, может быть, не такой большой, злой и страшный, каким пытается показаться – по крайней мере, по отношению к ним двоим, – зато совершенно определенно редкостный едкий засранец. Но, учитывая, что они с Сатору сами такие же – он отлично вписывается в компанию. А тот уже наконец приходит в себя и куда возмущеннее прежнего, с совершенно нелепым выражением лица на все это смотрит, оскорбленно выпаливая: – Эй! На что Мегуми от всей души хохочет, пока вытаскивает телефон из кармана и фотографирует Сатору – это нелепое выражение лица заслуживает того, чтобы быть увековеченным для будущий поколений! …ну, ладно, может, он немного драматизирует. Но, хэй, у него был слишком хороший учитель по этой части! Да и как минимум в качестве компромата – туда, в компанию к фотографии с прыщем на подбородке – это ему точно пригодится. Ну да, они тут все – ехидные засранцы. Не новость.

***

После этого приготовленный какао ждет Мегуми каждое утро, как и надпись… …с добрым утром. От чего его обычно пасмурное утреннее настроение – кто вообще придумал просыпаться в такую срань?.. в смысле, рань, – зачастую хотя бы немного, но улучшается. Улучшается еще сильнее, когда замечающий это Сатору каждый раз принимается возмущенно бухтеть, глядя на все это, по его же словам, безобразие, пока ему приходится делать себе кофе самому, хотя очевидно, что он… …слишком хорош для готовки кофе, и вообще для любых телодвижений, я просто должен сидеть на троне, пока весь остальной мир мне прислуживает. Почему только мир не понимает, что я здесь бог?! Следующим утром после этой речи Сатору просыпается с короной, нарисованной у него на лбу маркером – пока Мегуми весело фыркает, он ворчит что-то о том, что такое признание со стороны некого призрака, безусловно, весьма разумно. Но он вообще-то бог, а не какой-то там несчастный король, что следовало бы учесть, спасибо большое! Потом Сатору уходит в ванную, чтобы корону стереть – а Мегуми смотрит на часы и принимается за меланхоличный отсчет: – …три, два, один… Секунда в секунду с его подсчетами по квартире разносится вопль: – Какого черта?! – когда до Сатору наконец-то доходит, что маркер-то перманентный, а Мегуми принимается вовсю хохотать и, повысив интонации, чтобы быть услышанным, говорит в сторону ванной: – Все-таки, это было такой хорошей идеей с твой стороны – поселиться в доме с призраком! – Несносный паршивец! – доносится ему в ответ, но Мегуми не остается в долгу: – Раздражающий придурок! Чайник трясется – это их домашний призрак демонстрирует, что ржет над ними.

***

Идиллия.

***

Постепенно по квартире начинают появляться и другие надписи, предназначенные для Мегуми. Обычно что-то простое, вроде… …с возвращением. Или… …удачи. Или… …спокойной ночи. Но постепенно, со временем – и менее стандартное, более длинное, типа… …сегодня собираюсь разыграть Годжо – крепких тебе нервов, чтобы выдержать его нытье. От чего Мегуми искренне смеется – еще ни разу призрак граней не пересек и его розыгрыши не становились по-настоящему жесткими или ужасающими. Поэтому он перестал беспокоиться на этот счет. Ну а нытье Сатору по поводу происходящего – это всего больше веселье и довольство, чем, собственно, нытье. Также призрак продолжает делать какие-то другие мелочи для Мегуми: помимо того, что теперь всегда заваривает ему какао по утрам, а также часто кофе или чай в другое время суток, он также иногда приносит какие-то нужные вещи, чтобы ему не приходилось бродить по квартире, а однажды еще и стирку устраивает, оставляя в изрядной степени охуе... То есть, удивления. Сначала он собирается мягко сказать, что не нужно такого делать, он и сам в состоянии с подобным разобраться – но потом думает, что, наверное, это довольно скучно, быть призраком. Наверное, хочется чем-то себя развлечь, даже если это всего лишь стирка, раз уж с мигающим светом и всякими угрожающими надписями теперь покончено – так что просто благодарит. Немного нелепо – говорить «спасибо» в пустое пространство. Но главное, что призрак должен его услышать. Зато прознавший обо всем Сатору возмущенно вопит: чего это его за бортом оставляют и его вещи никто не стирает. Поэтому Мегуми, так уж и быть, просит призрака в следующий раз и с вещами Сатору разобраться, если его, конечно, это не затруднит. Призрака не затрудняет. Но. Свою любимую розовую футболу Сатору обнаруживает полинявшей и севшей на пару размеров – из-за чего недовольно, ворчливо говорит, что, спасибобольшое, в следующий раз он со своими вещами разберется сам, агада. А Мегуми прыскает весело. – Ну, ты же сам страдал, что ужасный жестокий призрак недостаточно тебя кошмарит – так что, вот, держи и не жалуйся. – Вот обязательно тебе нужно меня в это ткнуть носом? – недовольно ворчит Сатору в ответ. Но Мегуми, ни капли этим не задетый, просто подтверждает: – Ну да. Сатору недовольно зыркает. Мегуми ехидно, коротко ухмыляется. Чайник трясется – это призрак опять на ними ржет.

***

Идиллия продолжается, ага.

***

А потом, однажды, вместо ставших уже привычными, зачастую все же коротких и стандартных фраз… призрак вдруг спрашивает у Мегуми, как дела. Надпись появляется на запотевшем зеркале, когда он возвращается домой и моет руки, а появляется как-то медленнее обычно, будто неуверенной рукой, выглядя кривоватее привычного. В целом, вопрос, конечно, тоже вполне себе стандартный – большинство людей, задавая его, даже не хотят и впрямь знать, а как дела-то. Спрашивают исключительно из вежливости или просто потому, что так заведено – по тем же причинам и в ответ зачастую получают какое-нибудь стандартное «в порядке». Даже если нихрена не в порядке. До сих пор в жизни Мегуми было только два человека, которые на этот вопрос могли получить искренний ответ – первый это Сатору, конечно, который всегда спрашивает потому, что действительно хочет знать. Ему неизменно интересны любые мелочи, даже то, какой был грифель у карандаша, которым Мегуми сегодня делал пометки в конспекте – это совсем не преувеличение. Так что он часто ноет из-за того, что, видите ли, не дополучает таких невероятно увлекательных – огромная табличка «сарказм» – подробностей. А вот когда Сатору выхватывает хоть какие-то причины для реального беспокойства, то его вопрос обычно звучит осторожным… …как ты? Всякое же я-в-порядке заставляет недовольно бухтеть и возмущаться до тех пор, пока не получит честный ответ. Хотя стоит признать: если он видит, что Мегуми не готов этот ответ дать – то отступает и не давит, просто держится поблизости, пока тот не готов будет поговорить. Второй же человек… А о втором слишком больно думать. Прямо сейчас не время в эти мысли проваливаться, поэтому Мегуми чуть встряхивает головой, временно осторожно отталкивая их в сторону – за что тут же ощущает вспышку вины. Затем вновь переводит взгляд обратно на надпись – и ощущает, как против воли коротко мягко улыбается. Что-то подсказывает ему: признак тоже задал этот вопрос не для того, чтобы получить стандартное я-в-порядке. Опять в голове мелькает догадка о том, что, наверное, это все-таки довольно скучно – быть призраком, в одиночестве запертым здесь. Поэтому Мегуми действительно принимается рассказывать о том, как прошел день, и пусть рассказчик из него, конечно, так себе… Ну, он правда старается. Но с собеседником призраку все же не то чтобы сильно повезло. Увы, рассказ его все равно выходит довольно сжатым и сухим – ну, и день не чтобы был невероятно интересным, если уж честно, а выдавливать драматичные повороты из ничего, как Сатору, он все-таки не умеет. Так что по итогу лишь ответно спрашивает у призрака, как дела у него. Какое-то мгновение ничего не происходит. А затем… …серьезно? – появляется откровенно недоумевающая надпись на стекле, и Мегуми пожимает плечами, отвечая: – Я понятия не имею, как у призраков могут быть дела и чем они вообще занимаются. Ну, в то время, когда не страдают ерундой, не пишут безграмотные надписи малиновым джемом на зеркалах и не ломают мне электрические чайники, – хмыкает он напоследок. …ты мне никогда ту надпись не забудешь, да? – появляется тут же следом. Хотя Мегуми не может видеть лица призрака, не может слышать его голос, а значит, не в состоянии и распознать никаких эмоций – все равно кажется, что он ощущает недовольное ворчание в этих словах. Уголки губ опять непроизвольно дергаются, но он удерживает серьезное выражение на лица, когда коротко отвечает: – Ни за что. …эй! Ну, теперь уже возмущение в появившейся надписи совсем очевидно, не нужно ни видеть лицо, ни слышать голос, чтобы его ощутить и в остальных, тут же появляющихся следом… …у меня не то чтобы есть много возможностей попрактиковать в каллиграфии и грамматике! …мог бы и простить мне одну-единственную ошибку. …а еще у меня под рукой просто не было ничего красного, кроме этого идиотского джема. …не потрошить же мне было кого-то из вас, лишь бы только получить что-то, чем можно ебучую угрозу написать?! Решив никак не комментировать слова про одну-единственную ошибку – не одну-единственную, просто дальше Мегуми вежливо их не упоминал, хотя так-то призрак прав, конечно, да и, стоит отдать ему должное, ошибок становится все меньше и меньше, – вместо этого он сосредотачивает внимание на последней надписи и невпечатленно вздергивает брови, отвечая: – Ну, учитывая, что ты большой-злой-свирепый призрак, это определенно было бы логичнее, чем малиновый джем. Где вся та призрачная кровожадность, которую мне обещали слухи? – с драматичными тяжестью и горестью вздыхает он – определенно тлетворной влияние Сатору. …не то чтобы выпотрошить Годжо не звучит иногда соблазнительной идеей. …но с кровью и кишками слишком много возни. …утомительно. На это Мегуми только весело фыркает и качает головой – наверное, он должен быть испуган, когда видит такие слова в исполнении большого-злого-свирепого призрака, но они живут здесь уже, вроде как, несколько месяцев, и все его пакостничества не привели до сих пор ни к одной, даже самой мелкой травме. Да и, опять же, ни о каких кровавых убийствах в течении последних нескольких десятков лет информации нет – пусть жильцы этого дома и сменяли друг друга быстро, но со всеми все в порядке. Так что призрак, видимо, просто запугивал их всякими скрипами половиц и надписями малиновым джемом – а этого хватало, чтобы все они тут же съезжали. Ну, все ровно до тех пор, пока здесь не появились они с Сатору. И отказались ужасаться. Если уж с испугом все еще не сложилось – то сейчас не складывается и подавно. Так что Мегуми совершенно уверен – это просто шутка в тех же интонациях, что и его собственные, но все-таки ощущает себя обязанным посерьезнеть и строго, возможно, преувеличенно строго произнести: – Но, вообще-то, это только мне разрешено говорить о том, как сильно я иногда хочу чем-то тяжелым огреть или прибить Сатору. Все-таки, я вырос с этим человеком в качестве моего родителя и провел с ним целые годы, так что заслужил такое право. Ты же несколькими месяцами не заслужил совершенно. …доходчиво и справедливо, – тут же следует понятливый ответ. Вся притворная строгость Мегуми тут же слегает, он хмыкает и продолжает уже легкомысленней: – Хочешь кому-нибудь угрожать потрошением, чтобы разбавить немного свое призрачное существование весельем – то, вперед, вот он я. …не. …обойдешься. …без тебя в этих четырех стенах опять станет слишком уныло. …так что никаких потрошений тебя, даже угрозами в шутку, найди себе для этого другого большого и злого призрака. – Вот так и знал, что у тебя обязательно найдутся какие-то эгоистичные мотивы для того, чтобы нас не убивать. Ты просто веселишься за на счет, – насмешливо произнося это, Мегуми даже не пытается притвориться обиженным, а уголки губ у него дергаются все ощутимее. …ну конечно. …а ты сомневался? …я жуткий кровожадный призрак. …у меня обязаны быть эгоистичные мотивы. …не может быть, чтобы на фоне всей той толпы раздражающих ебланов, которые поселялись здесь раньше. …вы оказались более… …приемлемым вариантом. – Точно нет, – невозмутимо отвечает Мегуми. …абсолютно нет, – тут же появляется ответ, а скрывать наползающую на губы улыбку уже становится решительно невозможно. Более приемлемый вариант, значит, да? Ну, в исполнении жуткого-кровожадного-призрака это звучит почти, как признание того, что они ему все-таки нравится. Хотя бы чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы их не только убивать всерьез не хотелось – но даже запугивать и выгонять, все-таки, и скрип половиц, и мигание света, и угрожающие надписи остались в прошлом. Значит ли это, что достижение дружелюбный кровожадный призрак все-таки открыто? Ха. Сатору будет в восторге… поэтому ему нельзя рассказывать. Но Мегуми решает не уличать жуткого-кровожадного-призрака в этом – по крайней мере, пока что, – и, осознав, что ответа на свой изначальный вопрос так и не получил, вновь спрашивает: – Как у тебя все-таки дела? Все чайники целы – так как ты развлекаешься? На запотевшем зеркале появляется смайлик – большой-злой-призрак рисует смайлики, ну просто поджилки от страха трясутся, – и тут же, следом: …большинство времени скучаю. …хотя вопли Годжо, когда получается его напугать, немного разбавляют рутину. …но потом он так собственному испугу радуется, что это к хренам портит весь эффект. На что Мегуми, не удержавшись, уже полноценно смеется – а ведь изначально знал, что жалеть нужно будет совсем не Сатору, а кровожадного призрака. – Может попытаться напугать меня, – доброжелательно предлагает он. …ну, для этого мне придется как минимум и впрямь выпотрошить Годжо особенно кровожадным злобным образом. …но тогда ты будешь не испуган, а, скорее, в абсолютной гребаной ярости. …и найдешь способ выпотрошить меня, даже если я призрак. …а к таким поворотам я пока не готов. – Очень предусмотрительно и мудро с твоей стороны, – хмыкает Мегуми. – Хотя не думал, что мне попадется кровожадный призрак, готовый так легко признать свое поражение и не собирающийся даже попытаться запугать меня безо всяких потрошений. …мое поражение очевидно. …ваш уровень техники в освоении рожи-кирпичом слишком огромен, о, великий мастер. Не удержавшись, Мегуми опять смеется – все-таки, им попался тот еще призрак засранец. Но прежде, чем он успевает высказать эту мысль вслух – на зеркале вдруг появляется новая надпись. …я лучше буду не пугать тебя, а заставлять смеяться. …у тебя замечательный смех. Пока этот самый смех затихает и Мегуми удивленно моргает, перечитывая последнюю надпись и не уверенный, как на такое реагировать и что это вообще должно знать – надпись уже исчезает, а на ее месте появляется быстро сменяющее друг друга… …то есть. …там опечатка. …я имел в виду – у тебя нелепый и тупой смех. …и сам ты выглядишь очень нелепо и тупо, когда смеешься. …а я большой злой кровожадный призрак, и раз не могу тебя нормально запугать – так хотя бы выставлю нелепым и тупым. …вот. …да. …это все мой большой коварный план. …бойся меня. Это сейчас Мегуми только кажется, или большой, злой, кровожадный призрак… немного смущен? Удерживать серьезную мину на лице становится особенно сложно – но он кое-как справляется с этой титанической задачей, наглядно демонстрируя свой огромный уровень в освоении техники рожи-кирпичом, и невозмутимо кивает: – Да. Я так и понял. Значит, мне нужно сдерживаться и поменьше смеяться, чтобы не позволять твоему большому коварному плану осуществляться. Ведь кому захочется выглядеть и звучать нелепым и тупым, да? …эй! …да ты и так почти не смеешься! – Но не могу же я упрощать задачу большому, злому, кровожадному призраку, верно? – сухо отвечает Мегуми в ответ на это возмущение, хотя, вообще-то, не действовать в соответствии с его большим-коварным-планом становится все сложнее и сложнее. ...ты такой… …засранец. – Если бы я не был хотя бы на десятую часть таким же невероятным засранцем, как и ты – то тебе было бы очень скучно, разве нет? …ты настолько засранец. …что с тобой даже не поспоришь. Задача противостоять большим коварным призрачным планам полностью проваливается, когда Мегуми опять коротко смеется – но не то чтобы он всерьез задавался целью этим планам противостоять. …ужасно нелепый, – медленно появляется надпись на стене. Но оскорбиться этим почему-то никак не получается.

***

Вот таким образом они с призраком начинают разговаривать – ну, то есть, как разговаривать. Пока Мегуми говорит – на стеклах-зеркалах-столешницах появляются надписи, отвечающие на его реплики. Со стороны это, пожалуй, выглядит довольно странно… да попросту безумно – и попробуй пойми, какой вариант безумнее: не видеть надписей и думать, будто он разговаривает сам с собой, или все-таки видеть. Хах. До этого они, в каком-то смысле, говорили тоже – но чаще всего ограничивались лишь тем, кто призрак мог пожелать ему хорошего дня, а сам Мегуми мог поблагодарить его за заваренную кружку чая, например. Зато теперь это постепенно превращается в полноценные беседы. Что само себе уже странно. Но совсем не плохо. В целом, он, конечно и так уже понял, что этот призрак не просто какая-то бестелесная, безличностная сущность, существующая лишь для того, чтобы отпугивать людей от этого дома – что у него реально есть какой-то характер. Довольно засранистый характер. Но все же так странно в этом убедиться на практике. Так странно разговаривать с кем-то, кого Мегуми не может увидеть, не может услышать… хотя, думает он, наверное, это можно воспринимать, как переписку с кем-нибудь по интернету. Ну, только переписка эта ведется не на экране ноута или телефона – а на зеркалах, столешницах, стеклах, стенах, пока он сам, в свою очередь, не пишет, а говорит. Одно жаль – так эта переписка не сохраняется. Но, что уж там. Было бы странно требовать, чтобы переписка с призраком еще и сохранялась. Постепенно они начинают все больше общаться, все лучше Мегуми призрака узнает, все ближе знакомится с его засранистым, но совсем не в плохом смысле, характером. Один из первых вопросов, которые он задает – это, конечно же, как призрака зовут. На самом деле, уже давно стало любопытно и спросить хотелось – но не было уверенности, насколько этот вопрос бестактный и болезненный. Помнит ли призрак вообще свою жизнь? Может, воспоминания стерлись, когда он превратился в того, кем есть сейчас? Или же стерлись с течением времени – ведь кто знает, как долго он находится здесь в таком виде? А что, если этот вопрос напомнить о смерти? Вряд ли такие воспоминания из приятных… Но теперь, когда они по-настоящему общаются – как-то нелепо и неуместно продолжать называть его бездушным и безличностным «призрак», поэтому Мегуми решает рискнуть и спросить. Может, если он все-таки не помнит – то они могли бы придумать ему новое имя, какое сам захочет? Или это еще бестактнее?.. Тем не менее, призрак отвечает вообще без колебаний. …Сукуна. Оу. Значит, все-таки помнит – и готов без сомнений поделиться этой информацией. Ощущая прилив облегчения из-за этого, Мегуми коротко улыбается – это как-то странно-приятно, наконец узнать его имя. Пусть, чисто технически, призрак и не человек – но когда-то он человеком был, а личностью остается все еще. Поэтому заслуживает как минимум того, чтобы к нему обращались по имени – да и самому хочется по имени обращаться. Не призрак. Сукуна. Так их переписки продолжаются, в большинстве своем состоящие из беззлобных взаимных подъебов, а Мегуми ловит себя на том, что все чаще из-за них смеется, так что большой коварный план Сукуны вполне успешно воплощается в жизнь. – Должен ли я чувствовать себя виноватым за то, что тебе приходится терпеть мой нелепый и тупой смеющийся вид? – фыркает он однажды. Сразу после того, как в очередной раз не выдержал – и тихо, приглушенно рассмеялся, немного безнадежно качая головой. Все-таки, Сукуна может быть невероятно уморительным в своей засранистой манере, так что у Мегуми просто не остается выбора, кроме как своим нелепым-и-тупым-видом его мучить. Пару мгновений ничего не происходит. А потом на запотевшем оконном стекле наконец очень быстро, как-то поспешно появляется... …отличныйвообщетовид Надпись кривая, смазанная, едва разборчивая – у Мегуми есть какие-то доли секунды на то, чтобы попытаться понять написанное, когда фразу уже спешно вытирают, а он, удивленно моргающий, даже не уверен, правильно ли прочитал. Кажется, там было про отличный вид? Или нет? Но стекло уже вновь запотевает – и на этот раз куда более ровная, разборчивая надпись появляется в привычном, лишенном спешки темпе. …так уж и быть, я готов потерпеть. …благодари меня и цени мою кровожадную призрачную доброту. На что Мегуми качает головой и фыркает – да, вот это уже куда больше похоже на Сукуну. Может, предыдущая надпись ему вообще померещилась? Ну, или же он все-таки неправильно прочитал. А может, неправильно понял… Не могло же это отлично относиться к виду самого Мегуми, да еще и смеющегося? В любом случае, Сукуна явно о написанном пожалел, раз настолько быстро стер – так что это уже не имеет значения и легко выбрасывается из головы. Но помимо их переписки также продолжает и странная, беззлобная конфронтация Сатору с Сукуной – ощущение, будто они умудряются спорить, не споря, находясь по разные стороны реальности и даже не пытаясь словесно общаться напрямую. Просто Сукуна устраивает мелкие пакости для Сатору, портит какие-нибудь его вещи, меняет соль и сахар местами – при этом подсовывая Мегуми правильную емкость, когда он хочет что-то приготовить. На все это сам Сатору бухтит – и все грозится вызвать экзорциста, но пусть он уже больше не радуется, как ребенок, все равно не выглядит по-настоящему разозленным и продолжает ухмыляться, из-за чего его бухтение даже всерьез воспринимать невозможно. Все это тоже становится рутиной, и очередной свой соленый кофе Сатору выпивает, при этом морщась, плюясь, драматично страдая, но отказываясь какому-то там призраку уступать. А Мегуми заказывает глаза. Какой же все-таки большой ребенок. Со временем он все лучше и лучше узнает личность, которая скрывается за призрачной сущностью. Вообще-то, Мегуми старается не спрашивает ничего о том, какой была жизнь Сукуны – просто не рискует пока что это делать, не считает себя в праве лезть, боится, что может случайно какие-то болезненные темы затронуть. Вроде смерти, ага. Но и сам может кое-какие выводы сделать. Например, по поведению Сукуны и манере речи, на каком-то инстинктивном уровне даже до того, как они начала полноценно общаться и Мегуми узнал имя обитающего здесь призрака – он уже понял, что возрасту тот должен быть не младше его самого, но при этом вряд ли сильно старше Сатору. А общаясь с ним – лишь в этом убеждался. Хотя неуместных, слишком любопытных вопросов Мегуми правда пытается так и не задавать, но, когда они постепенно принимаются обсуждать все подряд, он все-таки узнает, сколько же Сукуне на самом деле лет, как человеку. Это случается настолько мимоходом, между делом, что даже абсурдно. Они просто обсуждают школу Мегуми, его выпускной класс, тот факт, что ему скоро поступать в универ и недавнее восемнадцатилетие, когда вдруг… …мне было двадцать три, когда я умер. …так что. …технически. …у нас всего каких-то пять лет разницы в возрасте. …забавно, а? Но Мегуми как-то совсем не забавно. Но Мегуми замирает, ощущая, как в горле застревает булыжник, а сердце неприятно, болезненно сжимается. От всего сразу. От того, насколько легко Сукуна пишет вот это умер, насколько легко заговаривает о собственной смерти, будто это так, всего лишь пустяк, недостойный внимания – разве что небрежного упоминания посреди разговора, чтобы тот спокойно полился себе дальше. От того, что ему было двадцать три. Всего лишь каких-то двадцать три – а это ведь так катастрофически мало! Это ведь так чертовски, ужасно несправедливо, что жизнь Сукуны оборвалась в каким-то там гребаных двадцать три! Частично Мегуми надеялся, что, может, он все же окажется возраста Сатору – да, тот, конечно, сам еще достаточно молод, жутко оскорбился бы, принялся ныть, а затем дуться, если бы его вдруг назвали старым. Но это все-таки значило бы, что у Сукуны был шанс пожить хотя бы немного. Но двадцать три? Действительно всего лишь на пять лет старше самого Мегуми? Бля! Пусть он и понимал, что, вероятнее всего, тот не намного старше – и все-таки… бля ведь, а! От легкой, уютной атмосферы, которая царила еще совсем недавно, не остается и следа, и, видимо, Мегуми слишком долго не удается проглотить булыжник в горле и сказать хоть что-то, потому что на запотевшем стекле опять появляется надпись. …эй, да ладно тебе. …это же я здесь все-таки призрак. …почему вдруг ты начал выглядеть таким бледным и убитым? …это, вообще-то, мое целиком и полностью заслуженное право, так выглядеть – так что прекрати отнимать его у меня! …я буквально умер, чтобы это заслужить! …бля. …когда я шучу о своей смерти – то, кажется, делаю все только хуже, да? …или тебя настолько расстроило, что я такой молодой? …нравятся постарше, м-м-м? …если тебя это вдруг утешит – то призрачных лет мне куда, куда больше. А Мегуми, читая то, как Сукуна в своей засранистой, неловкой манере пытается его утешить – ощущает из-за этого прилив и тепла, и вины. Потому что, очевидно, и впрямь начал выглядеть совсем хреново, всем видом выражая свою реакцию на такие слова – а это, вообще-то, не он здесь мертв и не его нужно утешать! – Это вряд ли, – хмыкает Мегуми, криво улыбнувшись и наконец заставив себя сказать хоть что-то. Вот только на этот ему идиотское любопытство удержать все-таки не удается, так что следом изо рта бесконтрольно само собой вырывается: – Но все-таки, сколько тебе, как призраку? Мгновение-другое ничего не происходит – а затем на стекле наконец начинает проступать медленное, какое-то несмелое: …может, не надо? Оу. Видимо, много. На самом деле, как и о человеческом возрасте Сукуны – о том, что между ними лежит нехреновый такой пласт времени, Мегуми тоже может догадаться о определенным призракам. Хотя точно сказать сложно. Потому что Сукуна ведь все же, пусть и призрак, но обитает здесь и сейчас, знает, что такое телефоны или телевизоры. Но когда разговор заходит о музыке, например – выясняется, что он очень плохо разбирается в чем-то современном, а по его музыкальным вкусам и по тому, как о них рассказывает, будто это и есть что-то совершенное, можно сказать, что их разделяет… Немало лет. Может, около ста. Шумно, размеренно выдохнув, Мегуми наконец отвечает осторожно: – Ты, конечно, можешь не говорить, если не хочешь, я не стану настаивать или уговаривать. Но все-таки хотел бы знать. Какое-то время опять ничего не происходит. На запотевшем стекле не появляется никаких надписей. Что ж, как и обедал, настаивать или уговаривать Мегуми не собирается – так что уже думает о том, чтобы перевести тему, когда на стекле наконец проступает опасливое… …сто. Оу. Так он оказался поразительно точен в своих догадках – поэтому не особенно удивлен. Но такая цифра все же… впечатляет. Впечатляет, например, то, что Сукуна сохранил абсолютную ясность сознания, не превратился в действительно кровожадного бесконтрольного призрака, будучи запертым прошедшие сто лет в этом доме – в их разговорах он уже подтвердил, что уйти отсюда действительно никуда не может, что и так было понятно. А иначе зачем ему здесь оставаться? Но еще... Еще Мегуми вновь ощущает, как болезненно и тоскливо сжимается сердце, потому что это невероятно грустно – сто лет в одиночестве. В этом доме. Но на этот раз ему все же лучше удается скрывать свою реакцию – возможно, просто потому что сейчас он сам задал вопрос и был готов к ответу, а не его совершенно внезапно ударило информацией по сердечной мышце. Не хочется, чтобы Сукуне опять пришлось его утешать, но еще Мегуми боится, что он может грусть и сочувствие воспринять, как жалость. Сам в такой ситуации точно не хотел бы, чтобы его жалели. Да и вообще – ну что он понимает? Может, Сукуне нравится такое существование. Может, его все устраивает. Может, быть призраком на самом деле невероятно круто. …звучит не особенно правдоподобно. И все же. – Всего лишь каких-то сто лет? Это ты так боялся мне сказать? Я ждал как минимум тысячу, – хмыкает Мегуми, надеясь, что его притворная небрежность звучит хотя бы немного правдоподобно – и что такая реакция не еще хуже, чем грусть, сочувствие и боль за Сукуну. …и ты… не в ужасе? – на этот раз почти сразу проявляется надпись на стекле. Но, не успевает Мегуми ответить – как за этим следует… …то есть. …я хочу сразу прояснить. …я совсем не ощущаю себя столетним. …думаю, я на эти сто лет просто… …не знаю. …как будто застыл в своем двадцатитрехлетнем возрасте? …не деградировал, действительно превратившись в кровожадного, бесконтрольно убивающего призрака – но при этом никак и не прогрессировал. …только в последнее время начал ощущать в себе какие-то изменения. …в лучшую сторону изменения. Оу. В последнее время? Это… после того, как Мегуми здесь поселился? Но он тут же отмахивается от этих мыслей – вряд ли, какие бы там в-лучшую-сторону-изменения Сукуны в себе не ощущал, те связаны с его появлением. Глупо как. Поэтому Мегуми сосредотачивается на главном и говорит: – Тебе не нужно ни в чем передо мной объясняться, Сукуна. Все в порядке, – но от собственных последних слов морщится – хотя все действительно в порядке, но прозвучало это, как то самое стандартное я-в-порядке ответом на стандартное как-дела. Все-таки, умение выражать свои мысли, эмоции и чувства словами-через-рот – не самая сильная сторона Мегуми. Остается надеяться, что Сукуна все-таки понял, пока его ответ уже проявляется на стекле. …я просто… …хочу, чтобы ты понял. …я тут не какой-то дряхлый, скучный столетний старик или типа того. Беззлобно фыркнув в ответ на такое, Мегуми чуть веселеет – это что сейчас было? какие-то призрачные комплексы на тему своего технически за сотню перевалившего возраста или типа того? такое вообще бывает? может ли Сукнуа закатить истерику в стиле Сатору на тему я-совсем-не-старый-сами-вы-все-старые? пф-ф, – и добродушно говорит, дернув уголком губ: – Поверь, Сукуна, ты совсем не похож на дряхлого скучного столетнего старика. То есть, я тебя не вижу, конечно – но по тому, какой ты въедливый засранец, судить могу, – но тут же намек на улыбку стекает с губ, он медленно выдыхает и предпринимает осторожную попытку объяснить: – На самом деле, я догадывался, что ты должен быть старше меня, но не намного – если говорить о человеческом возрасте. По поведению, по манере речи, по интеллекту, по жизненному опыту, который можно ощутить, много по чему. Но в то же время, если говорить о твоей призрачной жизни, то было… очевидно, что между нами все же пролег немалый пласт времени. Серьезно, Сукуна. Твой музыкальный вкус? Очевидно, – коротко ухмыльнувшись, договаривает Мегуми, делая акцент на последнем слове и добавляя в серьезные интонации немного поддразнивания, чтобы разбавить слишком тяжелую атмосферу их разговора. …эй! …что не так с моим музыкальным вкусом?! – как и ожидалось, тут же появляется на стекле неприкрыто возмущенное – не нужно видеть лицо и слышать голос, чтобы отчетливо это уловить. Вскинув брови, Мегуми отвечает невозмутимо: – О, с ним все отлично, – а затем ухмыляется чуть шире и продолжает насмешливо: – Просто ему, типа, сто лет. …ну какой же ты все-таки засранец, а! – Тебе это нравится. …еще как. Хотя свои слова Мегуми произнес исключительно, как шутку – но появившийся на стекле ответ почему-то шуточным не ощущается. Он думает, что Сукуна сейчас быстро вытрет это, а затем притвориться, будто ничего не писал – прецеденты уже случались, ага, – но нет, надпись задерживается на несколько секунд прежде, чем исчезает, а на ее месте медленно проявляется какое-то будто неуверенное… …то есть… …ты не против того, что мне, вроде как, больше ста гребаных лет? – Не знаю, почему я должен быть против, – пожав плечами, отвечает Мегуми – но затем, потому что он действительно засранец, фыркает и добавляет: – Наоборот, это даже добавляет мне любопытное пространство для шуточек над тобой на тему твоего преклонного возраста. О, а еще вы с Сатору могли бы устроить соревнование, кто самый крутой старикан в этом доме! …засранец! – Стараюсь, – ухмыляется Мегуми.

***

Дальше их разговор вновь возвращается к взаимным беззлобным подъебам с обсуждением всего-и-ничего, пока он игнорирует все так и ощущающийся в горле булыжник при мысли о том, каким же молодым умер Сукуна и как много лет он провел один в этом доме. Игнорирует то, насколько от осознания этого больно.

***

Чем дальше – тем явственнее Мегуми убеждается в том, что Сукуна может быть язвительным, острым, дерзким, иногда мрачным, под стать собственному черноватому юмору; еще он действительно очень забавный, невероятно умный, с ним интересно спорить. Но также теперь, когда они выяснили, сколько ему на самом деле лет – он принимается иногда рассказывать что-то о том времени, в котором жил. Не совсем понятно, правда, помнит ли при этом что-то о своей жизни, или только в целом об эпохе – но о себе Сукуна не заговаривает, филигранно обходя эту тему, а Мегуми все еще ничего не спрашивает. Если помнит и если захочет – расскажет сам, когда будет готов. Но – он все-таки не ощущается злым. Совсем. Как ни пытайся отыскать это в нем. В конце концов, максимум его злобности – это безграмотные надписи джемом на зеркале, которые скорее забавные, чем действительно угрожающие, да еще поменять местами сахар с солью. Да уж. Просто само зло. Вслух Мегуми этого не говорит – Сукуне явно нравится считать себя злобным злом, и зачем разрушать его иллюзии?.. Хотя нет, все-таки говорит – но не прямым текстом. Всего лишь добродушно подтрунивает на этот счет, когда мягко и насмешливо называет большим-злым-кровожадным-призраком. Просто он не в состоянии произнести это всерьез в адрес Сукуны, ладно? Но. Все-таки, Мегуми не совсем идиот, так что он осознает – призрак в их доме действительно мог бы стать угрожающим и кровожадным, если бы захотел. Действительно мог бы сделал что-то ужасающее, если бы захотел. Сам Сукуна, по своему характеру, мог бы быть действительно разъяренной, оскаленной опасностью, если бы захотел – но он, очевидно, не хочет, по крайней мере, что не отношению к ним с Сатору. Не совсем ясно, конечно, почему. Зато очевидно – это все же так, что и является самым главным. Может быть, дело в том, что Сатору и Мегуми не собирались как-либо рушить или фундаментально менять место его существования. Но сам дом выглядит достаточно современно, хотя ему, очевидно, больше сотни лет – почти историческое достояние, ха, – так что здесь очевидно проводили ремонты, все меняли, а может, и вовсе пытались снести и построить что-то другое. А это, вероятно, Сукуну не очень-то устраивало – так что, может быть, потому он и распугивал предыдущих жильцов, хотя какие-то изменения могли вносить как раз в попытке привлечь новых покупателей к этому ужасному-страшному-месту. Но они с Сатору лишь по мелочи привели что-то в порядок, завезли свои вещи, мебель, а уж о сносе и вовсе никогда не задумывались – так что, по сути, не изменили почти ничего. Их все устраивало. В том числе и призрак-засранец с его скрипящими половицами, мигающим светом, ну-типа-угрожающими надписями на стенах: на все это Сатору реагировал радостью, ну а Мегуми – закатанными глазами. Или, может быть, Сукуна просто соскучился по общению. Может быть, это все-таки одиноко. Сто лет запертым в этом гребаном доме. Может быть, он на самом деле не очень-то и хотел, чтобы Сатору и Мегуми уходили – просто не собирался скрывать свое существование и проверял их, а сбегут ли, а испугаются ли по-настоящему, а засверкают ли пятками, как все остальные. А примут ли наличие еще кого-то в этом доме. Что-то внутри Мегуми сжимается – одновременно тоскливо и светло. Первое – за Сукуну, второе – из-за того, что Сукуна их все же принял. Оказался совсем не злобным-кровожадным-призраком, как о нем говорят слухи – а всего лишь и впрямь, как его называл однажды Сатору, добродушным полтергейстом, который заваривает Мегуми чай, притаскивает ему книги с другого конца дома и веселит своим едким чувством юмора. Когда-то, когда Сатору впервые беззлобно, несерьезно забухтел на тему его дружбы с призраком и своей притворной зависти на этот счет – то Мегуми просто принялся дразнить его в ответ, но на самом деле не воспринял его слова всерьез. Ну какая вообще дружба? А вот теперь… Чем дальше – тем сильнее Мегуми и впрямь хочется назвать Сукуну другом. Тем сильнее Мегуми к нему привязывается. Тем сильнее Мегуми нравится их колюче-дружеское общение. Наверное, другие сказали бы, что это дико – водить дружбу с призраком Но какие ему вообще дело, что там кто сказал бы? Вот Сатору, тот, чье мнение правда волнует, явно не против – и когда однажды утром на столешнице рядом с кружкой какао обнаруживается и кружка кофе, он опасливо его пробует… А обнаружив, что это нормальный кофе, залитый полноценным кипятком, без тонны соли в нем – сначала загорается и опять радуется, как большой ребенок. Но потом, конечно же, принимается драматично возмущенно бухтеть. – Эй! Я думал, отвратительный соленый кофе был нашей особенностью! Изюминкой нашей взаимной дружелюбной ненависти! А я, между прочим, ненавижу изюм… Но тут вдруг – вот это? Нормальный кофе, не просто пригодный к употреблению, но еще и так, как мне сильнее всего нравится? Да как ты посмел вообще?! Я оскорблен! Я предан! Это возмутительно и неправильно! Раньше я был особенным, тем единственный, кому доставался отвратительный недоваренный соленый кофе – а теперь что?! Пропала искра в отношениях… – вздыхает Сатору горестно, с театральным трагизмом качая головой. Пряча улыбку в глотке своего возмутительно-и-неправильно вкусного какао, Мегуми, хоть и не видит Сукуну – но все равно уверен, что тот сейчас до скрипа закатывает глаза перед тем, как солонка вдруг поднимается. Зависает над кружкой Сатору. И опрокидывает туда половину своего содержимого. Из-за чего тот, прервавшись на полуслове – конечно же, возмущенно взвизгивает, затем принимается одновременно ныть о своем испорченном, еще недавно идеальном кофе, а в то же время ухмыляться и все же пить его, даже морщась при этом. Но теплый, понимающий взгляд, который он бросает на Мегуми безо всяких слов говорит – да, они оба догадались, что на самом деле значил этот нормальный вкусный кофе. На самом деле, он был не совсем для Сатору. Или не только для него. Просто Мегуми очень много рассказывал Сукуне о нем. Обо всем, что Сатору для него сделал, о том, как он оказался рядом, когда весь остальной мир отвернулся от него, когда у него никого и ничего не было, когда биологический отец оказался мудаком, который бросил его, оставил на улице. Рассказывал, что Сатору был тем, кто поверил в него. Рассказывал, что Сатору был тем, кто подарил ему крышу над головой, кто подарил ему семью, кто терпел все его загоны, кто заботился о нем – да, иногда кривовато, неуклюже, да, так, что в процессе этого они оба учились быть родителем и ребенком, да, так, что иногда непонятно становилось, кто из них родитель, а кто ребенок… и все же заботился, подарил ощущение тепла, уюта и дома, который связан совсем не с местом. С человеком. Может, Сатору иногда бывает нелепым дураком и большим ребенком – но важнее него в жизни Мегуми никого нет. Все это он рассказывал Сукуна так открыто, как, не склонный к откровенности и разговорам о себе, почти никому раньше не говорил – ну, самого своего приемного отца. А теперь, глядя на то, как Сатору с детским восторгом пьет свой свежезаваренный соленый кофе – Мегуми понимает, какой посыл вкладывается в этот жест изначально, когда кофе был идеальным. Сукуна понял его. Сукуна по-настоящему услышал. Так что Мегуми благодарно и тепло улыбается в пространство, адресуя эту улыбку одному конкретному призраку. Но также он понимает, и какой посыл вложил Сатору для них обоих в свой, на первый взгляд, идиотский и бессмысленный жест – не нужно Сукуне теперь превращаться в хорошего-дружелюбного-полтергейста по отношению к нему, если тот сам хочет быть засранцем. Его и так здесь принимают. Не только Мегуми. Сам Сатору тоже, вот таким засранистым, какой есть – как минимум ради, собственно, Мегуми, который с ним подружился. Потому что вот такой вот родитель у него.

***

Немного бестолковый. Но самый лучший.

***

Проблема в том, что у их все сильнее крепнущей дружбы постепенно проявляются и свои… недостатки. Хотя нет, это не совсем недостатки. Скорее, закономерная болезненная отдача по ребрам. Просто постепенно Мегуми острее и острее осознает отдающие горечью аспекты того, в какой ситуации они очутились. Вроде, казалось бы – Сукуна ведь прямо здесь, в одной с ним комнате, может быть, даже на расстоянии вытянутой руки. Но его невозможно увидеть, невозможно услышать, невозможно к нему прикоснуться – никогда не будет возможно. Если поначалу об этом думалось исключительно в ключе того, как несправедливо по отношению к Сукуне в таком призрачном существовании оказаться – то теперь появляется ощущение несправедливости по отношению к ним обоим. Да, Мегуми понимает, что это глупо, эгоистично, может быть, даже немного по-мудацки. Но все равно не может не думать все чаще о том, что у него, по сути, ничего нет. Нет фотографии Сукуны, нет записи его голоса на телефоне, нет каких-нибудь видео с ним, нет даже их гребаной переписки, которую можно было бы перечитать – ничего, черт возьми, нет. Нет ничего, к чему можно было бы потянуться, если вдруг начнет по нему тосковать. Нет ничего, чем получилось бы тоску по нему немного приглушить. Нет. Ничего. Это несправедливо, конечно – потому что очевидно, что Сукуне, который в таком призрачном существовании застрял, намного, намного хуже, и ему уж точно не до идиотских переживаний Мегуми. Потому что он ничего не говорит, пытается никак не выказывать, будто что-то вообще так. А вдруг еще и случайно прозвучит не просто по-мудацки и эгоистично, но еще и так, будто винит в чем-либо Сукуну? Что уж точно не так. Тот ведь не выбирал в такой ситуации оказаться, не выбирал умереть… ведь не выбирал же, а? В горле на секунду появляется горечь, а кости трещат под давлением навалившегося ужаса, стоит только подумать, что он мог сам… Но нет. Нет. Не похож Сукуна на того человека, кто выбрал бы добровольно такой путь – он, скорее, тот, кто до самого последнего будет скалиться и выгрызать себе право на жизнь, но откажется сдаваться и уступать какой-то там гребаной смерти. От этих мыслей дышать становится немного легче – но лишь немного, потому что это все еще не отменяет его смерти. Значит, у Мегуми никогда не будет шанса по-настоящему с Сукуной познакомиться – все, что ему остается, это лишь надписи на стеклах, зеркалах, стенах и столешницах, которые исчезают, исчезают, исчезают, все явственнее оседая болью где-то в районе подреберья. Но проблема в том, что, как бы он ни притворялся, будто в порядке и ничего не происходит – очевидно, следствием их общения является также и тот факт, что Сукуна все лучше его узнает. А потому учится распознавать признаки того, что ни черта не в порядке. Так что Мегуми совсем не удивлен – разочарован в самом себе и своей технике рожи-кирпича, но не удивлен, – когда наконец видит проявляющее на стекле осторожное… …что-то случилось? Пока он застывает, на надпись глядя, и пытается при думать, что на это ответить, не солгав – потому что, раз уж Сукуна и так догадался, что не все в порядке, то это наверняка будет слишком очевидно; но и не сказав правду – потому что это глупо, эгоистично, и в принципе не вариант. Надпись уже исчезает, а на ее месте появляется новая… …я сделал что-то не так? …чем-то тебя обидел? …скажи, если да. …знаю, что иногда могу вести себя, как мудак, и сам этого не замечать. …но я все исправлю, хотя бы попытаюсь, обещаю, клянусь, просто не знаю, что именно нужно исправлять. …так что скажи мне. …пожалуйста. Ох. Кажется, Мегуми так сильно пытался не перевалить свои глупые переживания на Сукуну и не прозвучать случайно обвиняющим, что по итогу все равно заставил его чувствовать себя незаслуженно виноватым. Вот же бля! – Нет. Ты не ни в чем не виноват. Правда, Сукуна, – спешит тут же прояснить Мегуми. – Это просто… – но обрывает сам себя, поджимая губы не зная, как продолжить это идиотское просто. Ну что – просто? …просто мне тоскливо от того, что я не могу тебя ни увидеть, ни услышать? …просто очень грустно то, что у меня нет никаких вещественных напоминаний о тебе? …просто я все сильнее к тебе привязываюсь – и это страшно, очень страшно, потому что ну какая вообще может существовать дружба между человеком и призраком, куда это приведет? …просто ты – здесь, а я даже не могу никак этого понять, пока ты сам не дашь о себе знать? …просто, может быть, ты всего лишь фантом, иллюзия, может быть, я вовсе схожу с ума, а Сатору просто мне подыгрывает, чтобы я полностью не свихнулся? Ладно, нет, последнее – это уж совсем какая-то теория заговора, если Мегуми и действительно свихнулся, то уж скорее лежит сейчас где-то в палате с мягкими стенами и бредит, разговаривая с воздухом… хотя так-то он и без всяких мягких стен с воздухом разговаривает, ха. Но ничего из этого озвучивать, конечно, не вариант. Дело ведь совсем не в том, что Мегуми не верит в существование Сукуны или жалеет об их дружбе – совсем нет, даже близко, а именно так оно, по ощущениям, прозвучит, если что-либо из своих мыслей вслух сказать. Просто… Просто так хотелось бы заполучить что-то реальное, что-то, напоминающее о об одном большом-злом-кровожадном-призраке, когда, например, он оказывается за пределами этого дома. Ведь тогда даже написать Сукуне нет возможности, черт! То есть, написать-то можно, конечно – а вот ответа можно не ждать. Понимая, что, если так и продолжит молчать – то этим, вероятно, заставит беспокоится лишь сильнее, Мегуми колеблется еще пару мгновений, а затем наконец тихо говорит. – Просто я подумал тут… Ты же можешь поднимать вещи, писать на стеклах. А смог бы, например, удержать карандаш или ручку? – издалека начинает Мегуми, пытаясь озвучить глупую, уже какое-то время витавшую у него в голове идею как можно небрежнее. Пытаясь не слишком на это надеяться. А вдруг не получится? Или Сукуна посчитает это слишком глупым и отмахнется? Потому что оно, ну, и есть глупо. …ну… …наверное, смог бы. …удержать-то точно сумею. …а вот писать не знаю, надо попробовать. …или тебе не нужно, чтобы я писал? но зачем тогда? Все-таки, Сукуна достаточно умен – сходу распознал, зачем вообще кому-то может понадобиться держать карандаш или ручку. Кажется, и дальше притворяться, будто в этом нет ничего такого, уже не получится – придется все же хотя бы что-то честно объяснить. Так что Мегуми глубоко вдыхает и медленно выдыхает, а затем наконец, откинувшись на кровати, где до этого сидел, впивается взглядом в потолок и тихо говорит: – Это глупо, ладно? Можешь назвать меня придурком, если захочешь – потому что я и есть придурок. Но просто… у меня нет ничего, напоминающего о тебе. Совсем ничего, понимаешь? Даже твои слова – и те быстро исчезают со стекол, зеркал, стен и столешниц, а по итогу не остается ничего. Но если бы эти слова сохранялись на бумаге – так у меня наконец хоть что-то появилось бы. Вот. Теперь точно можешь назвать меня придурком и посмеяться. Я все равно не услышу, как ты надо мной ржешь, – фыркает он напоследок, пытаясь разбавить слишком серьезную глупость своих слов неловкой шуткой – но уровень неловкости зашкаливает, а голос звучит слишком ломко и сипло для шутки. Не просто глупый придурок – но еще и жалкий придурок. Докатился. Пока Мегуми замирает в ожидании реакции – ничего не происходит секунду, вторую, но затем одно отделение его стола вдруг открывается, закрывается, привлекая к себе внимание, вынуждая вновь сесть на кровати и удивленно моргнуть. Открывается второе – на этот раз, кажется, успешнее, потому что из него вылетают ручка и блокнот, подлетают к нему ближе, замирают рядом. Сердце глупо подсказывает и застревает в горле, пока Мегуми замечает, как на бумаге начинают проступать чернила – под таким углом и с такого расстояния он не может разобрать написанное, но, очевидно, Сукуна все-таки что-то пишет. Наконец, блокнот поворачивается к нему. …ничего не глупо. …и смеяться я не собираюсь. …но придурком все-таки назову, потому что ты и есть придурок, если решил, что я буду смеяться. Уголки губ дергаются, сердце выпрыгивает из горла – обратно в грудную клетку, чтобы там колотиться о ребра. Но Мегуми не успевает собраться со словами, когда блокнот опять отворачивается от него и проходит какое-то время прежде, чем Сукуна опять показывает написанное. …извини. …так получается медленнее и кривее, но я напрактикуюсь. …даже не думал, что тебе такое может быть важно, но это точно для меня не проблема. Только теперь Мегуми замечает, что, да, так знакомый почерк и впрямь выглядит чуть кривее привычного – но не то чтобы ему не плевать, это даже до странного очаровательно, потому что ощущается, сколько усилий Сукуна к этому прилагает. Протянув вперед руку, он осторожно перехватывает блокнот в воздухе, подносит ближе к лицу. Проводит пальцами по написанному – и ощущает, как уголки губ приподнимаются выше, формируя полноценную улыбку, а под кожей приятно растекается тепло. Вот оно. Что-то вещественное. Что-то, что Мегуми может увидеть, к чему может прикоснуться, что может перечитать – к чему может потянуться в те моменты, когда находится за пределами этого дома и начинает скучать по одному большому-злому-кровожадному призраку. – Спасибо, – хрипло выдыхает Мегуми, глядя на строки перед собой. Когда вновь поднимается ручка и начинает выводить на бумаге новые надписи – для этого Сукуна не забирает блокнот, умудряясь писать вот так, хотя получается у него еще менее и кривее. Улыбка вздрагивает, едва не превращаясь в смех, стоит представить себе, как он для этого вытягивает свою призрачную руку и корячится весь, чтобы вот так писать. Но затем в голову приходит мысль – это значит, что они сейчас совсем-совсем близко, и сердце почем-то глупо, бессмысленно подпрыгивает… К счастью, от этого быстро отвлекают строки на бумаге. …не за что благодарить. …надо было сразу сказать. …нахрена вообще молчал, а? – Потому что придурок, – легко отвечает Мегуми, ухмыльнувшись – ему вдруг становится дышать куда легче, чем в последние несколько дней, когда идиотские мысли все сильнее ощущались давлением и тяжестью. Посерьезнев, он продолжает тихо и искренне: – Но это правда важно для меня, Сукуна. Так что еще раз – спасибо. …ты такой… Надпись, только начавшись – тут же обрывается, и когда спустя несколько секунд Сукуна так и не продолжает писать, Мегуми вздергивает брови и, не удержавшись, все-таки интересуется: – Такой – это какой? …да так. …забудь. …неважно. Брови сами собой приподнимаются выше, и почему-то появляется отчетливое ощущение, что один большой-злой-кровожадный-признак опять смущен. Но, так уж и быть, Мегуми решает его в этом не уличать. Пока что. Вместо этого он поднимается, достает из стола еще одну ручку, возвращается обратно на кровать и садится, подминая под себя ноги и укладывая перед собой блокнот; отчетливо представляя себе, как Сукуна усаживается напротив в такой же позе. – Я тут понял, что мы можем не только переписываться. Ты когда-нибудь играл в крестики-нолики?

***

Не играл. И каким-то образом умудряется каждый раз проигрывать, после чего много ворчит. Это злобный-кровожадный призрак-то. Уморительно. – Если ты пытаешься больше походить на дряхлого ворчливого столетнего старика – то у тебя отлично получается, – не может удержаться от подъебки Мегуми, ехидно ухмыляясь. На что Сукуна… конечно же, ворчит еще больше.

***

У-мо-ри-тель-но.

***

Конечно же, надписи на стеклах-зеркалах-стенах-столешницах-и-всех-попающихся-под-одну-призрачную-руку-поверхностях не исчезают полностью – к огромному облегчению Мегуми, который точно не хотел этого лишиться и определенно по этому бы скучал. Просто теперь к этому также прибавляется и переписка в блокноте, который заполняется стремительно быстро. Иногда это односторонняя переписка, если Мегуми отвечает вслух, а иногда и двусторонняя, иногда они играют во что-нибудь вроде тех же крестиков-ноликов, а Сукуна даже демонстрирует свои навыки в умении рисовать какие-то бессмысленные загогулины. Очень кривые, но невероятно очаровательные навыки. Это глупо – но Мегуми и впрямь принимается везде с собой таскать этот блокнот и иногда перечитывает то, что в нем написано. Когда же они в рекордные сроки умудряются исписать его весь – то покупает сразу несколько новых. Чтобы с запасом, да.

***

А затем Сукуна наконец впервые рассказывает что-то о себе и своем прошлом. Это случается совсем неожиданно, когда Мегуми сидит на диване в гостиной, одновременно разговаривая с ним, делая домашнее задание, ужиная и получая ехидные комментарии о том, что, если он так подавится, сдохнет и тоже станет призраком, то Сукуна его с того света изживет. Просто из принципа. Потом их добродушно-сварливый диалог вдруг плавно приходит к тому, что Мегуми упоминает – он подумывал о том, чтобы однажды сделать себе татуировку. – Я даже разговаривал об этом с Сатору. Он не только не против – но теперь тоже загорелся этой идеей и обдумывает, чего бы такого себе набить, – рассеянно фыркнув, рассказывает Мегуми, вспоминая, каким воодушевлением тот тогда загорелся – ну просто гиперактивный лабрадор, который увидел новую игрушку и у него тут же включился режим хочу. …ну просто батя года, – привлекает его внимание надпись на запотевшем окне напротив. …а парные татушки он вам сделать не предлагал? – Эту идею я тут же пресек, – коротко смеется Мегуми. – На самом деле, я бы и завтра пошел себе что-нибудь набить – но что попало я не хочу, а чтобы придумать что-то действительно хорошее нужно время. Поэтому никуда не спешу, – объясняет он. На этом, как ему кажется, тема должна исчерпать… Вот только, как ни странно – нет. Потому что следом на стекле вдруг появляется. …вообще-то, у меня были татуировки. …ну, технически, они все еще должны быть. А прочитавший это Мегуми замирает. Моментально забывает и об ужине, и о домашнем задании. Переосмысляет полученную только что информацию – и выдыхает короткое, немного пораженное: – Оу. …заинтересовал? Пусть это всего лишь короткое слово на стекле – но он все равно ощущает исходящее от этого ехидство и почти может увидеть самодовольный оскал, с которым Сукуна писал. Так что, не особенно понимая, почему вообще информацией о татуировках немного оглушило – Мегуми коротко откашливается, напяливает на лицо рожу-кирпич и собирается сказать, просто из засранистости и упрямства, что вот вообще нет, ни капли… Но ловит себя на том, что невозмутимо бросает: – Немного. Наверняка этот большой-злой-кровожадный-призрак сейчас над ним громко ржет. А ведь даже нельзя сказать, что у него нет для этого причин – потому что Мегуми ведет себя немного по-дурацки… но ничего не может с этим поделать. Потому что – татуировки. У Сукуны. А еще это, кроме возраста, имени и, собственно, засранистого характера – первая существенная информация, которую удается о нем узнать. …ладно. …раз ты настолько умоляешь рассказать – то так уж и быть. – Не припоминаю за собой мольбы, – сухо отвечает Мегуми, потому что может ему, конечно, и немного любопытно, совсем чуть-чуть – но такую клевету он точно терпеть не будет! …ну вот. …больше ста лет мне – а проблемы с памятью у тебя. Уголки губ вздрагивают – но Мегуми отказывается смеяться или выдать даже намек на улыбку, нет уж, не дождется от этого этот… добродушный полтергейст, которому даже напинать нельзя, потому что тот, видите ли, бестелесный. Не то чтобы он стал бы всерьез напинывать, конечно. Но было бы приятно знать, что может! – Вот именно. Сто лет здесь тебе – так что и проблемы с памятью куда вероятнее у тебя. Существуют ли какие-нибудь врачи для призраков? Потому что тебе явно нужно показаться одному. Ах, старость, такое тяжкое бремя… – вздыхает Мегуми с преувеличенностью тяжестью. …засранец. – Ну кто бы говорил. …ты вообще собираешься читать про татуировки или нет? – А ты собираешься рассказывать или выебываться? Потому что, если второе – то я, пожалуй, пас, – небрежно отмахивается Мегуми, демонстративно возвращаясь к своему домашнего заданию. …ну ладно, бля! Сдается наконец Сукуна, и из горла в ответ на это вырывается короткое, совсем чуть-чуть торжествующее хмыканье – вот так бы сразу! Подняв голову, Мегуми вздергивает брови, глядя невпечатленно и равнодушно, жалея о том, что, увы, на самом деле не знает, куда нужно смотреть – из-за чего эффект, вероятно, смазывается. …да толком и нечего рассказывать, если честно. …не знаю даже, зачем выебывался. …ну, да, были. …или есть? …у меня татуировки. …дохрена, если честно. …даже на лице. – На лице? – вот теперь брови Мегуми приподнимаются уже удивленно и совсем чуть-чуть впечатленно, может, даже недоверчиво, не потому что ставит под сомнения слова Сукуны – просто такого он точно не ожидал. …ага. …ну, ты уже должен был понять, что я чутка ебнутый. …или не чутка. Когда уголки губ опять дергаются – на этот раз Мегуми не останавливает движение, позволяя себе коротко улыбнуться. Но потом его мозг принимается усиленно обдумывать эту концепцию – Сукуна и татуировки, – и… Ох. Вообще-то, как ни странно – но хоть идея татуировок на лице и звучит неожиданно, но в его случае очень даже вписывается в образ. То есть, Мегуми осознает, что представлять себе внешность человека по его характеру – так себе идея. На самом деле, ему плевать, как Сукуна выглядит – он мог бы оказаться абсолютно каким угодно: хоть высоким, хоть низким; хоть худым, хоть полным; хоть со шрамами, или лысым, или что-либо еще в том же духе. Это просто был бы Сукуна – а Мегуми уже невероятно рад был бы возможности его увидеть, лично с ним пообщаться, пожать его руку, ощутить крепкость хватки и тепло кожи под пальцами, доказывающих то, что он жив. Жив. Жив. Но все-таки… Хочет он или нет – а в голове все равно сам собой складывает образ на основании всего, что он об этом большом-злом-кровожадном-призраке знает. Этот образ включает в себя и татуировки на лице, и ехидный оскал, и опасную, угрожающую ауру, и хищный блеск в отдающих алым, хитрых, умных, расчетливых глазах. А еще – что-то по-звериному грациозное, мощное. Перекатывающиеся бугры точеных, аккуратных мышц: не до абсурдного выпирающих, но говорящих все, что нужно; увитых нитями татуировок, тянущихся от лица и ниже, ниже, по острым скулам, по ярко выраженной линии подбородка, по крепкой, жилистой шее, по широким, сильным плечами, и под ворот рубашки, к впечатляющим бицепсам, к твердым линиям пресса, к… …Мегуми часто моргает несколько раз, вырываясь из мыслей. Чего это так унесло, а? – Было бы любопытно это увидеть, – будто со стороны слышит он собственный неожиданно сиплый голос, звучащий отчего-то на несколько интонаций ниже обычного. Собственные же словах служат ему, как мощный хук по лицу, приводя в себя. Заставляя полностью очнуться: да, ментальным хуком, может, и прилетело по лицу – а болью отдает в диафрагме, в ребрах, потому что на самом деле Мегуми никогда, никогда, никогда не увидит. Никогда ему не представится возможности увидеть глаза Сукуны и узнать, действительно ли они сверкают опасным и умным алым блеском; не представится возможности увидеть губы Сукуны и узнать, действительно их оскал такой угрожающий, хищный и едкий; не представится возможности увидеть татуировки Сукуны и узнать, как далеко от лица они тянутся, тянутся, тянутся. Никогда. Да, Мегуми абсолютно плевать, как он выглядит, это чистая правда – но все равно не выходит отделаться от мысли, что внешность Сукуны должна быть столь же впечатляющей и врезающейся в память, как и его многогранная, неординарная личность. Тот, от кого веет опасностью и к кому тянет, как к раскрывающей свои объятия бездне – но кто в то же время пишет безграмотные забавно-угрожающие надписи малиновым джемом. Но – проверить свои догадки не удастся никогда. Никогда. От этого – больно. …хэй, Мегуми. …что-то не так? Внимание привлекаются надписи на стекле – и Мегуми шумно, с силой выдыхает, понимая, что что-то его совсем по швам распотрошило и, судя по всему, это отчетливо отразилось на его лице, так что надо взять себя, черт возьми, в руки. Пытаясь переключиться на что-нибудь, он прокручивает в голове недавние слова Сукуны – и цепляется за первое, что мысленно попадается. – А почему ты сказал, что сам не знаешь, есть ли у тебя татуировки? Хотя Мегуми спрашивает это бездумно, просто, чтобы отвлечься – но когда сам слышит, что сейчас сказал, то понимает, что вопрос-то дельный. …ну, потому что я вижу себя так же хорошо, как и ты меня. …то есть, никак. …это даже забавно. …вот поднимаю я что-нибудь рукой – а руки-то нихрена и нет. – Ох, – выдыхает сипло Мегуми – эта информация совершенно не помогает, на самом деле, делая все только тоскливее, только подчеркивая несправедливость по отношению к Сукуне, потому что забавного нет на самом деле ни черта. Кажется, ему опять не удается удержать невозмутимое выражение лица – ну что с ним такое, а?! – потому что следом спешно появляется. …но это не так уж плохо. …свою рожу я уже почти и не помню, но та наверняка была стремной. …хотя я в свое время считал себя просто охренительным, что совершенно не удивительно, потому что я и есть охренительный. Если целью Сукуны было заставить его улыбнуться – то, что ж, это срабатывает. Уголки губ Мегуми и впрямь приподнимаются, пусть и явно совсем криво, а боль и тоска внутри не то, что не уходят, а даже не уменьшаются. Но разговор явно нужно уводить в другую сторону, потому что техника рожи-кирпичом его определенно предает. – Ну, раз ты такой эксперт по части татуировок – может быть, я посоветуюсь с тобой прежде, чем что-либо набивать, – принимается рассуждать Мегуми, пытаясь вновь вернуть себе невозмутимый и невпечатленный вид – но, поморщившись, он добавляет, засранистости ради и возвращения себе равновесия для: – Хотя я все еще не знаю, что именно ты там себе набивал, так что к советам твоим точно буду относиться с опаской. …эй! …я бы попросил! …может, рожа у меня и стремная, спустя сто лет хуй знает уже – но вот татуировки точно зашибезные, в этом можешь не сомневаться! …так что такие слова просто оскорбительны! – О? Оскорбительны? Отлично, так и планировалось, – на этот раз ухмылка Мегуми уже выходит куда более искренней, пусть и в своем ехидстве. А их разговор вновь возвращается к перебранкам, так что можно наконец выдохнуть.

***

…правда, мысли о татуировках Сукуны в голове все равно надежно в голове застревают. Да чтоб его, а!

***

Но проблема в том, что теперь, когда он сам рассказал о себе что-то, кроме самого основного, вроде имени и возраста – такое, увы, немного срывает до сих пор не задавшему личных вопросов Мегуми тормоза, хотя понимание этого приходит слишком поздно. В тот момент, когда он уже совершает ошибку. Просто татуировки – это не единственное, за что цепляется сознание. Слова Сукуны о том, что даже он сам не может себя видеть – тоже неприятно царапают, повторяются в голове заевшей пластинкой, мешаясь с информацией о том, что ему было всего лишь двадцать три, когда он умер, но при этом целых сто лет он просуществовал, как призрак, один в этом доме. Это же неправильно. Несправедливо. Очевидно, что Сукуна заслуживает большего и лучшего, чем застрять здесь вот так, полусуществуя. Тогда мысли Мегуми скользят дальше, выстраиваются логической цепочкой, в которой наконец мелькает закономерный вопрос – а почему, собственно, он застрял? Почему не может из этого дома выбраться? Почему… не пошел дальше еще тогда, сто лет назад? Почему не пошел дальше позже? Или это все-таки было не его выбором и работает как-то иначе? Есть и эгоистичная часть, которая рада, что ни в какое дальше Сукуна не пошел – потому что иначе они бы не познакомились. Но Мегуми с презрением морщится и затыкает эту часть. Ведь до их знакомства было целых сто гребаных лет, когда он оставался один – да и после того, как они встретились… стоило ли это для Сукуны того, чтобы так долго в качестве призрака здесь провести? Ну, это вряд ли. Так что Мегуми просто не может удержаться. Кажется, его подсознание решило, что, раз уж Сукуна первым об этом, пусть и несколько косвенно упомянул – то теперь можно попытаться задать вопросы. То теперь можно все же заговорить о прошлом Сукуны. То теперь все же можно спросить осторожно, почему Сукуна оказался привязан к этому месту, может ли он, Мегуми, что-то для него сделать, как-то ему… Помочь. – У признаков же бывают незавершенные дела, верно? – мягко интересуется он, вспоминая все, что вообще знает о призраках – хотя это, конечно, всего лишь выдумки, и кто знает, имеют ли хоть какие-то из них отношение к реальности. Если совсем честно – то ему не особенно-то и хочется помогать. Не хочется, чтобы Сукуна куда-либо исчезал, уходил в какое-то там дальше. Не хочется лишаться его едких шуток, его поддразниваний, его приветственных надписей на столешнице по утрам; вида того, как все пополняется стопка исписанных ими блокнотов; его мысленного образа, который мозг Мегуми продолжает пополнять вариантами того, как могут выглядеть его самодовольные ухмылки или хитрые взгляды, как может звучать его насмешливый голос, как много его кожи забито татуировками. Но это – эгоистично и неправильно. Неправильно. Неправильно. Поэтому он заталкивает свое эгоистичное поглубже, рычит на него, чтобы помалкивало, а сам все-таки принимается задавать вопросы. …и очень быстро понимает, что зря это сделал. Что, даже если Сукуна выдал такой небольшой факт о себе, как какие-то там гребаные татуировки – то это еще не значило, будто у Мегуми есть право теперь влезать, куда не просили, и задавать какие-то там долбаные вопросы. Он совершил ошибку. А теперь за нее, кажется, придется расплатиться. Потому что Сукуна не отвечает – вернее, отвечает, но не словами. Потому атмосфера моментально меняется. Потому что сам воздух, кажется, чем-то наливается, напитывается. Потому что внутренности Мегуми вдруг скручиваются – тоской, болью, одиночеством. Потому что вдруг становится холодно – холод пропитывает каждую клетку тела, добирается до костей, сковывает внутренности. А когда Мегуми замечает, как по зеркалу ползет ледяной узор, напоминающий зимнюю вязь на стекле – он осознает, что этот холод совсем не внутренний и не иллюзорный; что это не чувство вины за попытку влезть не в свое дело и не выражение боли за Сукуну. Нет, этот холод вполне буквальный. О. О-о-о. Когда холод, кажется, начинает затягивается удавкой на глотке – Мегуми не выдерживает и вздрагивает, а из его рта вызывается облачко пара. Обратный эффект – мгновенный. Холод тут же, моментально отступает, еще быстрее, чем накрыл колпаком, а Мегуми укутывает в тепло, как в плед с подогревом, и он тихо-тихо, с облегчением выдыхает, пытаясь не ежиться – больше никакого пара изо рта. Все длилось какие-то считанные секунды – даже если ощущение, будто гораздо дольше, – поэтому отогреться получается быстро и без проблем. Но было… Впечатляюще. Хорошо, что Сатору нет дома – мелькает в голове мысль. Может, конечно, холод не распространился дальше по дому, но все-таки. …прости, – проявляется надпись на зеркале, где ледяная вязь вновь сменилась простым конденсатом. Тут же, следом – какое-то лихорадочное, спешное… …мне очень жаль. …прости меня. …прости. Но Мегуми на самом деле не нужны никакие извинения, он не злится – очевидно, сейчас слова Сукуны только подтверждают, что это была просто случайность, может, что-то защитное, инстинктивная реакция на глупые, неуместные вопросы, а вовсе не осознанное желание превратить в замороженную статую. В чем, вообще-то, и так не было никаких сомнений – зато теперь можно убедиться окончательно. Так что – все в порядке. Еще он вспоминает то ощущение тоски, боли и одиночества, которые сопровождали холод, но определенно принадлежали не ему самому – и ощущает ответную боль, теперь уже только собственную; боль за Сукуну. А также – вину. За что, что со своими идиотскими вопросами полез и такое спровоцировал – целиком и полностью сам виноват, в общем-то. Поэтому в ответ Мегуми качает головой и говорит искренне: – Нет, это ты прости. Я не должен был спрашивать. У меня нет такого права. На какое-то время повисает тишина, полная бездействия, где никаких надписей не появляется ни на зеркале, ни на стенах, и на окнах, ни в блокноте – и чем дольше это длится, тем отчетливее и ощутимее становится тревога внутри Мегуми. Сейчас он все испортил? Теперь Сукуна злится? Захочет ли он, чтобы они с Сатору с этого момент ушли? Можно ли все еще как-то исправить?.. А ведь Мегуми действительно нравилась их с Сукуной новообретенная дружба и совсем не хотелось бы ее терять – ощутимо больно, тошнотворно-удушливо при мысли о том, чтобы потерять. И неважно, что это дружба с призраком. Но если он действительно захочет, чтобы они ушли… Если длинный язык Мегуми действительно сегодня все разрушил… Конечно, ему совсем не нравится эта мысль – но они уйдут, если Сукуна правда захочет; все-таки, это его дом – единственный дом, который у него есть и может быть. С таким решением Сатору не станет спорить, не станет сопротивляться, даже не станет лишних вопросов задавать, если поймет, что Мегуми действительного этого хочет. Но все же… …ты бы хотел, чтобы я исчез? Наконец все-таки проявляется новая надпись на запотевшем стекле, и Мегуми удивленно моргает, вчитываясь раз и другой, надеясь, что откроется какой-то новый, неочевидный смысл – но нет, смысл у этих слов, кажется, может быть только один, и от осознания этого его собственные тревожные мысли ненадолго отступают. – Конечно же, нет, – уверенно, без сомнений отвечает Мегуми – вот это он может сказать точно. Но, думая, что задолжал Сукуне объяснение – все-таки мягче добавляет: – Я просто подумал… Если бы мог теперь тебе помочь… Получается уже куда менее уверенно, комкано, неуклюже – и Мегуми боится, как бы опять все не испортить, вновь заговорив на эту тему. Да и как продолжить тоже не знает – все-таки, искренне сказать, что хотел помочь, он не может, просто это казалось правильным и лучшим для Сукуны, даже если не для самого себя. Но вак это объяснить и стоит ли объяснять? Или в результате все только хуже станет? Так что по итогу Мегуми лишь неловко замолкает. Проходит минута. Другая. Конденсат исчезает с зеркала, и он видит собственное хмурое, беспокойное и виноватое отражение. Больше Сукуна так ничего и не отвечает. Вздохнув, Мегуми отворачивается от зеркала.

***

А следующие несколько дней Сукуна ведет себя необычайно тихо. Так тихо, как не вел ни разу с того дня, когда они в этом доме поселились – и тут же начались всякие ночные скрипы половицы. Но теперь – никаких скрипов. Никакого шума труб. Никакого воя на чердаке, который до сих пор остается закрытым и где они все еще не побывали. Он так и не требует, чтобы Мегуми и Сатору убрались – в принципе не заговаривает с Мегуми. На столешнице по утрам все еще обнаруживаются свежезаваренные какао и даже нормальный кофе, но на этом, в общем-то, все. Даже приветственная надпись к ним не прилагается. От вида чистой столешницы почему-то становится невыносимо тоскливо. Помимо этих двух кружек по утрам – Сукуна не подает больше никаких признаков того, что в этом доме кроме Мегуми и Сатору обитает кто-то еще, и тревога внутри все нарастает, и нарастает, и нарастает, щерится, скалится, комом увеличивается до страха. Если бы не кружки по утрам – он бы, наверное, начал бояться, что Сукуна вовсе мог исчезнуть. Какое уж там помочь ему пойти дальше, если уже сейчас без него так невыносимо! Видимо, Мегуми все-таки эгоист и мудак. Неисправимый. По итогу спустя пару суток даже Сатору хмыкает: – В этом доме еще никогда не было так спокойно, даже соль с сахаром никто местами не меняет. Неуютно прям. Хотя он говорит это шутливо – Мегуми знает его достаточно хорошо, чтобы разобрать легкое беспокойство. Когда они пересекаются взглядами – во внимательных глазах Сатору сначала загорается вопрос, но ему хватает всего нескольких секунд, чтобы тот сменился на грустное понимание, и он, не задавая никаких вопросов, просто распахивает объятия, предоставляя выбор. Вообще-то, Мегуми не особенно тактильный и не большой фанат объятий – но есть в его жизни люди-исключения из этого правила, хотя таких было всего двое, и ситуации-исключения. Так уж вышло, что сейчас совпало и то, и другое. Поэтому он, с силой выдохнув – подается вперед, в эти объятия, и сам обнимает в ответ. Может, Сатору немного идиот, немного бестолковый – но еще он самый лучший родитель в мире, и объятия у него тоже самые лучше, уютные и безопасные. В них Мегуми становится чуть легче дышать, а тоска, вина и боль внутри чуть-чуть отступают – но лишь чуть-чуть и он знает, что они навалятся снова, еще сильнее прежнего, как только этих объятий лишиться. – Ты же знаешь, что я всегда здесь, если захочешь поговорить? – осторожно говорит Сатору. На что Мегуми обнимает его крепче и лишь неразборчиво ворчит в ответ – да, он знает, а еще благодарен, что это всего лишь предложение, а не требование что-либо рассказывать. Потому что рассказывать не готов.

***

Сам толком не понимает, ни что происходит, ни почему настолько расклеился из-за того, что один большой-злой-кровожадный-невероятно-глупый-призрак куда-то делся и теперь его игнорирует, почти никак свое присутствие не выказывая. Лишь гребаными кружками по утрам.

***

В конце концов, к третьему дню Мегуми наконец все-таки не выдерживает. Он думал – может быть, Сукуне нужно время, может быть, тот хочет остыть и успокоиться, чтобы больше не повторилось случившегося недавно, может быть, он пережидает свою злость за идиотские вопросы, может быть, нужно просто оставить его в покое, заткнуться и не генерировать новые, еще более идиотские долбаные вопросы, вроде а-я-что-случилось-а-хочешь-об-этом-поговорить, и не делать все еще хуже этим. Но прошло три гребаных дня – а по итогу он так и не потребовал, чтобы они отсюда убрались, вот только при этом и сам практически исчез. Это же нелогично, да? Если уж Сукуна все еще злится – то пусть лучше выскажет все! Ну, напишет… Смысл понятен. Или просто заморозит Мегуми, в сосульку превратит, выражая этим свое отношение – что угодно, только пусть перестанет игнорировать. Пусть вернется. То есть… так-то он, конечно, все еще должен быть здесь – но пусть вернется, пусть опять станет едким, невыносимым засранцем, оставляющим безграмотные угрозы малиновым джемом на зеркалах и ломающим электрические чайники. Да, Мегуми готов пожертвовать ради этого столько чайников, сколько нужно – лишь бы один большой-злой-кровожадный-призрак хоть как-то вновь выказал тот факт, что все еще здесь, чтоб его! Так что на третий день, стоя перед окном в своей комнате, он глубоко вдыхает. Медленно выдыхает. Ощущая, как тревожно сжимается ком мышц в грудной клетке, Мегуми понимает, что так все-таки не может продолжаться и нужно хотя бы попытаться что-то сделать, как-то все исправить – поэтому осторожно тихо говорит: – Мне очень жаль, если я обидел тебя, Сукуна. Я совсем этого не хотел. Но я все-таки виноват перед тобой, у меня нет никакого права лезть не в свое дело и задавать тебе какие-либо вопросы. Этого больше не повторится. Я обещаю. Если злишься – лучше выскажись, как умеешь, малиновым джемом на зеркалах или что-то вроде того. Можешь заморозить опять, если хочешь. Только перестань уже игнорировать. На самом деле, Мегуми почти не ждет, что получит какой-либо ответ. На последних словах, пусть изначально они и подразумевались наполовину шуткой – на самом деле собственный голос начинает звучать совсем уж сипло и убито, а от шутки не остается ничего, потому что правда ведь лучше пусть заморозит, только опять хоть как-то выкажет свое присутствие. Это так странно, он ведь даже никогда Сукуну не видел – и не увидит. Никогда не поговорит с ним лично, никогда не пожмет ему руку, никогда не обнимет его. Да и вообще скучать по призраку – дикость какая-то. Но… Так уж вышло, что Мегуми действительно скучает. Скучает по колкостям, по перепалкам, по разговорам, по глупым мелочам, вроде влетающей ему в руку расчески, стоит только к ней потянуться, скучает по приветственным надписям на стенах-столешницах-зеркалах-стеклах, скучает по мелким пакостям для Сатору, которые тому не так уж и тайно – вот вообще не тайно – нравятся, скучает по виду трясущегося чайника, что выражает призрачный смех, скучает… Да по всему скучает. Всего лишь три дня прошло – а он уже истосковался по этому глупому, дурацкому призраку. Но не знает, как все исправить – как вообще исправить что-либо перед тем, кого ты не можешь увидеть? С кем не можешь лично поговорить? Кому не можешь заглянуть ему в глаза и без слов понять, действительно ли обижен, или зол, или ему просто вдруг стало… все равно, безразлично, плевать? От вероятности последнего как-то больнее всего. Злость или обиду все же есть шанс исправить, извиниться, загладить вину – но как исправить равнодушие? Что, если на самом деле именно поэтому Сукуна и перестал почти как-либо проявлять себя, кроме двух дурацких кружек по утрам – ему просто теперь нет до них дела, нет дела до Мегуми? Ну, вроде как, пусть живут себе – главное, чтобы к нему не лезли? А какао и кофе – это так, дань привычке? Но – нет, – одергивает себя Мегуми. Это звучит как-то нелогично – по призрачным меркам в том числе; даже тем более нелогично по призрачным меркам. Тогда бы Сукуна попытался их из собственного дома выгнать, зачем терпеть-то? Тем более, что, может, он и не большой-злой-кровожадный-призрак – но характер у него все-таки уж точно не самый лучший и покладистый, этот засранец не стал бы терпеть тех, кого видеть не хочет. Тогда почему он игнорирует? Вот только Мегуми даже не знает, находится ли сейчас Сукуна в этой комнате и слышит ли его, нет никакого способа это понять – все, что у него есть, это только брошенное в пустоту, бесполезное мне жаль, которого, конечно же, по определению недостаточно, даже если оно все-таки услышано тем, кому предназначено. Но что еще он может сделать? Только стоять здесь, говорить глупые слова, глупо смотреть на стекло и по-глупому чего-то ожидать, на самом деле ни на что всерьез не надеясь и ощущая, как неприятно сжимается горло, а грудную клетку сдавливает тисками, мешая дышать. Тем не менее, даже думая, что все равно ответа не дождется – Мегуми продолжает стоять перед окном, как придурок, когда, наконец, на стекле все же появляется конденсат. Впервые за три чертовых дня. Сердце по-идиотски подпрыгивает, сам он, до этого стоявший, чуть сгорбившись – резко выпрямляется, начинает вглядывается в стекло так внимательно, что почти до рези в глазах, когда начинают появляться надписи… …ты не обидел меня. …и я не злюсь. …я не могу на тебя злиться. Вот только на этом – все. Надписи пропадают. Конденсат исчезает. Кажется, на дальнейшее общение Сукуна не настроен. Но все же, по крайней мере, он ответил – а это уже что-то, да? Еще и сказал, что не обижен и не злиться – но что тогда? В чем проблема? Почему тут же попытался разговор оборвать, отстраниться? Нахмурившись, Мегуми продолжает смотреть на вновь чистое стекло, совершенно не замечая пейзажа за ним и ощущая, как беспокойство не только не уменьшилось, но лишь принялось нарастать. Неужели, Сукуне теперь действительно… Просто плевать? А может, всегда было – он лишь пытался развеять свою столетнюю скуку их общением? Хотя рациональная, здравомыслящая часть говорит, что такое вполне возможно – и эти мысли больно бьют по ребрам, – но почему-то интуицией, чутьем это не ощущается, как правда. Вспоминая все их общение, вспоминая поведение Сукуны, вспоминая все те разы, когда он заваривал для Мегуми какао, кофе или чай, как тут же принялся практиковаться писать на бумаге, стоило лишь об этом заикнуться, как моментально начал извиняться после едва не замороженной комнаты… Не похоже на то, что ему могло быть всегда плевать. Но что тогда происходит сейчас? Пусть на самом деле меньше всего хочется задавать этот вопрос, а ощущение тошноты появляется, даже если мысленно его озвучить – но Мегуми считает, что обязан спросить и прямо сейчас, пока есть возможность, что Сукуна все еще здесь и ему ответит. Поэтому он вновь глубоко вдыхает, медленно выдыхает – и выталкивает из себя сиплое: – Ты хотел бы, чтобы мы ушли? Замирает. Ощущает, как дурное сердце пытается куда-то в бездну провалиться. Да, сам Мегуми все еще совершенно не хочет никуда уезжать, максимально от этого желания далек – но если сейчас выясниться, что этого все-таки хочет Сукуна, просто по каким-то причинам не говорил; может, из-за откуда-то вдруг взявшейся у него призрачной вежливости – пф-ф, даже в мыслях это звучит неправдоподобно, но все-таки… Даже додумать это не удается успеть, потому что в этот раз ответ появляется куда быстрее, почти моментально. …нет! Тут же, следом… …конечно, я не хочу! …наоборот! …просто… Надпись обрывается, ее вытирают призрачной рукой и какое-то время Сукуна больше ничего не пишет, но конденсат со стекла не исчезает в этот раз – так что теперь Мегуми ничего больше не говорит, позволяет себе только немного облегчения из-за того, что, похоже, уезжать все же никуда не придется, а дальше лишь терпеливо ждет. Одна секунда. Две. Десять. Двадцать. Но конденсат – все еще на стекле, а значит, здесь и Сукуна, который, похоже, собирается что-то еще ответить, просто подбирает слова или вроде того, так что Мегуми продолжает ждать, никак в его призрачный мыслительный процесс не влезая. Пока, наконец… …я подумал, может, меня слишком много. …может, я тебе надоел. …может, тебе нужно отдохнуть от меня. …может, я все к хренам испортил, когда чуть тебя не заморозил, как мудак. …дело не в том, что тебе нельзя какие-то вопросы мне задавать. …ты можешь спрашивать о чем угодно, Мегуми. …я все тебе расскажу. …но я… …это не… …да бля! …все наоборот, Мегуми! …я точно не хочу, чтобы ты уходил! …я охренеть как БОЮСЬ того, что ты можешь уйти. …но когда ты вдруг спросил о моих незавершенных делах… …я испугался, что… …может..... …на самом деле это ты хочешь, чтобы я ушел. …может, я был слишком прилипчивым, постоянно лез к тебе с разговорами, доставал, вечно маячил где-то рядом и напоминал о себе, не оставлял возможности свободно вдохнуть. …я правда, правда не хотел устраивать всю эту хрень с морозилкой в комнате. …просто… …испугался твоих слов. …и это получилось само собой. …мне очень, очень, очень, очень жаль, прости меня. …но такого больше не повторится, обычно я могу это контролировать, клянусь! …ну а после всего я просто решил, что, может, тебе нужна передышка от меня, особенно после того, что я сделал – поэтому и попытался отстраниться и не надоедать тебе. …чтобы… …чтобы случайно не вынудить, не подтолкнуть тебя к тому, чтобы ты действительно решил отсюда уехать. …я уж точно не злюсь и не обижен на тебя, Мегуми. …это ты здесь – тот, что должен злиться. …я предоставил тебе дохрена для этого причин. Надписи сменяют друг друга быстро, почти молниеносно, так, что Мегуми едва успевает читать – и все-таки успевает, не позволяя себе упустить ни слова. Но ощущение, будто, уже начав – Сукуна пытается сказать все и сразу, пока еще не растерял решимость; выплеснуть все то, что копилось в нем эти три дня, пока в своих призрачных мыслях плутал. Будто он боится чего-то важного не успеть сказать. Пусть Мегуми никогда в жизни не слышал его голос – и нет никакого шанса, что когда-нибудь услышит; больно, – но в эти секунды отчетливо может представить себе, как Сукуна, всегда уверенный и самодовольный, оскаленный и едкий, сейчас принялся бы нетипично для себя путаться в словах, то и дело сбиваться, выпаливая их лихорадочным речитативом, пока пытался бы все это сказал вслух. От такого мысленно образа, от всего, сейчас услышанного – дурное сердце сжимается одновременно и нежностью, и болью. Так вот, оказывается, в чем все дело. Так вот, оказывается, из-за чего эти три дня игнорирования. От облегчения и нелепости ситуации хочется рассмеяться – так они просто, как два придурка, оба думали, будто второй злится и обижается, хочет то ли выгнать, то ли сам свалить, тогда как на деле всего-то и нужно было: сразу поговорить и все обсудить. Вот так просто! Но, в то же время – невероятно сложно. Так что в то же время и не смешно совершенно – как-то не до смеха совсем, когда выясняется, что Сукуна все это время думал, будто мог надоесть и быть слишком прилипчивым, будто Мегуми мог захотеть его исчезновения. Но как же хорошо все-таки, что он предпринял отчаянную попытку поговорить. Лучше бы, конечно, сделал это еще три дня назад… Вот только если бы не сделал вообще – то это еще черт знает сколько времени могло бы продолжаться. Даже думать в таком направлении не хочется. Вдруг особенно сильно пожалев о том, что не может сейчас заглянуть Сукуне в глаза, когда будет говорить то, что собирается – Мегуми все-таки поворачивается и смотрит в пустоту комнаты, надеясь, что даже если тот не там, куда направлен взгляд, то все-таки подлетит ближе и увидит в его радужках уверенность и подтверждение сказанных слов. Где-то за ребрами отчетливо растекается тепло, и он мягко говорит: – Никакой ты не большой и злой кровожадный призрак, Сукуна. Ты просто большой призрачный дурак, – и сам отчетливо слыша, как в голове мелькает нежность. – Думаешь, я бы стал терпеть тебя и говорить с тобой, если бы ты мне надоел? Думаешь, я бы попросил тебя писать в блокнотах, а потом таскал бы их с собой, если бы хотел, чтобы ты исчез? Правда, Сукуна? Думаешь, я бы просто не послал тебя, если бы хотел послать? До этого мне казалось, что ты умный – но теперь я начинаю в этом сомневаться, – с легкой, но беззлобной едкостью произносит Мегуми. Прежде, чем продолжить – он колеблется несколько мгновений, но затем вспоминает все, что перед этим прочитал, и решает быть полностью честным. Поэтому говорит немного горько: – Я сейчас раскрою тебе один большой, страшный и очевидный секрет, Сукуна. На самом деле я иногда бываю тем еще эгоистичным мудаком и совсем не хотел помогать тебе в этих твоих призрачных незавершенных делах. Потому что не хочу, чтобы ты уходил в какое-то там эфемерное дальше, где я до тебя уже не дотянусь. Но… но ты заслуживаешь большего, чем такое призрачное полусуществование. Потому я решил, что это будет правильно. Попытаться помочь тебе, если ты этого захочешь, конечно. Даже если сам я эгоистично совсем не хочу, – договаривает Мегуми тише, криво улыбнувшись и слыша, как в голос проскользнуло его собственное презрение к себе. Шумно выдохнув, он уже хочет продолжить говорить – потому что сказал еще далеко не все, что хочет и должен, – когда краем глаза замечает, как на стекле опять начинает проявляться надпись, и тут же туда поворачивается. …но я не хочу! …не хочу ни в какое дальше. …точно не… …не теперь. Оу. Схлынувшее было от собственных слов тепло опять накатывает, и хотя Мегуми очень, очень пытается убедить себя, что это не теперь наверняка не относится к его присутствию в этом доме, наверняка он не имеет никакого отношения к тому, что Сукуне теперь не хочется ни в какое дальше… Ну, как уже было сказать – иногда Мегуми бывает эгоистичным мудаком. Так что ему эгоистично тепло думать, что его присутствие все же может иметь к этому отношение. Хотя бы чуть-чуть. – Видимо, мне нужно было начать разговор с того, чтобы спросить, а хочешь ли ты сам идти дальше, – отмахнувшись от своих эгоистичных мудацких мыслей, говорит Мегуми, и на стекле вновь тут же появляется ответ. …не уверен, что это помогло бы. …скорее всего, я бы все равно испугался и отреагировал точно также. …прости. – Прекрати извиняться, – тут же припечатывает Мегуми, решая сразу уверенно прояснить: – Я действительно не злюсь на тебя за случившееся и вообще ни секунды не злился. Я знаю, что ты не специально и ни в чем тебя не виню. …я не испугал тебя? – появляется уже более медленное и ощутимо неуверенное. – Я думал, ты уже понял, что меня не так-то просто испугать, – не удержавшись, закатывает глаза и цокает языком Мегуми в драматичном Сатору-стиле, о чем он никогда не должен узнать. …это да. …но… …это было уже слишком. …я мог случайно тебя убить. Последняя надпись выглядит какой-то непривычно, незнакомо кривой, будто Сукуне самому страшно от того, что он сейчас написал – большой-злой-кровожадный-призрак, который испугал собственной кровожадностью, ну надо же. Вместо страха Мегуми ощущает лишь очередной прилив нежности, когда уверенно говорил: – Я знаю, что не убил бы. Ты остановился тут же, как только понял, что вообще делаешь. Так что перестань уже себя винить. Я доверяю тебе и уверен, что ты действительно больше не позволишь этому повториться – но даже если такое опять случиться, то ничего страшного… …нет! …не смей. …никакого «ничего страшного». …и этого действительно не повторится, клянусь. – Верю, – мягко и уверенно отвечает Мегуми. – Но тебе придется постараться гораздо сильнее, чтобы испугать меня, Сукуна. Но еще… – поморщившись и понимая, что, возможно, Сукуне частично не понравится то, что сейчас услышит, он все-таки решает оставаться честным до конца. – Я действительно не могу пообещать, что всегда буду здесь, потому что не люблю давать пустых обещаний и никто не может сказать, чем обернется завтра. Я бы хотел дать тебе такое обещания – и все-таки не могу. Но… – добавляет Мегуми тверже, прежде чем Сукуна там запаникует и решит, будто он собирается вот прямо сейчас куда-то уезжать. – Я также точно не собираюсь вот так просто, тем более без предупреждения куда-либо окончательно уходить, если ты сам этого не захочешь. Мои планы на ближайшее время – продолжать мозолить твои призрачные глаза своим присутствием здесь. Ты мой друг, Сукуна, – твердо договаривает он. …друг? Проявляется на оконном стекле совсем медленное и даже неуклюжее, теперь уже отчетливо неуверенное и, кажется. Уязвимое? Диафрагму зажимает болью и теплом, когда Мегуми в противовес этому уверенно подтверждает: – Да, друг, – но тут же добавляет осторожнее, на всякий случай, вдруг все же не так понял то, почему Сукуна настолько медленно и нерешительно это слово писал: – Если, конечно, ты не против. Но даже не успевает начать толком переживать на этот счет, потому что Сукуна отвечает тут же… …мне нравится. …у меня никогда не было друзей. …при жизни я думал, что они мне и не нужны – а после смерти тем более. …да и не было людей, которых я хотел бы назвать друзьями. …но сейчас… …все иначе. …по-хорошему иначе. Теперь тепло за ребрами Мегуми смешивается с легкой грустью, но в ответ он улыбается так светло и искренне, как может. Кажется, только что они впервые подтвердили вслух… ну, один – вслух, а второй – надписью на стекле, что и впрямь стали друзьями, человек и призрак. Это хорошо. Просто замечательно. Правда! Но…

***

…но что-то внутри все же неприятно, виновато, тоскливо сжимается – это совсем не связано с Сукуной… То есть, не вызвано самим Сукуной. Просто…

***

Просто в тот же выходной, ближе к вечеру, Мегуми решает съездить в больницу. Когда Сатору предлагает поехать вместе с ним – то он осторожно отказывается, и тот лишь понятливо кивает, напоминая, чтобы обязательно звонил, если вдруг что. Вообще-то, Мегуми приходит туда регулярно, по расписанию, никогда своих визитов не пропуская – но этот становится незапланированным. Ему просто… Нужно. Просто чувство вины продолжает все настойчивее царапать по ребрам. Есть часть Мегуми – глупая, наивная часть, – которая каждый раз, каждый гребаный раз, когда он переступает порог этого места, подсознательно надеется, что в этот его визит обязательно что-то измениться, что чудо наконец-то стучится, что… …ничего не меняется. Конечно же. Рационально и здраво он прекрасно осознает, что это попросту невозможно – с некоторых пор уже именно невозможно, даже мизерных шансов, даже крохотной надежды больше не осталось. Но все равно. Поменяв цветы в вазе на свежие ­– самые обычные полевые, которые нравились человеку, лежащему в этой палате, – Мегуми присаживается на стул рядом с койкой. Размеренно, медленно выдыхает, пытаясь внутренне к этому приготовиться – и переводит взгляд на знакомое, родное лицо. Но все равно оказывается не готов. Никогда не бывает готов – пусть на первый взгляд человек перед ним и выглядит мирно спящим, но истончившиеся скулы и общая бледность, излишняя худощавость и неестественно выпирающие кости выдают, что это совсем не так. Осознание, от которого каждый раз больно, как в первый. – Хэй. Привет, – мягко говорит Мегуми против воли немного ломким, болезненным голосом. – Знаю, обычно я не прихожу по четвергам – но надеюсь, ты не против. Просто вдруг захотелось с тобой поговорить. Да, обычно из нас двоих говорил по большей части ты – но теперь, очевидно, мстишь мне за это и заставляешь одного говорить за двоих. Не вини меня, если, когда ты очнешься – я буду молчать и только слушать. Это справедливо. На мгновение он замолкает, пытаясь сглотнуть удушливый ком в горле прежде, чем продолжить: – Но сейчас, вообще-то, мне даже есть, что рассказать. Например, у меня появился новый друг – ты бы сейчас наверняка драматично округлил глаза. У меня – и вдруг друг. Так бывает вообще? Вот ты придурок, а. Хотя я и сам удивлен. На самом деле, это странная история, но я уверен, тебе бы понравилась. Помнишь, я рассказывал, что мы с Сатору переехали в новый дом?.. Дальше Мегуми продолжает говорить, говорить, говорить – сухо, скучно, кратко, так, как умеет, представляя, какие могли бы быть на его слова реакции, которых он на самом деле никогда не увидит и не услышит. Даже не прочитает. Да, у него теперь есть новый друг. Новый друг – хотя до сих пор был только один человек, которого мог называть своим настоящим другом, а не просто знакомым или приятелем. В каком-то смысле, наверное, он может называть своим другом и Сатору – но тот его родитель, так что не в счет. Но вот лучший друг у Мегуми всегда был единственный. Тот, кто лежит сейчас перед ним. Итадори Юджи. Тот самый второй человек, объятия которого он, совершенно не тактильный, был в состоянии терпеть – даже наслаждаться ими, если дозированно и в меру. Если Сукуне было двадцати три, когда он умер – и это пиздецки несправедливо. То Юджи было шестнадцать, когда он оказался в коме – и это пиздецки несправедливо. А потом Юджи было семнадцать, когда врачи констатировали – его мозг мертв, он никогда уже не сможет проснуться, нет никакой надежды, нет никакой, даже одна-тысячной вероятности. Пиздецки. Блядь. Несправедливо. Потому что жизнь – несправедливое гребаное дерьмо. Об этом врачи сказали Мегуми и Сатору за несколько месяцев до их переезда – так вышло, что к этому моменту у Юджи уже не осталось никаких родственников, даже дедушка, который занимался воспитанием внука с самого его детства, умер незадолго до комы. Чтобы он, как еще несовершеннолетний, не попал тогда в систему – опеку над ним оформил Сатору, которого даже не пришлось об этом просить. – Мегуми. Я знаю этого мальчишку с тех пор, как вы были еще совсем мелкими и только-только подружились. Он ночевал у нас дома так часто, что иногда казалось, будто у меня два ребенка – за исключением тех моментов, когда это ты ночевал у него, а меня оставлял тосковать дома одного. Он – твой лучший друг, почти брат. Конечно же, я не позволю, чтобы его затянуло в систему, знаю, как ты будешь этим расстроен. Почему ты вообще так удивлен моему решению? – просто сказал он тогда, когда в то время, пока Мегуми пытался подобрать слова и понять, как свою просьбу озвучить – Сатору уже принялся рассуждать, какие документы им понадобятся, если, конечно, Юджи согласится. А Юджи не просто согласился – он был невероятно благодарен и в восторге настолько, насколько вообще мог быть, учитывая, что только-только похоронил дедушку. Ну а Мегуми в очередной раз убедился, что у него – самый лучший родитель на свете. Но потом – авария. Кома. Новости о том, что мозг Юджи мертв и он уже никогда не очнется. Технически, право отключить его от аппаратов жизнеобеспечения сейчас у Сатору – то тот, конечно же, никогда не стал бы принимать такое решения без Мегуми, который… не готов. Не может. Спустя несколько месяцев все еще не в состоянии заставить себя это решение принять, каким бы рационально правильным оно ни было. Нельзя заставлять Юджи и дальше вот так существовать. Нужно отпустить его. Позволить ему пойти в то самое дальше. Да, он это понимает – но… Просто не может. Эгоистичный мудак, да. Пока Мегуми сидит здесь и рассказывает о Сукуне, своем новом друге-признаке – то смотрит на Юджи и в голове против воли мелькает мысль: а смог бы тот тоже стать призраком? Смогли бы они еще раз поговорить? Но – нет, даже он не настолько эгоистичен, чтобы этого всерьез желать. Стоит подумать о том, что его лучший друг может повторить судьбу Сукуны и сто лет просуществовать один в старом доме… Нет. Ни за что. Но, вероятнее всего, Юджи уже пошел дальше – теперь же осталось лишь самому его наконец отпустить. Вот только никак не получается. Что-то внутри сжимается неприятно, страшно, болезненно. Шумно, с силой втянув носом воздух – закончивший свой рассказ Мегуми наконец говорит то, ради чего пришел, голосом куда более хриплым, чем рассчитывал: – Я просто хотел сказать… Ты все равно мой лучший друг. Навсегда им останешься. Вот оно. Причина его чувства вины. Ощущение, что он будто предает своего лучшего друга тем, что теперь у него появился новый друг – да, Мегуми знает, что это глупо, что сам Юджи только порадовался бы за него и вообще не понял бы, а за что тот себя виноватым чувствует-то. Да и… Если совсем честно – то дружба с Сукуной ощущается совершенно иначе. Может быть, все дело в том, что он призрак? Но нет, это вряд ли – призрак или нет, можно его увидеть или нет, но относится Мегуми к нему, как к человеку. Потому что он и есть человек – в первую очередь личность, а не наличие физически существующего тела. Просто, если Юджи был не только лучший друг, а почти брат – им остается и сейчас, – то назвать братом Сукуну… От такой перспективы Мегуми хочется поморщиться. Почему? Он не уверен. Хотя сейчас главное не это – суть в том, что Юджи никогда и никто не сможет заменить; никогда и никем не захочется его заменять. Он был, есть и будет лучшим другом Мегуми. Это – неоспоримый факт. Никакие другие возможные друзья этого не изменят – Сукуна в том числе, как бы важен он ни стал. Глядя на Юджи, ощущая себя и хуже, и лучше от того, что все ему рассказал – Мегуми игнорирует лишь уплотнившийся ком в горле, теперь отчетливо соленый, и резко поднимается на ноги. Уходит оттуда, не оглядываясь.

***

Это никогда не станет менее больно. Смотреть на своего лучшего друга, лежащего на больничной койне, но знать – это все равно, что смотреть на него, лежащего в гробу. Потому что он никогда больше с этой койки самостоятельно не встанет. Никогда больше глаз не откроет.

***

Теоретически, наверное, можно было бы ожидать, что после этого разговора Мегуми станет хотя бы немного легче – но сам он на такой эффект и не рассчитывал. Поэтому совсем не удивлен тому, насколько разбитым себя ощущает, когда возвращается домой. Тот факт, что ему все еще нужно принять это решение и отключить своего лучшего друга от аппаратов жизнеобеспечения, фактически, тем самым собственноручно его убив – продолжает давить на плечи так же сильно, как и в тот день, когда он услышал, что шансов на его пробуждение больше не осталось. Пожалуй, за прошедшее время начал давить лишь еще сильнее. В целом, он, конечно, мог бы переложить решение полностью на плечи Сатору – сказать ему самостоятельно сделать все, не учитывая при этом мнение самого Мегуми, а потом вместо того, чтобы ощущать вину на себе, винить во всем его. Как удобно было бы, а? Но – нет. Помимо того, что он в принципе никогда бы так не поступил – также и знает, что на самом деле будет чувствовать себя лишь еще виноватее, переложив всю ответственность на единственного из двух близких людей, который у него остался. А еще знает, что, если бы Сатору считал, будто так для Мегуми будет лучше – то уже сам и впрямь принял бы это тяжелое решение, позволив ему потом во всем себя винить. Но они оба понимают – лучше не будет. Не будет. Только сам Мегуми должен сделать это, решиться на это, пережить это – иначе никак, иначе он так никогда и не сможет нормально Юджи отпустить. Как бы сложно и больно ни было… Но это нужно сделать. Просто пока что Мегуми ни черта не готов – и не знает, а будет ли вообще когда-то готов или слишком слаб, чтобы наконец сделать этот выбор. От осознания того, что на самом деле он не убьет Юджи, потому что тот уже мертв, а лишь освободит – как-то тоже ни капли не легче. Обычно ему все же лучше удается себя контролировать и удерживать выражение рожи-кирпича на лице – все-таки, два года уже в ту палату ходит. Пусть менее больно не стало – а в последние месяцы, из-за решения, которое нужно принять, и разорванной в ошметки надежды лишь еще больнее, – но притворяться, будто в порядке научился профессионально. Но сегодня, очевидно – все иначе. Так что не удивительно и то, что Сатору сходу распознает разбитое состояние – его и никакой рожей-кирпичом не обманешь, а уж когда Мегуми так очевидно разломало, тем более. Но он лишь смотрит понимающими, печальными глазами, подходит ближе, осторожно притягивая в объятия и оставляя возможность увернуться – уворачиваться совсем не хочется, – и приглушенно спрашивает куда-то в висок: – Мне побыть с тобой? Пару секунд Мегуми всерьез над этим размышляет, прислушиваясь к самому себе – но затем наконец качает головой и также приглушенно честно отвечает: – Думаю, мне нужно побыть одному. Тот лишь понимающе кивает, что можно ощутить плечом. Но обнимает до тех пор, пока Мегуми наконец не ощущает себя готовым к тому, чтобы самому его отпустить, осторожно выпутываясь из безопасности рук Сатору. Когда они вновь пересекаются взглядами – он лишь говорит мягко и искренне: – Я всегда здесь для тебя, если понадоблюсь, – ласково взъерошивая макушку. А Мегуми с благодарностью и теплом на него смотрит. Да. Он знает. После чего все же уходит к себе в комнату.

***

Какое-то время Мегуми тратит на то, чтобы попытаться сосредоточиться на чтении – но очень быстро убеждается в том, что это бессмысленно, откладывая книгу в сторону. Знал ведь изначально, что так и будет. Очень редко он позволяет себя до такого раздрая дойти. Но если уж это происходит, то никакое чтение здесь не поможет. Завалившись спиной на кровать и глядя невидящим взглядом в потолок, Мегуми пытается справиться с накатывающими на него волнами мрачными, скорбящими, печальными эмоциями, ощущая, как те наполняют его легкие и едва позволяют протолкнуть в них хоть немного воздуха. Но в этот момент внимание вдруг привлекает появившийся на оконном стекле конденсат. Тут же, по наитию повернув туда голову – он наблюдает за тем, как появляются фразы. …тебе из-за меня плохо? …если да. …я могу что-то сделать для тебя и попытаться как-то это исправить? Пару раз он удивленно моргает, выпадая из своего угнетающего состояния, и осознавая этот факт – о, так Сукуна сейчас здесь. И не просто здесь – но, очевидно, тоже заметил состояние Мегуми, а теперь думает, будто может сам оказаться во всем виноват. – Нет, – предпринимает он тут же попытку ответить. Но голос звучит слишком болезненно, сипло, так что приходится несколько раз откашляться прежде, чем продолжить ровнее: – Нет, конечно, это не ты виноват. Это… Тут Мегуми обрывает сам себя, поджимая губы. Понимая, что не может заставить себя продолжить – дело не отсутствии доверия к Сукуне или что-то вроде этого, просто… да он сейчас не в состоянии об этом говорить даже с Сатору, который все знает и которому не нужно ничего объяснять – а уж на объяснения и на целый полноценный рассказ обо всем и вовсе не ощущает себя способным. Поэтому остается лишь мягче и тише произнести, надеясь, что Сукуне не примет это на свой счет и его такой ответ не обидит: – Я просто не могу об этом говорить. Не сейчас. Взгляд остается прикован к так и не исчезнувшей пока что последней надписи на стекле, а Мегуми думает о своем недавнем рассказе для Юджи и понимает, что тот, пожалуй, от происходящего был бы в восторге. Вспоминается вдруг, что в школе, вообще-то, он ходит в кружок паранормального, сверхъестественного или что-то типа того. Там они вечно возились с досками Уинджи, пытались доказать, что существуют всякие вампиры, оборотни, ну, или приведения-призраки, да. Однажды ему даже удалось затащить туда Мегуми, которому пришлось с кислым лицом выслушивать взбудораженные доказательства того, что в их школе, тыща процентов, никаких сомнений, абсолютно точно есть призрак. …вот-выкладка-на-сто-пицот-миллионов-слайдов-о-том-почему-это-правда-Мегуми-а-теперь-ты-просто-обязан-помочь-нам-доказать-что-этот-призрак-действительно-существует-ну-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!.. Проблема в том, что, когда Юджи смотрел своими щенячьими, огромными глазами – даже людям с самыми каменными сердцами было сложно ему отказать. А Мегуми хоть и пытался иногда притвориться, будто его сердце как раз каменное – ему почему-то верить отказывались. Ну, отказывались верить самые близкие люди, мнение которых действительно волновало – вроде Сатору и Юджи, – а верили ли все остальные как-то плевать. Так что он каким-то образом даже оказался ненадолго втянут в супер-серьезное-расследование существования призрака в их школе. Никаких призраков они, конечно же, не нашли – но было даже немного забавно. Об этом Мегуми вспоминает одновременно с теплом и болью. Вообще-то, пусть и достаточно разные по характерам – они с Юджи находили уйму совместных интересов, но вопрос существования всяких там призраков так и остался эдаким камнем преткновения между ними или что-то вроде того. Хотя, пожалуй, все-таки нет – пусть рациональный Мегуми и отказывался верить в существование чего-либо паранормального, пока ему не предоставят действительно убедительных доказательств, но к точке зрения Юджи и к его увлечениям всегда относился с уважением. Это, в общем-то, было полностью обоюдно – сам Юджи мог чуть-чуть поворчать, что лучше бы они в какую-то игрушку на приставке порубились, но все равно терпеливо ждал и не мешал, пока Мегуми занимался какой-нибудь своей скучной математикой. Может быть, именно поэтому у них, таких разных, все равно настолько хорошо получалось быть лучшими друзьями. Ну или, может быть, это просто судьба. Вот Юджи точно сказал бы, что судьба. А теперь вдруг выяснилось, что призраки… и впрямь существуют. Ха. Кто бы мог подумать, правда же? Да, определенно Юджи был бы в восторге, даже не стал бы произносить всякие самодовольные фразы вроде ну-я-же-говорил – тыкать в свою правоту пальцем никогда не было в его характере, – а просто искренне радовался бы такому открытию. Жаль, что уже никогда не выйдет об этом ему рассказать. То есть, рассказать-то можно – прямо сегодня Мегуми это и сделал, – вот только он уже не услышит. Осознание этого вновь омрачает накатившую волну тепла, из горла вырывается шумный выдох, а взгляд опять привлекает стекло – там предыдущая надпись исчезает, но появляется новая: …мне уйти? Оу. Как и в случае с Сатору, Мегуми замирает и всерьез к себе прислушивается, пытаясь найти честный ответ на этот вопрос – но вдруг ловит себя на том, что начинает качает головой и произносит медленно: – Не нужно. Потому что он, кажется… и правда не против, чтобы Сукуна остался. Потому ли, что он невидим и его присутствие никак не распознать, если только сам этого не захочет? Но нет, это вряд. Просто мысль о его присутствии действительно не напрягает. – Можешь остаться, если сам хочешь, – сипло продолжает Мегуми. – Просто из меня сегодня собеседник еще хуже, чем обычно, – заставляет он себя криво ухмыльнуться. …из тебя всегда прекрасный собеседник. …но я совсем не против, если мы просто помолчим. …особенно учитывая, что я и так всегда молчу, так что мне и менять ничего не нужно, ха. Уголки губ вздрагивают, а мрак внутри немного разгоняют светом – такой призрачный засранец, что просто невыносимо. До сих пор в подобные моменты раздрая Мегуми мог вытерпеть рядом с собой только Сатору или Юджи – а теперь, вот, Сукуна тоже пополнил список. Это могло бы быть неожиданным открытием – но, после всех этих месяцев, в течение которых они выстраивали свою дружбу, пожалуй, все же не удивляет совершенно. Может, Мегуми все же можно не чувствовать себя виноватым – или чувствовать себя не слишком виноватым, – за то, что он в каком-то смысле живет дальше и у него появляются новые друзья? Это ведь не значит, что он забыл Юджи. Никогда о нем не забудет. Но все равно от чувства вины полностью не удается отделаться, сколько ни убеждай себя, что это иррационально, а сам Юджи никогда не стал бы винить. Так что Мегуми пытается переключиться мыслями на что-то другое – например, на тот факт, что его гиперактивный и гиперлюбопытный лучший друг не просто порадовался бы новости о том, что призраки существуют, но и принялся бы вовсю этот вопрос исследовать. Например, узнав, что Сукуна может поднимать различные вещи – наверняка захотел бы проверить, насколько большую тяжесть он способен удержать или что-то вроде того. Или, например, способен ли пробить головой стену – все равно призраку не будет больно и покалечиться, а уж тем более убиться, он не сможет, так что точно стоит попробовать, ну Мегуми-и-и!.. В собственных ушах он даже почти слышит умоляюще-веселый голос Юджи, который вот это ноющее ну Мегуми-и-и точно подхватил у Сатору. Пф-ф. Да, он бы точно что-то такое выдал. А уж если бы эти два гиперактивных лабрадора, Сатору и Юджи, скооперировались – то определенно свели бы Мегуми с ума, его и один-то большой ребенок с ума сводит своим восторгом из-за постоянно троллящего его призрака, а вместе они стали бы разрушительной силой. Разница, правда, в том, что, если Сатору всего лишь нравится притворяться идиотом, то Юджи… нет, совсем не идиот, конечно – просто во многом искренне наивный, жизнерадостный и невероятно светлый. До чего же сильно хотелось бы посмотреть на то, как эти двое принялись бы носиться по дому, преследуя жуткого-кровожадного призрака – о-о-о, Сукуна на чердаке взвыл бы совсем не притворно. Ну, или действительно стал бы кровожадным. Тут одно из двух. Вот только на практике все это проверить уже возможности не представится… Встряхнув головой, Мегуми пытается отрешаться от опять пытающегося накатить мрака – да ну что ж сегодня такое-то, а?! Вернув свои мысли обратно в русло суперсерьезных-призрачных-исследований, он задумывается вот о чем – раз Сукуна и правда может поднять даже диван без проблем; может писать не только на конденсате стекол, но и ручкой в блокноте; может, очевидно, прикоснуться, к чему сам захочет… То может ли он прикоснуться к самому Мегуми? Мысль заставляет его замереть – а вот сердце, напротив, сбиться в спешный ритм. Потому что, ну да, ладно, физического тела у Сукуны нет – так что с ним невозможно ни поговорить напрямую, ни видеть его, ни прикоснуться к нему. Нельзя понять, есть ли он в комнате, пока он сам не даст об этом знать. Можно сколько угодно орать в пустоту – но так и не будет понятно, услышал Сукуна или нет, если не получить от него ответа. Но. Гребаное но. При всем этом сам-то Сукуна может видеть Мегуми, точно знает, когда есть возможность с ним поговорить и получить ответ, в состоянии заварить и притащить ему кружку чая, способен делать различные подобные мелочи, все то, что нельзя сделать для него тоже. Что-то просто бессмысленно пытаться делать – например, призраки не пьют гребаный чай. Так что. Может быть, это относится и к касаниям? Все-таки может сработать – но лишь в одну сторону? Какого черта эта мысль пришла в голову только сейчас?! – Сукуна, – тихо зовет Мегуми, пока грохот за ребрами едва не заглушает его собственный голос. – А ты когда-нибудь прикасался к другим людям, как призрак? …было дело. …как-то случайно прошелся рукой сквозь плечо какого-то мужика. …прошелся рукой сквозь плечо… – тут же обращает внимание Мегуми. Не положил руку на плечо, например, а именно прошелся рукой сквозь плечо. Но он не позволяет этому полностью сбить себя с идеи и отказывается вот так сразу разочаровываться – ну, разочароваться в любом случае успевает, а для начала все-таки нужно проверить, узнать точно, правильно ли понял. Очевидно, что с любыми вещами так: Сукуна может пролетать сквозь них – ему явно не нужно открывать двери, например, чтобы оказаться в комнате, – а может притрагиваться к ним или брать в руки. Вероятно, это зависит от его сосредоточенности и желания. Так что такая оговорка еще ничего не значит. – И как оно? – небрежно интересуется Мегуми, пытаясь не выказать того, что его этот вопрос интересует гораздо сильнее, чем должен бы. …для меня? …никак. …для него? …вот ты помнишь, что чувствовал, когда я психанул и чуть тебя не заморозил? – Смутно, – иронично хмыкает Мегуми, ощущая облегчение из-за того, что они, похоже, теперь могут спокойно говорить о том случае и даже шутить. …ну, так это, похоже, то же самое – только в несколько раз хуже. Хм. Что ж. Вспомнив свои ощущения в тот день, он прикидывает – ну, не особенно приятно, да, но вполне терпимо. Если в несколько раз хуже… все еще вполне можно пережить. Ничего сверхкатастрофического или ужасающего, так что… – Давай попробуем. Почему бы и да, собственно? Если до сих пор он только один раз случайно прошелся рукой сквозь плечо какого-то мужика – то единственный способ узнать то, сможет ли он именно прикоснуться, а не пройти сквозь, то это только попробовать. Поэкспериментировать и проверить самим. Да, так-то Мегуми совсем не тактильный – но есть подозрение, что Сукуна мог бы стать третьим человеком в его жизни, объятия которого ему будут приятны, и хотелось бы эту теорию проверить. …что попробуем? – Ты прикоснешься ко мне, – поясняет Мегуми, как ему казалось, очевидное, усаживаясь на кровати, подминая под себя ноги и вытягивая руку вперед, при этом говоряще пошевелив пальцами, мол, вот экспонат, готов к призрачному касанию. – Посмотрим, что буде… …нет. Он даже не успевает договорить, когда ответ уже появляется на стекле – быстрый, резкий, жесткий. Очевидно, сам Сукуна в проверке каких-либо теорий совсем не заинтересован. Нахмурившись, Мегуми тут же спрашивает, пока рука его безвольно опускается на кровать: – Почему? В животе появляется неприятное, тошнотворное ощущение. Сукуна просто не хочет? Или ему неприятна мысль о том, чтобы прикоснуться к Мегуми? Или… …ну даже, бля, не знаю. …может, потому что я не хочу стать причиной твоей ебучей смерти от обморожения? Ответ оказывается на стекле раньше, чем он успевает толково загнаться – ощутив едва уловимое тепло облегчения в венах, Мегуми закатывает глаза и отвечает уверенно: – Да ладно тебе, я не настолько слабый. Просто немного померзну, потом отогреюсь в ванной. Вполне можно пережить. Никакой смерти не будет, Сукуна, не драматизируй, – насмешливо и добродушно хмыкает он напоследок. Вот только Сукуна, кажется, на шутки совсем не настроен. …это не я драматизирую. …это ты, обычно серьезный, адекватный и рациональный, сейчас какого-то хрена включил легкомысленного еблана. …ты не просто немного померзнешь, Мегуми. …тот мужик чуть коркой льда не покрылся, а я просто случайно прошелся рукой сквозь его плечо и это длилось какие-то ебаные доли секунды! …так что – нет. …мы не будем так рисковать. – Начнем с того, что нет никакого мы. Ты вообще ничем не рискуешь, в этом случае рисковать буду только я – а значит, и решение тоже за мной, – произносит Мегуми тверже, ощущая внутреннее сопротивление, поднимающее раздражение из-за того, что, кажется, его тут пытаются опекать и за него решения принимать. Ну нет. Такого он никогда не позволял даже Сатору и Юджи, самым близким и важным ему людям – не позволил и Сукуне. Но тут вдруг… …я – не рискую? …да пошел ты! …я рискую тебя потерять, придурок! Любой намек на раздражение тут же улетучивается, пока Мегуми пораженно моргает, снова и снова перечитывая последние слова. О, так вот оно что. Но он не успевает никак отреагировать и ничего сказать, потому что Сукуна, очевидно, несколько, хм, разозлившийся, уже стирает фразу и продолжает писать… …если тебе так хочется самоубиться об какого-то призрака. …то найти себе для этого какого-то другого! …хотя нет. …стоп. …погоди. …я забираю свои слова обратно. …а то ж с тебя станется прислушаться ко мне именно сейчас и действительно отправиться на поиски, бля! – Торжественно клянусь, что ты – единственный призрак, об которого я могу решить самоубиться, – с преувеличенной серьезностью и пафосом провозглашает Мегуми, пока уголки губ у него вздрагивают, а никакое раздражение больше так и не возвращается. …нихрена вот ни смешно! – А, по-моему, немного смешно, – не удержавшись, все-таки ухмыляется он коротко, но, уловив, что Сукуна все еще продолжает дуться и все еще не готов шутки шутить, продолжает уже серьезнее: – Правда, Сукуна. Со мной ничего страшного не случится. Если станет слишком, я всерьез замерзну и почувствую опасность – то обязательно скажу. И ты остановишься. …а твое «всерьез замерзну» и «почувствую опасность» – это «когда я буду на грани смерти» или сразу «когда я буду стоять рядом с тобой еще одним призраком, ой, упс, неловко получилось»? Снова, в очередной раз, пусть Мегуми и не может слышать Сукуну – но все равно слышит ехидные, едкие нотки в его ядовито-насмешливом голосе и хотя понимает, что тот не особенно-то и шутит, вот так ерничая, все равно не может удержаться от короткого фырканья. – Неужели, перспектива провести вечность со мной в виде двух призраков – звучит для тебя настолько ужасно? – шутливо спрашивает он, ожидая в ответ тут же получить какую-то едкость. Но проходит секунда, другая – ничего не происходит. А затем… …не надо, Мегуми. …мне лучше не отвечать на этот вопрос. В этих словах ощущается что-то почти отчаянное, безнадежное и даже умоляющее, от чего сжимается сердце. – Потому что ответ будет положительным, и ты думаешь, что меня это обидит, или потому что ответ будет отрицательным и ты думаешь, что меня это испугает? – спрашивает Мегуми мягче, осторожнее, уже без шуток и насмешек. …потому что ты заслуживаешь прожить долгую гребаную счастливую, чтоб тебя, жизнь, а не застрять на сто долбаных лет невидимой никому ненужной хренью в доме, который ненавидишь. …вот это я знаю точно. …а остальное… …просто – не надо, Мегуми. Информация о том, что Сукуна еще и этот дом ненавидит – это уже что-то новое. Любой намек на желание продолжить над ним подшучивать испаряется, в горле застревает горечь, а боль ловится в трещины ребер, появляющиеся под тяжестью вины из-за того, что случайно вот так по-мудацки вытащил из него такое признание. Видимо, реакция Мегуми отражается на его идиотском лице, которое все хуже выполняет свою функцию рожи-кирпича, потому что следом как-то слишком уж поспешно появляется… …что у тебя вообще за странная идея-фикс появилась? …мне не показался ты слишком тактильным. …даже с Годжо – и то через раз уворачиваешься, когда он тянется тебе макушку взъерошить. – Да, мне не нравится, когда посторонние люди ко мне прикасаются, – легко подтверждает Мегуми, позволяя Сукуне, который, очевидно, не стремится обсуждать случайно вырвавшиеся у него слова, сменить тему. – То есть, у меня нет какой-то фобии или вроде того, просто это не мое. С Сатору – проще, конечно, но и так я все равно не фанат того, чтобы даже просто руками соприкасаться, передавая чашку. Хотя его объятия ощущаются здорово и безопасно. Но не говори ему, что я так сказал, а то он меня из объятий никогда не выпустит, – ворчливо добавляет он, в притворной, драматично-саторовском ужасе округляя глаза. …уж можешь быть уверен, я точно не скажу Годжо то, что может его хоть немного порадовать, – тут же появляется на стекле и Мегуми фыркает. …но что это тогда? …любопытство? …жажда новых знаний? …твой внутренний ученый жить тебе спокойно не дает, бля? Сухо хмыкнув на это, он задумывается на мгновение-другое – а потом решает, что в правде нет ничего такого катастрофического, что невозможно признать, особенно учитывая то, как случайно вырвал у Сукуны признание в том, что тот ненавидит этот дом. Честность за честность – все справедливо. Поэтому Мегуми признает: – До сих пор было только два человека, объятия которых оказались мне приятны. Это Сатору, очевидно, и… и мой лучший друг, – немного комкано признает он, но, потому как все еще не готов об этом говорить – очевидно, у них обоих есть то, о чем они не готовы говорить – спешно продолжает: – И я просто подумал, что ты можешь стать третьим таким человеком. Захотелось проверить, так ли это. Когда несколько секунд на конденсате стекла так и не появляется ответ – Мегуми ощущает, как внутри него поднимается беспокойство, вызванное мыслью о том, что, возможно, это все-таки было слишком. Ему самому казалось, что в его признании нет, ничего такого. Но, возможно, Сукуна думает иначе… …и что, готов рискнуть ради этой проверки даже возможностью своего летального исхода? – Да не будет никакого летального исхода, Сукуна, – закатывает глаза Мегуми, но, хоть Сукуна все-таки ответил, слова его слишком уклончивые, по сути, не выдающие никакой реакции на его признание, поэтому беспокойство отказывается уходить, и он добавляет сухо, пытаясь отвлечься от этого: – Ты можешь не поверить, но у меня все-таки есть кое-какой инстинкт самосохранения и здравый смысл… …ты прав, не верю. …в здравый смысл еще недавно поверил бы – но теперь и в этом сомневаюсь. Игнорируя эти язвительные ремарки и притворяясь, будто вовсе их не заметил, Мегуми продолжает: – …так что я действительно в состоянии сказать, если мне станет по-настоящему плохо. А ты почему так упрямишься? Тебе настолько неприятна идея прикосновения к другим людям? Или… конкретно ко мне? – все-таки вырывается его беспокойство в дурацком вопросе, и он просто надеется, что хотя бы рожа-кирпич на этот раз его не предала. …бля, Фушигуро. …если бы я тебя не знал – то сейчас подумал бы, что ты туповат. …я же уже объяснил, почему. …не хочу, чтобы ты, придурок, сдох из-за меня. …даже я не настолько эгоцентричный мудак, чтобы этого хотеть. …но, если что – да, меня действительно совсем не тянет прикасаться к другим людям. …фубля, нахрен надо. …что, по идее, должно тебя радовать. – Ну да, – поняв, к чему ведет Сукуна, невпечатленно и сухо бросает Мегуми. – Благодаря этому нам с Сатору не пришлось вытаскивать отсюда гору заледеневших трупов. Это было бы крайне… неудобно, – невозмутимо договаривает он. …всегда пожалуйста, – ехидничает этот засранец в ответ. …поэтому другие люди могут пойти нахрен. …но ты… …с тобой… …бля, да неважно, чего я там хочу или не хочу! …главное – это твоя безопасность, придурок, о которой, очевидно, должен беспокоиться кто-то рядом с тобой, потому что сам ты совершенно упускаешь из виду этот вопрос. – Но я в безопасности с тобой, Сукуна, – отвечает Мегуми мягко и убежденно. – Ну да, немного померзну – но и все на этом. Ничего страшного не случится, я буду в порядке, обещаю. Я уверен в этом и доверяю тебе. …а может, тебе не стоит. – Ну, это я уже буду решать сам, – отрезает он твердо. – Если бы ты хотел как-либо навредить мне – у тебя была уйма возможностей для этого, а уговаривать меня отказаться от идеи всего лишь одного короткого прикосновения, потому что я, видите ли, могу замерзнуть – прямо противоположно идее причинения вреда. Если ты сам не хочешь меня касаться по каким-либо причинам – то так и скажи. Тогда я, конечно, не стану настаивать, – произносит тише и неуверенно, но затем вновь решительней: – Если же проблема не в этом, и ты только переживаешь за меня – то не стоит. А я все еще хочу попробовать. На самом деле, Мегуми ждет, что Сукуна опять откажется – и тогда, наверное, от идеи стоит отказаться, потому что это становится нелепым и начинает слишком походить на давление с его стороны. Просто если бы этот большой-злой-кровожадный-призрак сразу сказал, что не хочет пробовать – то тогда он бы сразу тему закрыл. Но нет, тот решил, что Мегуми тут умирать собрался от небольшого переохлаждения – а это попросту глупо! Когда проходит уже почти минута, а ответ на запотевшем оконном стекле так и не появляется – он вздыхает и уже собирается сдаться, перевести тему в другое русло, но тут вдруг наконец медленно начинает проступать… …но ты тут же скажешь мне, если что-то пойдет не так, понял? …тут же, гребаный Фушигуро! Думая, что вдруг резко разучился читать и неправильно понял – Мегуми пару раз моргает, перечитывает снова, но нет, смысл написанного так и не меняется, так что он ощущает, как уголки губ сами собой приподнимаются, а внутри что-то воодушевленно вскидывается. – То есть, ты согласен попробовать? – все еще немного недоверчиво спрашивает Мегуми. …я, бля, об этом пожалею! …но да. …потому что я, очевидно, еще больший придурок, чем ты. Улыбка становится чуть шире, воодушевление становится чуть ярче, и он без лишних слов опять вытягивает руку вперед, вновь говоряще шевеля пальцами – ну, пока Сукуна не передумал. …что, прямо сейчас?! – Нет, давай подождем, пока глобальное потепление не раскалит Японию градусов так до ста, ну, чтобы мне точно не стало холодно, – безэмоционально бросает Мегуми, закатывая глаза. …ладно, ладно, было доходчиво, я понял! …язвительный засранец. …готов? – Уже давно. …тогда сейчас. Что ж, стоит отдать Сукуне должное – похоже, он не преувеличивал, когда сказал, что чуть не заморозил того мужика. Хотя Мегуми пытается внутренне приготовиться, вспоминая свои ощущения в прошлый раз – но это действительно оказывается в несколько раз хуже, может, потому что тогда холод был, образно говоря, вокруг него, сейчас же прикасается непосредственно к нему. При чем, кажется, ко всему телу сразу. Будто его из комфорта, уюта и тепла швыряет сразу в ледяную прорубь. Поэтому ему просто не удается вовремя себя остановить и удержаться от того, чтобы вздрогнуть – а Сукуна, очевидно, это замечает, потому что холод моментально исчезает, в тепло вновь укутывает, как в одеяло, а на стекле тут же появляется возмущенное… …вот видишь! …не надо было слушать тебя и пробовать! – Это я должен говорить «вот видишь», потому что, как видишь – я жив, здоров, умирать не планирую и даже не слишком замерз, – невозмутимо парирует Мегуми, старательно пытаясь не начать стучать зубами – ему действительно не так уж и холодно теперь, когда сам холод ушел; не хуже, чем если бы в доме отключилось отопление посреди зимы. Но было бы странно, если бы Сукуна вот так легко вдруг взял и согласился с ним, так что он, конечно же, принимается спорить. …только потому, что я тут же от тебя отлетел! – Вот именно. Ты тут же от меня отлетел, а значит, отлично себя контролируешь и опасность мне не угрожает. …только не говори, что ты хочешь попробовать снова. – Еще как. …нет. – Да. …что за ебаные суицидальные наклонности?! – Никаких суицидальных наклонностей. Как видишь, я в полном порядке. Это был просто пробный раунд, который вообще не в счет, а теперь я знаю, чего ожидать, и буду готов. Так что мы должны попробовать снова. …ни за что! …ты ебанутый, Фушигуро! – Не больше ебанутый, чем ты. Так что мы друг друга стоим. Если бы Мегуми мог видеть Сукуну – то, уверен, они бы сейчас раздраженно сверлили друг друга взглядами… а так только у Сукуны есть роскошь сверлить его взглядом, тогда как Мегуми остается лишь сверлить взглядом пустоту перед собой, надеясь, что он где-то, ну, вон там вот. Наконец, как ни странно – но на стекле появляется… …ладно. …еще раз. …но только один! …а если увижу, что тебе плохо – тут же остановлюсь! В тишине комнаты можно отчетливо услышать, как он раздраженно шипит и плюется ядом, хах. На самом деле, то, что Сукуна так легко и быстро сдается – наверняка говорит о том, что ему и самому хочется попробовать, как бы ни упрямился, в этом Мегуми почти уверен. Но уличать в этом его, нарываться на еще один спор и на возможность того, что все-таки получит отказ – не собирается. Поэтому просто, вновь без лишних слов – вытягивает руку, на этот раз не шевеля пальцами, а лишь говоря: – Давай. Медленно выдохнув, он прикрывает глаза, сосредотачиваясь на ощущениях и действительно теперь зная, чего нужно ждать. Что ж, менее холодно и хреново со второго раза оно не ощущается – но Мегуми действительно готов, так что ему удается не вздрогнуть. Ладно. Это просто холод. Ничего слишком страшного. Будто Мегуми никогда в жизни не мерз! Ну, допустим, настолько он действительно никогда в жизни не мерз… но этого Сукуне точно не нужно знать. Пытаясь отрешиться от ощущения того, как его обмораживает до самых костей – Мегуми вновь медленно выдыхает, глубоко вдыхает, и понимает, что у него, вроде как, получается. Нет, холод все еще здесь, ему все еще хочется залезть в горячую, наполненную почти кипятком ванну, и никогда оттуда не выползать – но начинают вновь проявлять себя другие ощущения, помимо льда на венах. Например, мягкость матраса под ним, или ткань одежды на коже, или оказавшийся на кровати карандаш, сейчас неудобно упирающийся в колено, или… …или осторожное, бережное, нежное касание к его запястью. Ох. О-о-ох. Затаив дыхание, чтобы момент и ощущение не спугнуть – Мегуми поднимает другую руку и осторожно, медленно тянется к запястью, не касаясь сам и лишь замирая пальцами над тем местом, где ощущает чужое касание. – Это же ты, да? – хрипло, едва слышно спрашивает он. – Я чувствую. Такой нежный и бережный, это… Ох. Губы сами собой расползаются в ласковой, счастливой улыбке. Может, ему холодно – но там, внутри, за ребрами, явственно растекается тепло. На самом деле, сейчас, когда замер вот так, с закрытыми глазами – особенно легко представить себе, что они просто сидят где-нибудь на улице посреди зимы, ну, или сидят где-нибудь на улице посреди Арктики, и день выдался слишком холодным, и Мегуми оделся очень уж легко, и находящий рядом Сукуна ворчит из-за этого, нежно касаясь к запястью и уговаривая надеть его курту, и они самые обычные, и все так хорошо, идеально, прекрасно, несмотря на долбаный холод, и можно увидеть, поговорить, потянуться, прикоснуться осторожно, опасливо, самыми подушечками пальцев, когда только захочется, и нет между ними никаких непреодолимых преград вроде гребаной смерти, и, и… …и все вдруг обрывается. Глаза Мегуми тут же резко распахиваются, когда холод уходит и его опять укутывает в тепло – но это нихрена не облегчение, потому что вместе с этим уходит и нежное прикосновение к запястью, из-за чего там, в подреберье, все обмораживает еще сильнее, чем это было только что. – Почему?.. – выдыхает холодом, отчего-то совсем тихим, севшим, и даже каким-то уставшим – голосовые связки совсем отказываются подчиняться. ...потому что у тебя уже губы посинели, придурок! …сиди здесь! …не двигайся! …я сейчас! Спешно появляются одна за другой надписи на стекле, и пока Мегуми все еще дезориентированно моргает, не полностью вернувшись в реальность – он уже слышит, как где-то внизу, вероятно, в районе кухни, начинает кто-то греметь посудой. Наверное, это Сукуна. Только теперь начинает постепенно доходит, что он весь дрожит, и зуб на зуб не попадает, и губы ощущаются какими-то онемевшими – видимо, потому и голос звучал так устало, сипло, а слова ощущались, будто в замедленной съемке. Ой. Кажется, Мегуми и впрямь перемерз – но совсем не заметил, как именно это произошло. Пока его какой-то вялый, отказывающийся нормально функционировать мозг размышляет, что лучше сделать – просто укутаться в одеяло или действительно отправиться в теплую ванну, то есть, сразу ванну-кипяток, дверь вдруг распахивается. В проем слетают исходящая паром кружка, которая тут же оказывается у него в руках, и огромный пушистый плед, который тут же оказывается на его плечах. Из стола вылетают ручка и блокнот, в котором одно за другим появляются слова… …идиот! …придурок! …как же ты меня бесишь! …предупредит он, если ему плохо станет! …какого хрена я вообще тебя послушал?! При этом Сукуна умудряется одновременно и писать, и продолжать укутывать Мегуми в плед, и осторожно подпихивать кружку в его руках поближе к рту, очевидно, чтобы не забывал пить – там оказывается какао, как раз такой, как ему нравится, конечно же. Каким образом у него выходит делать все это сразу – непонятно, так что Мегуми, все еще чуть-чуть оторопело, но весело думает о том, сколько там у Сукуны рук на самом деле. Четыре, что ли? Или больше? Но мимо внимания не проходит, что он при этом, конечно же, ни разу не касается – очевидно, очень тщательно за этим следит. Постепенно Мегуми ощущает, как начинает приходит в себя, как проясняется и вновь начинает нормально функционировать мозг, как отогреваются замерзшие конечности – очевидно, ничего катастрофического с ним не произошло, никакого обморожения или вроде того. Так что, когда понимает, что это уже точно не будет ложь – он наконец осторожно, мягко говорит: – Хэй. Я в порядке. Можешь перестань носиться вокруг меня, как курица-наседка. …в порядке он, бля! – вновь появляется надпись на блокноте, а плед у него на плечах – уже третий по счету – укутывается плотнее. Очевидно, больше Сукуна не собирается отлетать от него так далеко, как аж до окна, чтобы писать на стекле. Не то чтобы Мегуми хоть немного против, конечно. …больше мы этого повторять не будем! …никогда! …понял меня?! Читая это, он рационально решает, что спорить сейчас с Сукуной определенно не самая лучшая идея, а последний его вопрос и вовсе явно риторический – больше тоже утверждение, чем вопрос. Так что Мегуми решает вежливо промолчать – и пусть его молчание будет принято за согласие. Пока что. …ты почему мне не сказал, что тебе хреново, а?! А вот это уже явно действительно вопрос, на который подразумевается получение ответа – так что, поморщившись, он неловко признает, ожидая еще одного взрыва призрачного возмущения: – Ну… я вроде как не заметил и сам. Немного… отвлекся. Ну, ладно, много отвлекся – но не то чтобы хоть немного об этом жалеет. Как ни странно – взрыва не происходит, проходит секунда, две, блокнот так и зависает в воздухе, так что Сукуна, очевидно, рядом, пока наконец не начинают появляться строки… …а ты… действительно почувствовал? Губы сами собой тут же тянет улыбкой, пока Мегуми плотнее обхватывает пальцами кружку и ощущает прилив тепла внутри, никак с какао не связанный, и говорит мягко: – Да, почувствовать. Я же правильно угадал, где ты меня касался? …правильно. – Это было очень приятно, – признает он легко, пока внутри тепло сворачивается пушистым, урчащим клубком на сердце от подтверждения того, что, да, действительно удалось ощутить, где именно на руке были пальцы Сукуны. Но затем в голове приходит мысль, от которой тепло немного размывается чем-то холодным и неуютным, пока улыбка приглушается и Мегуми спрашивает тише и осторожнее: – А ты… для тебя это как-то почувствовалось? До этого Сукуна упоминал, что, когда случайно провел рукой сквозь плечо того мужика – то для него самого это ощущалось никак, поэтому, вероятно, сейчас ответ будет таким же, и Мегуми пытается внутренне к этому подготовиться, ни на что не надеяться; пытается убедить себя, что это нормально, что все в порядке, в порядке, в порядке. Но затем… …как жизнь. Глядя на эти, вдруг появившиеся в блокноте слова, он ощущает, как сердце сбивает ритм, как теплый, пушистый клубок на сердце принимается разрастаться, как затапливает грудину нежностью и светлом, грозя вот-вот проломить ребра, будто выходящий из берегов океан. В этот момент Мегуми понимает, что действительно готов был бы получить и переохлаждение, и обморожение, чтобы почувствовать то нежное касание и прочитать эти слова… …появившаяся на губах улыбка замирает. Сам он застывает. Тепло внутри вдруг безо всякой помощи Сукуны – обмерзает. Потому что до него наконец-то доходит. Доходит, почему их дружба ощущается иначе, чем дружба с Юджи. Доходит, почему внутри все сопротивляется мысли о том, чтобы называть Сукуну братом. Доходит, почему из-за его некоторых слов, почему из-за его небольших жестов, вроде заваренного чая или принесенной нужной книги, почему временами даже просто из-за осознания того, что тот здесь, рядом – все чаще так глупо спотыкается сердце. Доходит, почему настолько зацепился за идею того, чтобы он прикоснулся. Почему настолько на этой идее настаивал. Просто для Мегуми этот большой призрачный дурак – не только друг. Больше, чем друг. Вот бля. Ну охренительно просто. Можно ли было вляпаться еще сильнее?! Только сегодня утром они помирились и признали вслух, что вообще друзья – а к вечеру он уже осознает, что его чувства куда больше, чем дружба! К призраку-то! Двадцатитрехлетнему по человеческому возрасту – зато больше, чем столетнему, по призрачному! Которого не может ни увидеть, ни услышать, а прикосновение которого способно к чертям заморозить! Ну конечно же, Мегуми просто обязан был влезть в такую катастрофу! Да что с ним не так вообще?! И что ему теперь с этим делать?! И… …эй? …тебе опять плохо? …принести еще какао? …подожди. …тебе нужно в горячую ванную! …срочно! …иди отогревайся, идиот! …почему ты вообще до сих пор здесь сидишь?! …и совершенно ни о чем не жалеет, читая, как тот самый большой призрачный дурак принимается швыряться в него своей засранистой заботой, как пулеметной очередью, из-за чего улыбка вновь против воли наползает на губы, пусть теперь и отдавая горечью. – Ладно, ладно, уже иду, – ворчит Мегуми, поднимаясь и действительно отравляясь в ванную. Выйдя из которой обнаруживает на столе еще три кружки с горячими напитками – какао, кофе и чай, – их ему строго-настрого приказано выпить. Сердце тисками зажимает в нежность и отчаяние. Как же он все-таки влип.

***

Когда Сатору жизнерадостно предложил переехать в дом, где обитают кровожадные призраки – Мегуми флегматично пожал плечам и согласился. Не самый плохой вариант, решил он. Кто же знал, что призрак действительно отыщется – правда, только один, и не кровожадный, а просто ехидный остроумный засранец, который от скуки пишет безграмотные угрозы малиновым джемом, ломает электрические чайники и ворует человеческие сердца. По крайней мере, сердце Мегуми вот точно украл.

***

Да чтоб его!

***

Вместо всех идиотских слухов о кровожадных призраках, кто-то должен был повесить на этот дом табличку: «Осторожно, здесь обитает призрак, ворующий человеческие сердца!» Тогда он, вероятно, и впрямь несколько раз подумал бы прежде, чем соглашаться сюда переезжать. Хотя. Если бы у Мегуми была возможность вернуться в прошлое и свое решение изменить…

***

…он бы не стал ничего менять.

***

Какой кошмар!

***

Но, так как его огромные достижения в области освоения техники рожи-кирпича общепризнаны – ну, их признал один большой-злой-кровожадный-призрак, а какое признание вообще может быть выше этого, а? – то Мегуми успешно удается притвориться, будто все в норме. Абсолютной. Ничего особенного не произошло. Ну, подумаешь, вляпался он в одного призрака-засранца, который теперь начинает еще и демонстрировать свои умения по части гиперзаботы и гиперопеки – следующие сколько дней он принимается носиться за Мегуми везде с пледом и кружкой, наполненной горячим какао, будто ждет, что тот в любой момент начнет от холода трястись, вот же трогательный дурак. Вляпался – и вляпался. С кем не бывает, а? …очевидно, ни с кем больше не бывает, если только не в каких-нибудь нелепых книжках. Вот только они ни в какой книге – это реальной, абсурдная, нелепая, невозможная, но все-таки реальность, и их дружба с Сукуной слишком ценна и важна, чтобы портить это какими-то идиотскими чувствами, у которых все равно нет никакого будущего. Не может быть. Очевидно. От осознания этого не больно. Вообще. Это просто самый объективный, логичный, рациональный факт среди всего происходящего вокруг абсурда – такой же факт, как и то, что Солнце по утрам восходит на Востоке, а Годжо Сатору обитает на силе топлива, состоящего из смеси идиотских шуток и моти. Так что – все в порядке. Ну, а если все-таки чуть-чуть нелепо, бессмысленно больно… То ничего страшного, Мегуми вполне в состоянии это пережить. В состоянии. Правда. Серьезно.

***

…теперь бы убедить в этом хоть самого себя.

***

В целом, после его с Сукуной примирения все, вроде бы, возвращается в привычную колею. Но насколько же странной стала жизнь Мегуми, если для него теперь в категорию привычного вошла дружба с призраком? Не суть. Просто в рутину вновь возвращаются надписи на стеклах-столешницах-стенах, их переписки в блокнотах, ехидные и засранистые призрачные шутки, то, как то и дело в самый нужный момент рядом появляется кружка с чаем или как Сатору опять радуется, будто ребенок, когда обнаруживает соль на месте сахара. Все вновь так, как было до их странной ссоры-не-ссоры – и это замечательно. Ведь Мегуми действительно по этому большой призрачному дураку скучал – а теперь наконец ощущает, как получается свободнее вдохнуть. Если вместе с тем получается и болезненнее… Ну, это уже только его собственные проблемы. Правда, есть и изменения. Например, их общение начинает переходить на какие-то более личные темы – хотя поначалу Мегуми все еще старается никаких неуместных вопросов не задавать, пусть Сукуна это и разрешил, но тот сам начинает рассказывать какие-то факты из своего прошлого, на первый взгляд незначительные, и все равно кажущиеся чертовски важными. Так что постепенно, шаг за шагом, он все-таки начинает сам о чем-то спрашивать. Ничего слишком масштабного и серьезного, тоже что-то незначительное, по мелочи, какие-то детали, вроде того, что за татуировки были все-таки у Сукуны – об этом вопрос Мегуми задает с самым ничего не выражающим лицом, которое только может изобразить, пытаясь ничем не выдать, насколько его на самом деле до абсурдного интересует эта информация. Ему в принципе остается лишь это – пытаться ничем себя не выдать. По этой же причине он больше не заговаривает с Сукуной о том, чтобы тот вновь к нему прикоснулся – не потому, что и впрямь начал бояться обморожения или вроде того, ну уж нет. А потому что теперь, когда Мегуми осознает собственные чувства – то ему кажется, что такая просьба делает его… ну, слишком уж очевидным. Пока он тут, вроде как, пытается не палиться. Так что ограничивается лишь какими-то несущественными вопросами о Сукуне, стараясь не показать, насколько на самом деле хотелось бы узнать о нем все – и тот больше никогда не реагирует так, как в тот самый раз, даже не отказывается ни разу отвечать, а однажды вовсе пишет… …вообще-то, ты мог бы спросить у меня и что-то посерьезнее, чем то, какого цвета у меня были волосы. …ну правда. …цвет волос? …ты бы еще спросил, какая погода сто лет назад была, бля. …правда, задавай любые вопросы, какие захочешь. …тебе я отвечу. …и психовать больше не буду, я же обещал. А Мегуми не говорит о том, что, вообще-то, информация о цвете его волос очень даже ценная – она пополняет мысленный образ Сукуны фактами, а не только собственными додумками, что определенно очень важно. Но признать вслух, что у него вообще есть этот мысленный образ? Ну уж нет. Впрочем, он все еще может честно ответить, даже замалчивая это. – Если я спрошу – ты будешь ощущать себя обязанным ответить как раз потому, что обещал. А я хочу, чтобы ты сам был готов мне что-то серьезное рассказать, – искренне говорит Мегуми. Для него это – куда важнее собственного любопытства. Совсем не проблема – потерпеть и подождать до тех пор, пока Сукуна сам не будет готов открыться и что-то более существенное, ключевое о себе рассказать. …все-таки ты невозможный, – появляется после недолгого молчания. – Я притворюсь, что это был комплимент, – шутливо хмыкает Мегуми в ответ, и на этот раз молчание затягивается на дольше прежде, чем на стекле наконец начинает проявляться… …это и был комплимент. Моргнув, он замирает. Шумно выдыхает. Дело в том, что это явно не один из тех случаев, когда Сукуна импульсивно, быстро что-то пишет – а потом тут же стирает и притворяется, будто ничего не было. Нет, на этот раз, кажется, фраза полностью обдумана, взвешена, осознанна – пусть в том, как медленно надпись проступает на стекле, и ощущается что-то неуверенное. Глупое сердце Мегуми сбивает ритм. Можно было бы притвориться, будто и это тоже – шутка, как его собственные слова, но он уже слишком хорошо знает Сукуну, чтобы понимать: это не так. Не в его привычках такими словами разбрасываться в шутку. …что, вообще-то, совершенно неважно. Ну, да, люди – или призраки, если на то пошло – иногда делают друг другу комплименты, это нормально и ничего особенного не значит. А даже если бы – если бы – Мегуми допустил на какую-то долю секунды вероятность, будто все-таки значит; будто в каких-то деталях поведения Сукуны можно проследить то, что и его отношение тоже уже загнуло хотя бы немного за грань просто-дружеского… Это ничего бы не изменило. Потому что не изменило бы того, что они все еще – призрак и человек. На самом деле, так стало бы даже хуже – потому что дело бы надежду, у которой на самом деле нет шансов на существование. А еще потому, что так было бы больно не одному Мегуми – а им обоим. Это недопустимо. Уж лучше одному страдать – страдать, какое громкое слово, но другое подобрать не получается. Глубокий вдох – медленный выдох. Все в порядке. Наверняка он в любом случае просто надумывает то, чего нет – чего одновременно так отчаянно эгоистично хотелось бы, но так страшно, бессмысленно, больно получить, – потому что Сукуна едва ли относится к нему как-либо иначе, чем к другу. С чего бы? Ведь Мегуми же просто, ну…. Мегуми. В нем нет ничего особенного, ничего такого уж выдающегося, он самый обычный, серый, скучный – с ним и общается-то Сукуна просто потому, что альтернатив других у него вовсе нет, так что ну какие уж тут ответные чувства, пф-ф. Но так даже лучше. Лучше. Лучше, лучше, лучше, – повторяет он сам себе, когда криво ухмыляется и сухо, ехидно говорит: – Комплимент-от-призрака? Думаю, мало кому в мире удавалось дотянуться до такого достижения. Я польщен, – пытается свести Мегуми все к шутке, чтобы не позволить своим мыслям унестись туда, куда им уноситься не позволено. А дальше уводит разговор в сторону, не оставляя Сукуне шанса еще как-либо в заблуждение его ввести. Они друзья – и это хорошо. Это прекрасно. Это уже немного катастрофически, на самом деле, потому что – дружба с призраком? Ну к чему это вообще может привести? Но все-таки дружба – это… В границах того, что можно вынести, чему можно искренне порадоваться. А то, что внутри Мегуми ломанулось за пределы этих границ – он затолкает поглубже в себя и будет игнорировать до тех пор, пока наконец этим не переболеет. Ведь все болезни рано или поздно подходят к финалу.

***

Иногда, правда, этот финал – летальный исход… Ну да неважно.

***

Но проблема вот в чем. Самому Мегуми кажется, что ему очень даже неплохо удается притворяться и рожу-кирпичом корчить – по крайней мере, Сукуна вот ничего не замечает, ну, либо, по каким-либо причинам, вопросов все-таки не задает. За что ему, безусловно, благодарность – потому что как отвечать на них вот даже близко непонятно. Вот только есть ведь еще Сатору. Сатору, который слишком хорошо знает Мегуми. Сатору, взгляд которого на него становится все более пристальным и внимательным. Сатору, в глазах которого все явственнее появляется какая-то догадка, какое-то понимание, осознание, смешанное с чем-то еще – то ли грустью, то ли беспокойством, то ли вовсе жаждой убивать столетних призраков. Сатору, который наконец все-таки небрежно бросает с ухмылкой в один из дней, когда они на кухне готовят завтрак: – Итак. У меня появился кое-какой вопрос для тебя, – уже этого достаточно, чтобы Мегуми застыл, борясь с желанием трусливо сорваться с места и убежать – кажется, он совсем, совсем не хочет слышать, что это за вопрос, но тот уже звучит… – Это самое лучшее или самое худшее решение в моей жизни – то, что я предложил переехать в дом с кровожадными призраками? Вообще-то, на первый взгляд может показаться, что в этом вопросе нет ничего особенного – самый обычный, легкомысленный, шутливый. Всего лишь вопрос об этом доме. Ничего особенного. Вот только… Когда Мегуми наконец заставляет себя оторвать взгляд от кружки и перевести его на Сатору – то видит, что тот, хоть и ухмыляется, но ухмылка его кривая и далекая от веселья, в глазах засело беспокойство и тревога, даже, кажется, вина, так что от шутливости он максимально далек, несмотря на небрежный и веселый тон. Уже этого достаточно, чтобы понять – он знает. Обо всем знает. Чтобы понять, о чем на самом деле его вопрос. Это самое лучшее или самое худшее решение в моей жизни – то, что я предложил переехать с дом с кровожадными призраками… …где и впрямь оказался призрак, в которого мой ребенок умудрился вляпаться? То, что Сатору не сказал, но что Мегуми все равно может услышать, просто заглянув ему в глаза. Но он все-таки это не озвучивает, оставляя возможность поддержать шутливый, легкомысленный тон того вопроса, который все-таки был задан вслух, притворившись, будто совсем не понял подтекста. Ну а смысл притворяться-то, а? Тем более, что Сатору явно встревожен – для чего у него есть вполне очевидные причины, – так что Мегуми не хочет его тревогу только усиливать тем, что сейчас примется корчить из себя идиота. Поэтому он берет свою кружку, судорожно обхватывая тепло керамики пальцами – шумно выдыхает и наконец признает одновременно искренне и болезненно сиплым, надколотым голосом: – Лучшее. – Ох, ребенок… – больше уже не пытаясь притворяться легкомысленным, веселым и выдыхая это уже неприкрыто печальным голосом, когда тянется вперед и осторожно притягивает Мегуми к себе – а тот отставляет кружку обратно на столешницу, на объятия отвечая, пока в плечо ему прилетает приглушенное: – Мне очень, очень жаль. – Не надо, – хрипло отвечает на это Мегуми. – Все в порядке. Я ни о чем не жалею. – Ну конечно же ты не жалеешь, – невесело, с горечью фыркает Сатору. – Ты же у меня самый смелый и упрямый ребенок, который вечно тащит на себе всю ответственность мира и никогда не жалеет о том, что причиняет боль лишь ему самому. Технически, они так и не говорят ничего вслух – но это и не нужно. Все равно оба отлично знают, о чем речь. Для такого понимания, основанного на инстинктах, для которого не нужны слова – им потребовались годы, в течении которых они учились быть родителем и ребенком, учились доверять и заслуживать доверия, шаг за шагом двигаясь навстречу друг другу. Но теперь они здесь – в точке, где лишние, высказанные вслух объяснения не нужны. – Все правда не так уж плохо, – хрипит Мегуми, поплотнее укутываясь в безопасность объятий и позволяя себе на несколько мгновений почувствоваться себя в них так, будто здесь его никакая боль достать не сможет. – Даже если немного и больно – я могу выдержать. Это все равно замечательное чувство, которому я рад, поэтому хорошо, что твоя гиперактивная лабрадорья сущность потянула тебя жить в доме с кровожадными приведениями, – попытку изобразить насмешливость несколько портят разбитые интонации в голосе, но Сатору все-таки понятливо отвечает ему в тон: – Моя гиперактивная лабрадорья сущность говорит тебе «всегда пожалуйста». Но, пусть им и не нужны слова для того, чтобы понимать друг друга вот так, на уровне интуиции и инстинктов – Мегуми все-таки не может удержаться от того, чтобы спросить: – Как ты вообще понял? – Ты же – мой ребенок, Мегуми, – в ответ фыркает Сатору весело, мягко и искренне: – Я знаю тебя. Можешь сколько угодно думать, что у тебя хорошо получается корчить свою рожу-кирпич – но для меня ты невероятно очевиден. – Думаешь, он тоже… – ощущая некоторый прилив ужаса при мысли, что может быть очевиден для всех – в том числе и для некоторых больших-злых-кровожадны-призраков, – начинает Мегуми. Но Сатору прерывает его, насмешливо фыркает. – О, нет, это вряд, – потому что, конечно же, сходу понял, о каком «он» идет речь. – Да он же еще более бестолковый, чем ты, когда дело касается всяких вот этих ваших чувств, эмоций и прочего бла-бла-бла, – весело фыркает напоследок. Позволив себе выдохнуть с облегчением – все-таки, Сатору слишком хорошо читает людей, даже если те, ну, призраки, и увидеть их не может, поэтому наверняка прав, – Мегуми все равно пихает его локтем в бок безболезненно, выражая этим свое возмущение, и принимается недовольно бухтеть в чужое плечо, скорее просто потому что может, а не потому, что правда возмущен: – Я не настолько плох. – Ну, я соглашусь с тем, что когда дело касается других людей – ты действительно довольно проницательный и внимательный, – на удивление дипломатично соглашается Сатору, но это быстро объясняется тем, что дальше он ехидно, весело произносит: – Но когда оно касается отношения к тебе других людей? Особенного положительный? О, здесь ты превращаешься в ничего не замечающую тумбочку. За что получает еще один пинок локтем и коротко смеется в ответ на это, хотя, ну, приходится признать – так-то он прав, Мегуми об этом знает. – Но, вообще-то, я должен внести ясность просто ради восстановления справедливости, – отсмеявшись, произносит Сатору шутливо – а затем вдруг обнимает еще крепче и произносит куда серьезнее: – Моим лучшим решением в жизни все равно остается усыновить тебя. Навсегда останется. Так что покупке этого дома придется сместиться, и мне не жаль. Ощущая прилив знакомого семейного тепла в подреберье – Мегуми тоже обнимает сильнее, пока любые возможные ответные слова застревают в горле. Все-таки, он никогда не был в этом хорош – в умении говорить о всяких чувства-эмоциях-и-прочем-бла-бла-бла словами через рот. Но Сатору об этом отлично знает. Так что и в силе объятий наверняка сможет уловить ответ. На какое-то время они застывают так в уютном, согревающем молчании – но, хотя трусливая часть Мегуми была бы и рада навсегда спрятаться в безопасных объятиях Сатору от жесткого-ужасного-да-чтоб-его мира вокруг, вот только это невозможно. Так что наконец он все-таки осторожно высвобождается – а тот с привычным недовольным ворчанием отпускает. Когда они вновь смотрят друг на друга – то Мегуми, чтобы восстановить равновесие вселенной, пошатнувшееся из-за всяких там искренних, душераздирающих разговоров, вздергивает бровь, ехидно хмыкает и сухо произносит: – Дай я угадаю. Мы с тобой сейчас разговаривали загадкам и так ничего прямо и не сказали, потому что ты решил, что кое-чьи призрачные любопытные уши могут нас подслушивать? – Были такие опасения, – весело отвечает Сатору. В этот момент краем глаза Мегуми замечает, как конденсат появляется на оконном стекле, поворачивается в ту сторону – и… …ничего я не подслушивал! Мгновение. Еще одно. А затем они с Сатору взрываются гоготом. *** …но я правда не планировал подслушивать! …просто… …случайно услышал. …совсем чуть-чуть. …я все равно действительно ничего не понял! …и почти сразу улетел, и вернулся только после того, как этот ваш жутко трогательный, личный, бла-бла-бла, семейный момент наконец подошел к концу. …честно, Мегуми! – Да-да, я тебе верю, – отмахивается тот с кислым лицом, когда Сукуна принимается чуть позже сыпать объяснениями – и хотя он правда верит, слишком забавно наблюдать за тем, как этот большой-злой-кровожадный-призрак, кажется, чуть-чуть паникует. Так что… Специально ли Мегуми корчит кислую рожу, чтобы тот решил, будто он просто пытается от Сукуны отделаться и на самом деле ему не поверил? Ну, может. Совсем чуть-чуть. Но когда еще увидишь… ну, прочитаешь небольшую истерику в исполнении большого-злого-кровожадного-призрака, который паникует из-за того, что его могут обвинить в подслушивании? …но я действительно не хотел! …ты же не злишься на меня? …или злишься? …ответь хоть что-нибудь, а! Не удержавшись, вместо ответа Мегуми просто смеется. Все-таки, этот большой-злой-кровожадный призрак может быть весьма… Очаровательным.

***

Серьезно? Он сейчас правда это подумал? Какой кошмар!

***

Но очень скоро Сукуна вдруг впервые демонстрирует, что действительно может быть большим и злым кровожадным призраком. Если его до этого довести. Если кто-то по-настоящему этого заслужит.

***

На самом деле, все начинается самым неожиданным образом – просто однажды днем Мегуми случайно встречает нескольких печально знакомых ему придурков. Придурков из прошлого. Эти рожи он надеялся больше никогда в жизни не увидеть – они обитали в его средней школе: старшеклассники-мудаки, которые постоянно докапывались до мелких, отбирали деньги или обеды, часто издевались над ними, а иногда и вовсе избивали. Жалкие любители самоутвердиться за счет тех, кто слабее. Но родители у них были – какие-то там важные шишки или вроде того, так что администрация школы оставалась поразительно глуха и нема к происходящему. Нашлось всего несколько учителей, которые действительно пытались что-то сделать и как-то с этим бороться – но они мало на что оказались способны, поэтому ситуация только ухудшалась. Ну, а Мегуми в то время было лет тринадцать-четырнадцать, у него в наличии оказалось обостренное чувство справедливости, неспособность спокойно за происходящим наблюдать, а еще – кулаки. Те самые, которые он решил пустить в ход. Тот факт, что годами ходил на боевые искусства – очень ему в этом помог. Вообще, сам Мегуми совершенно этой частью своего прошлого не гордится – также не стыдится и не жалеет, если уж совсем честно, но и не гордится. С тех пор он научился все-таки до последнего искать способы решения любой ситуации бескровными методами, не просто так люди умеют словами-через-рот говорить, а кулаки в ход может пустить только в самых, самых крайних случаях. Но вот Сатору, в отличии от него – очень даже гордится, во всеуслышанье и искренне. Именно он тогда позаботился о том, чтобы те придурки получили по заслугам, как раз и продемонстрировав Мегуми, что можно разбираться с такими ситуациями и без кулаков – одним только обманчиво-дружелюбным, опасным оскалом ему удавалось всех запугивать так, что у окружающих тут же отбивало всякое желание дальше мудозвонить, а уж когда подключил собственные связи, то выяснилось, что те родители-большие-шишки на фоне Годжо Сатору так, просто раздражающие мелкие камушки, попавшие в обувь и легко вышвырнутые на обочину. Конечно же, придурков из школы выгнали, а их родителям пришлось разбираться с последствиями о того, что все окружающие вдруг неожиданно узнали – интересно, благодаря кому же? – как их дети третировали одноклассников. Пришлось объяснять, почему же из них получились такие отвратительные родители, многие из которых, как оказалось, тоже обо всем знали – но закрывали глаза. Сам Мегуми был уверен, что уж после такого Сатору как минимум будет зол на него, а то и вовсе пожалеет, что все-таки усыновил – глупый страх, который даже сейчас живет где-то глубокого внутри него. Но тот только проявил беспокойство на тему ссадин на лице Мегуми, но когда убедился, что никаких серьезных побоев у него нет – что это только он сам был автором чужих побоев, – то тут же расслабился, расплылся в довольной улыбке и провозгласил: – Защищаешь слабых и избиваешь мудаков? Очень горжусь тобой, ребенок! На этом – все. Не ругал, не наказывал – ничего, только попросил, чтобы Мегуми был поосторожнее и не позволил всерьез избить его самого, а напоследок добавил, что полностью доверяет ему и его суждению о том, кто заслуживает получить кулаком по лицу. Потому что вот такой он родитель, Годжо Сатору – может, не типичный, но самый лучший. Так что, да, те придурки, которых Мегуми встречает сейчас – это и есть те самые придурки, которым в свое время несколько раз набивал рожи, пусть те и были на пару лет старше него. С тех пор, как их выгнали из школы – больше им, к счастью, видеть не приходилось. Лучше бы и дальше не пришлось. Не самая приятная встреча – и не самые приятные воспоминания, хотя, приходится признать, что некоторое мрачное удовлетворение Мегуми все же испытывал, когда приземлялся кулаком на рожу тех, кто так долго и старательно на кулак напрашивался. Этим он не особенно гордится тоже – но и пожалеть в полной мере все еще не может. В конце концов, они заслужили. А вновь случайно встретившись – так ли случайно, задумается Мегуми позже, – эти придурки, заметив знакомое лицо, тут же расплываются в мерзких ухмылках, принимаются улюлюкать, и, кажется, решают, будто смогут сейчас отыграться и отомстить. – Признаю, Фушигуро, тогда-то ты смог трусливо перебить нас по одному – а сейчас сможешь хоть что-то сделать? – злобно выплевает один из них, лицо которой он крайне смутно припоминает. Кулак должен помнить получше. Вообще-то, это наглая, неприкрытая ложь – думает флегматично Мегуми. Он в принципе не может вспомнить, чтобы хоть раз дрался с кем-то один на один – обычно это было несколько зарвавшихся, мудозвонящих придурков против него одного. Но даже если бы – с чего бы честная драка один на один должна считаться трусливой? Особенно учитывая, что все они были старше его и считали себя сильнее – пока не осознали, как сильно ошибаются, конечно. Но ему логику этих людей не понять – да и не хочется, спасибо, обойдется как-нибудь. Хотя, стоит признать – против настолько большой толпы ему тогда драться все-таки не приходилось. Видимо, потому и возомнили себя тут сильными. Хах. Отвечать на это Мегуми смысла в любом случае не видит – очевидно, годы мало что изменили и на конструктивный диалог люди перед ним все еще не способны. Так что лишь оглядывается вокруг, убеждаясь в том, что переулок пустынный – случайно втягивать в происходящее посторонних людей ему точно не хотелось бы. После чего утомленно вздыхает, сбрасывает рюкзак с плеча на землю. Конечно, было бы предпочтительнее обойтись без этого – но, раз уж так просят… – Ну, давайте посмотрим, научились ли вы хоть кулаками размахивать за эти годы. Лишь равнодушно бросает Меугми, и, забавно, но толпа и впрямь тут же злобно ломится в его сторону, размахивая кулаками – будто все это время послушно ждали отмашки от него. Может, хотя бы получится размяться и засчитать это себе за тренировку.

***

…не получается. Потому что уже спустя полчаса он забрасывает рюкзак обратно на плечо, оставляя их позади себя лежать вежливо побитой кучей в переулке. Вежливо – потому что им предусмотрительно ничего не ломал. Верх вежливости с его стороны. Но сам Мегуми не ощущает себя даже запыхавшимся – полчаса ему понадобилось как раз из-за того, что пытался быть осторожным и кости не ломать, а иначе бы уже давно разобрался. Скучно. Остается надеяться, что больше они не увидятся.

***

Увы, его надежды не оправдываются. Потому что сейчас эти придурки, видимо, решили еще раз попытать удачу и отомстить.

***

Выясняется это той же ночью. Будят Мегуми давно натренированные инстинкты – те самые, благодаря которым он точно знал, что к ним никто тайком в дом не пробирается, чтобы оставлять невероятно-пугающие-и-угрожающие безграмотные надписи малиновым джемом на зеркалах. Ладно, такое все же было только раз, а дальше Сукуна использовал красную краску и ошибок больше почти не делал. Но не в этом суть. Просто Мегуми отлично научился улавливать опасность и чужое присутствие в то время, когда жил на улице прежде, чем Сатору нашел его и забрал к себе. Попросту без этого не выжил бы. Даже в случае с тем же Сатору понадобилось немало времени прежде, чем чутье приучилось помалкивать при его появлении и не выть тут же сиреной – в том числе и после того, как мозг уже понял, что тот не представляет опасности. Да, он и знал, и верил, что может доверять – но настолько привык тут же инстинктивно напрягаться и ожидать нападения, стоило кому-то появиться рядом, что отучиться от этого было сложно. Зато сейчас Сатору – это почти синоним слова «безопасность» для него. Вообще, этот инстинкт точно нельзя назвать тем, наличию чего Мегуми сам рад – особенно учитывая, как именно тот появился, – но приходится признать, что польза вот этого, увы, есть. Вот, например, как прямо сейчас. Стоит отдать должное тому долбоебу, который решил влезть в их дом – движется он почти не слышно, так что, если бы не инстинкты, шум разбудить не смог бы. А Мегуми мысленно ругает себя за то, что, похоже, слишком уж расслабился с тех пор, как в его жизни появился Сатору – окно он на ночь оставил открытым, чем случайно упростил задачу, хотя раньше такого себе не позволил бы. Придурок. Секунду-другую Мегуми лежит неподвижно, глаз не открывая, пытаясь оценить обстановку, внимательно прислушиваясь и вычисляя, есть ли еще кто-нибудь или этот мудак один; прикидывая, насколько в опасности может сейчас оказаться Сатору. Так-то, конечно, тот сам способен представлять опасность для кого-угодно, поэтому посочувствовать здесь скорее нужно тупице, который вздумает к нему полезть. Но даже осознание этого ни капли не успокаивает и беспокойство за него не приглушает. А затем… – Сейчас я подправлю это смазливенькое личико. Давно пора, – слышится гнусавый, мерзко-довольный и смутно-знакомый голос, из-за чего так и хочется закатить глаза – да уж, кое-чьи способности к бесшумному передвижению явно были переоценены, ведь обязательно же нужно бросить какую-то пафосную злодейскую фразу, ну куда без этого. Даже без сработавших инстинктов уж сейчас проснулся бы точно. Хотя расслабиться Мегуми все равно себе не позволяет – лучше уж переоценить противника, чем недооценить. Тем более что следом тут же улавливается узнаваемый металлический звук, который, как он предполагает, принадлежит ударившемуся обо что-то, вытащенному только что ножу. Поэтому весь подбирается, готовясь отбить удар, скрутить мудака, а затем вызвать полицию и отправиться досыпать то, что там у него еще останется шанс доспать… Когда вдруг слышит резкое движение. Звук удара. Следом – крик ужаса и боли, который моментально приглушается. Тут же открывав глаза, Мегуми вскакивает с кровати, раз-другой моргает, пытаясь сориентироваться в темноте – и в лунном свете выхватывает какой-то силуэт, на весу прижатый к стене, бессмысленно брыкающий воздух ногами и царапающий свое горло, будто его что-то душит. Спешно скользнув ближе, он моргает снова, лучше привыкая к полутьме – и понимает, что узнает человека напротив, все еще распахивающего рот в крике, но теперь беззвучном. Это один из тех мудаков, которых поколотил сегодня. Тот самый, который ляпнул херню про избивал-поодиночке или как там было – потому, видимо, голос и показался знакомым. Уж спустя столько лет даже лицо его в памяти осталось смутным образом, а голос не запомнился бы тем более – было бы, что запоминать. Внутри моментально поднимается ярость – острая, мрачная, застилающая глаза алым и замораживающее леденящим холодом все внутри… Мегуми требуется всего секунда, чтобы понять – это не его ярость. Сам он так не злился бы на какого-то жалкого мудака. Это ярость Сукуны. А в следующую секунду по периферии зрения удается уловить, как в воздух с пола поднимается нож, вероятно, тот самый, которым мудак собирался «подправить» лицо – да будто у него был хоть шанс, даже если бы Сукуна не вмешался, ха, – и приближается теперь уже к лицу самого мудака. Из горла у того начинают вырваться жалкие, испуганные, слезливые хрипы – наверное, перебудил бы всех в радиусе мили своим ором, если бы мог. Теперь, уже неплохо привыкшим к полутьме зрением, можно отчетливо рассмотреть животный ужас на его лице, оттенок которого становится все синее – то ли от того, что его душат, то ли от того, что Сукуна держит за горло на весу, то есть, прикасается, а значит, мудаку сейчас должно быть весьма… прохладненько. Даже Мегуми, прислушавшись к ощущениям, понимает, что в комнате куда холоднее нужного, просто как-то не до того было, вот и не обращал внимание – а мазнув скользь взглядом по окну видит и характерные ледяные узоры, начинающие тянуться по стеклу. Да, этот урод, конечно, заслужил, заслужил вообще все, и происходящее сейчас, и то, к чему Сукуна, очевидно, ведет – а не похоже на то, что он планирует позволить ублюдку уйти отсюда на своих двоих. Но… Позволив себе один усталый выдох – он просто хотел нормально выспаться сегодня, а не вот эту всю драму, спасибо большое, – Мегуми тихо, но твердо говорит: – Сукуна, отпусти его. Хотя Сукуна не отпускает – но и не игнорирует; мудак делает жадный вдох, и Мегуми понимает, что, по крайней мере, он ослабил хватку на чужом горле, а значит, пусть и очевидно в ярости, все еще полностью контролирует себя и слышит, что ему говорят. Рядом на стене появляется надпись… …он заслужил. Впервые Мегуми видит буквы Сукуны таким рваными, неровными, они будто сами собой источают ярость, и хотя использует он сейчас обычный маркер, а не красную краску или даже гребаную кровь – но эффект от этого меньшим не становится, все равно надпись впервые настолько сочится угрозой и опасностью. Куда больше, чем любые действительно угрозы, которые раньше писал. Вот он. Разъяренный, жаждущий крови, настроенный на чужую смерть призрак, которого обещали все эти идиотские слухи – но в то же время нет, совсем не он. Потому что Сукуна до сих пор не безумен и не жаждет убивать-чтобы-убивать, никакой бессмысленной кровожадности в нем не ощущается – о нет, он остается яростно-расчетлив, продумано-зол. Что, вообще-то, даже опаснее и хуже, так что, наверное, Мегуми должен быть в ужасе. Наконец – должен быть. Прямо сейчас у него впервые в этом доме есть по-настоящему весомые для такого основания… ну, за исключением того, что Сукуна не просто вдруг внезапно вознамерился убивать, а всего лишь принялся защищать его, Мегуми, от влезшего в дом и принявшегося размахивать ножом мудака. Если бы здесь сейчас был Сатору – он поступил бы точно так же. Если бы это ему угрожала опасность – сам Мегуми тоже поступил бы точно также. То есть, ладно, нет, до убийства они все же доводить дело не стали бы, конечно. Но пролить кровь ублюдка точно их потянуло бы. Даже если бы они с Сукуной сейчас поменялись бы местами… да, Мегуми точно сделал бы все, чтобы его защитить, и захотел бы угрожающего ему мудака прикончить – не прикончил бы, если бы только действительно не осталось бы других вариантов, но точно захотел бы. Поэтому не может сказать, будто не понимает. А с ужасом как-то вновь не срастается. Увы. Кажется, чтобы напугать его – Сукуне нужно постараться еще сильнее, но внутри уже какое-то время живет уверенность: он никогда не сделает ничего такого, что будет и впрямь стоить страха. Прямо сейчас это только доказывает. – Заслужил, – легко подтвердив, не спорит Мегуми, не видя смысла, да и не желая врать Сукуне. Ублюдок влез в их дом с ножом, мог с таким же успехом ошибиться окном и влезть к Сатору – откуда он вообще знал, куда лезть нужно, а? Следил, что ли? Урод гребаный. И хотя, попадись он Сатору, очевидно, что тогда этому мудаку осталось бы только посочувствовать – вот только сочувствия он не достоин, – все равно Мегуми ощущает ярость и тошноту, стоит ему подумать, что кто-то влез бы в комнату самого близкого ему человека ночью с ножом наперевес. Так что очевидно, чего этот урод заслуживает. Но. Все еще но… – Но я не хочу разбираться с трупом, – легкомысленно бросает Мегуми. В целом – это правда, ночь и без того выдалась достаточно драматичной, а вот это еще кровь оттирать, с трупом что-то решать, объяснять полиции, как он так сам себя то ли удушил, то ли заморозил, то ли прикончил ножом, на котором только его отпечатки и есть… фи. Да и аргументы вроде любая-жизнь-ценна или что-то в таком духе вряд ли сработают с Сукуной – даже в ушах Мегуми они звучат, как такое себе. Но он все-таки против идеи убийства кого-либо без действительно весомых оснований, вроде самозащиты, например; даже, если речь заходит о таких ублюдках – они и не стоят того, чтобы до их уровня опускаться. В том числе и тому, кто здесь теоретически большой-злой-кровожадный-призрак. Очевидно, что этот самый призрак несоизмеримо лучше и человечнее, чем влезший в их дом мудак – а Мегуми не хочется, чтобы ради него Сукуна оправдал свою репутацию кровожадности. Проходит секунда. Другая… Наконец, аргумент про разборки с трупом, кажется, срабатывает, потому что ублюдок падает на пол и принимается судорожно кашлять, испуганно отползая в угол. Но Мегуми не испытывает ни облегчения, ни удивления – он знал, что Сукуна прислушается. Просто знал. Не сомневался ни секунды. Так что, жалея о том, что не может сейчас его увидеть и проверить, в каком он состоянии, как-либо помочь и поддержать, потому что можно точно сказать, что увидеть, как близкому человеку угрожает опасность, это совсем не легко – Мегуми отворачивается от удручающей пустоты перед собой и поворачивается к мудаку, чтобы разобраться уже с этим наконец. Начинает медленно ближе подходить к нему, жалкому и съежившемуся в своем животном ужасе. Присаживается рядом на корточки. – Что за нахуй… Это было?! Я всем расскажу!.. Я… Я… – принимается истерично, сбивчиво пытаться угрожать этот придурок, продолжая выглядеть так, будто сейчас обоссыться, и не осмеливаясь при этом даже в глаза посмотреть, лишь бегая взглядом по полу. Становясь все более и более жалким. Равнодушно пожав на это плечами, Мегуми флегматично бросает: – Можешь попытаться. Я радостно посмотрю на то, как остальные на такой рассказ отреагируют, – придурок начинает выглядеть еще испуганнее, съеживается еще сильнее – они оба прекрасно знают, никто ему не поверит, даже с учетом всех этих идиотских слухов, и в его собственных интересах помалкивать, чтобы в палате с мягкими стенами не оказаться. Здесь стоит еще вспомнить, что он влез в чужой дом с ножом наперевес, о чем едва ли стоит радостно трепаться. Потому это его слово – против слова Мегуми, который по большей части расскажет все, как было, но с оговоркой на то, что это он сам скрутил мудака, а чего там ему померещилось, не знает. Может, был под чем-то. Вот и подумал вдруг, что с ножом в чужие дома влезать – отличная идея. На самом деле, это и впрямь могло бы сойти за объяснение, какого хрена вообще такое делать – не нет, насколько можно судить, этот жалкий придурок ничем не обдолбан. Он просто тупой. Бывает. Ну, очевидно, что ситуация в любом случае вырисовывается явно не на его стороне. Но потому как совсем не хочется продолжать растягивать эту драму и вызывать полицию, давать показания, угробить полностью любой намек на возможность еще сегодня поспать – то Мегуми с холодной, равнодушной и стальной угрозой добавляет: – Только попробуй еще раз сунуться ко мне или к кому-либо, кто мне дорог. Я больше не стану его останавливать. Хотя ты прекрасно знаешь, что я и сам могу со всеми вами разобраться, даже не запыхавшись. Сегодня это продемонстрировал. Увы, ты все равно оказался достаточно тупым, чтобы попытаться опять ко мне лезть, но, надеюсь, хотя бы сейчас даже до твоих полторы извилин дошло. Снова полезешь сам, подошлешь кого-то другого, вообще начнешь говорить обо мне или моих близких – пожалеешь. Больше шансов и дальше мирно существовать я тебе не оставлю. Это понятно? Нож опять поднимается в воздух, прижимается к чужой щеке, на которой тут же проступает капля крови, но не более того – все-таки, самоконтроль у Сукуны отличный. Придурок скашивает на лезвие испуганный взгляд – потом возвращает его Мегуми и истерично, зашуганно кивает. Еще пару секунд тот внимательно смотрит на него, убеждаясь – да, пожалуй, этого достаточно. Он в таком ужасе, что точно ни трепаться, ни лезть снова не станет. Не рискнет. Жить-то все-таки хочется. Ну, хотя бы на это полторы извилин хватает. Чудно. Пока Мегуми поднимается на ноги – Сукуна засовывает нож идиоту обратно в карман; да, кажется, прекрасно понял, что ему в доме эта дрянь не нужна. Нет уж, спасибо, пусть с собой забирает то, что принес. После этого Мегуми кивает на окно: – Тогда вон отсюда так же, как и пришел, – бросает равнодушным, ледяным тоном. Опять истерично, зашуганно кивнув – придурок тут же вскакивает на ноги, к окну ломится и вместо того, чтобы аккуратно вылезти, просто вываливается наружу мешком. Слышится треск – Мегуми морщится. Но, по крайней мере, сломал тот себе явно не шею – не для того он Сукуну от убийства останавливал, чтобы с трупом под домом разбираться! – потому что из окна Мегуми наблюдает за тем, как спешно удаляется хромающий силуэт. Ну наконец-то. На секунду-другую повисает тишина, в которой Мегуми обдумывает вариант того, чтобы оставить все разговоры и разборы полетов на утро, а сейчас просто устало завалиться на кровать и к чертям отрубиться, при этом потирая лоб с легким, начинающим накатывать раздражением. А ведь у него сегодня были такие великие планы на то, чтобы выспаться! Спасибо, блядь, большое. Как вдруг от двери до него доносятся… аплодисменты. – Неплохо, неплохо, – тут же следом слышится очень уж знакомый, преувеличенно-жизнерадостный голос – и, повернув на его звук голову, Мегуми действительно видишь широко ухмыляющегося, расслабленно привалившегося плечом к дверному проему Сатору. – Тебе, Сукуна, десять из десяти за эффективность и эффектность – моя внутренняя Королева Драмы одобряет. Но вот ты, Мегуми? Тебе незачет, – тут он принимается с показательным осуждением и неодобрением цокать языком. – Я бы с радостью посмотрел на то, как Сукуна с этим ублюдком разобрался бы. А уж с трупом мы потом что-нибудь решили бы. Пока Сатору расплывается в кровожадной улыбке, Мегуми на всю его тираду закатывает глаза. Похоже, он здесь уже давно и видел если не все, то большую часть представления – это объясняет его отсутствие на сцене. Все-таки, у него инстинкты работают не хуже, чем у самого Мегуми – так что Сатору тоже должен был уловить опасность. Но, видимо, придя сюда и убедившись, что его ребенок в порядке, а Сукуна здесь бушует сразу за десятерых кровожадных призраков, если не больше – успокоился и решил просто насладиться происходящим. – Но ты взял – своим здравомыслием и альтруизмом все испортил, жестокий ребенок, – уже принимается жалобно хныкать Сатору, актерище просто, ага, но тут же опять ухмыляется и продолжает довольнее: – Хотя твоя речь была хороша. Вот здесь одобряю. А затем он подходит ближе, подхватывая по дороге плед с кресла, набрасывает его Мегуми на плечи и, бросив хмурый взгляд куда-то в пустоту, говорит строго: – Только не заморозь мне здесь ребенка, – после чего разворачивается и… Уходит, напоследок лишь бросив: – Ладно, а теперь я пошел досыпать. Зовите, если вдруг опять кто-то сюда вломится, я тоже хочу развлечься! – и взмахивает на прощание рукой, закрывая за собой дверь. Пару раз дезориентированно моргнувший ему вслед Мегуми наконец хмыкает – ему даже слова сказать так и не удалось, все-таки Сатору такой Сатору, отлично отыгрывает свой театр и в одиночку, без чьей-либо помощи. Но, пусть вся эта расслабленность и была наполовину игрой, то, что он так легко ушел, многое говорит о его доверии Сукуне – обычно после такого точно принялся бы обеспокоенно носиться вокруг Мегуми и едва ли смог бы выпустить его из поля зрения как минимум остаток ночи. А сейчас, видимо, он наглядно убедился, что большой-злой-кровожадный-призрак не только не представляет для его ребенка угрозы – ну, кроме того, что может заставить чуть-чуть померзнуть, – но еще и будет яростно защищаться. Не то чтобы Мегуми сам себя не способен защитить, спасибо большое. После этого на пару мгновений опять повисает тишина, но, очевидно, ему все-таки не стоит надеяться даже попытаться сегодня еще поспать, потому что внимание уже привлекает запотевшее оконное стекло, мелькнувшее по периферии зрения. Так что он переводит туда взгляд. …ты злишься? Прочитав это, Мегуми удивленно моргает и ощущает, как его усталость отступает на второй план, когда тут же решительно, искренне отвечает: – Нет, Сукуна. Я не злюсь. Я прекрасно понимаю твою ярость и желание защитить важного человека. На самом деле, ему самому это казалось очевидным – но потом он осознает, что не озвучивал вслух цепочки мыслей, мелькавшие недавно в голове. Поэтому Сукуне неоткуда знать. Но стоит только вновь представить себе, что сегодня залезли бы не в его собственное окно – а в окно Сатору; что это ему угрожали бы ножом… если совсем честно, то Мегуми совсем не уверен, а смог бы в такой ситуации проявить ту же гребаную сдержанность, что и только что, и просто мудака отпустить. Ну, да, он все же не стал бы убивать… Наверное. Правда, если бы Сатору серьезно пострадал… Но даже думать о таком раскладе он не состоянии – тут же ощущает прилив боли, ужаса, и гребаной ярости на того, что мог бы ему навредить. А затем до Мегуми вдруг наконец-то, слишком уж запоздало доходит, что именно сейчас сказал; доходит, что своими словами косвенно предположил, будто для Сукуны он сам – важный; доходит, что до этого, когда здесь еще был тот мудак – уже несколько думал о себе, как о ком-то для него важном, но тогда мозг был полностью сконцентрирован, сфокусирован на проблеме, на происходящем здесь и сейчас, а анализировать такие детали не было возможности. Зато есть – сейчас. Поэтому сейчас приходит понимание того, насколько же это все-таки эгоистично и самодовольно, приписывать себе роль кого-то важного для него – даже если где-то там, внутри, так отчаянно, так сильно, так эгоистично-эгоистично-эгоистично хочется, чтобы это было правдой. Но Мегуми заставляет себя отряхнуться от этого и спешно добавляет: – То есть. Я не имел в виду, что важен тебе. Я просто… – принимается он как-то нелепо, сбивчиво оправдываться, сдерживая желания приложиться лицом к ладони из-за того, насколько по-идиотски себя ведет. Но затыкается на полуслове, когда на стекле появляется… …ты важен. …конечно, важен. …почему ты вообще сомневаешься? …у меня и при жизни не было никого важнее. А Мегуми замирает. Моргает. Перечитывает еще раз, а потом еще, еще, еще, и еще, не уверенный, чего хочет больше – вдруг понять, что в полумраке просто неверно прочел, ошибся, или же, наоборот, убедиться, что и прочел, и понял все очень, очень правильно… Бля. Но лунный свет высекает слова очень отчетливо, не перепутать – и он не уверен, что ему с подобным заявлением делать, но все равно ощущает, как за ребрами так глупо, так эгоистично растекается тепло А еще – что-то другое. Что-то более… трепетное, уязвимое. Черт. Это так хорошо – но так плохо. Так прекрасно – но так катастрофически. Это – как сияние путеводной звезды, указывающей дорогу в момент, когда уже совсем отчаялся выход отыскать; но это же – как появление черной дыры, готовой вот-вот поглотить и уничтожить. Как самый страшный кошмар – и как самая восхитительная греза. Но Мегуми не уверен, что в состоянии разбираться с этим сейчас, посреди драматичной ночи, когда какой-то мудак вломился в его дом с ножом – всего слишком много, а запас его психики, эмоционального резерва и нервной системы все же нихрена не безграничен, бля. Поэтому временно заталкивает поглубже все то, что внутри него всколыхнули слова Сукуны. По итогу просто говорит, хмыкнув: – Все же я бы предпочел обойтись без трупов, – и после секундной паузы задумчиво добавляет: – И без крови. Ее напряжно оттирать. То, как принимаются чуть колыхаться занавески, хотя ночь безветренная – Мегуми, уже давно наловчившийся отличать подобные детали и призраки, принимает за такой же аналог смеха Сукуны, как трясущийся электрический чайник. Из-за чего против воли мягко улыбается в ответ. Какой же ужас. – Ну, теперь я убедился в том, что в этом доме и впрямь обитает большой-злой-кровожадный призрак. Я в ужасе, – сухо и язвительно произносит Мегуми, просто, чтобы отвлечься от своих идиотских эмоций, которые отказываются ему подчиняться. …да уж. …я вижу. …повезло мне, что ты такой отбитый. …а то сбежал бы вслед за этим ублюдком из окна, а мне осталось бы здесь одному скучать. Теперь приходит через Мегуми смеяться – он просто не может ничего с собой поделать, этот идиотский Сукуна совершенно не упрощает ему все, наоборот, только тем сильнее усложняет ситуацию, чем больше пытаться отвлечься и притворяться, будто мир не разваливается на куски. …но я опять заставил тебя мерзнуть. …прости. Появляется следом, а как только Мегуми уже открывает рот, чтобы сказать: все в порядке, не за что извиняться, – на стекле уже появляется: …и не смей говорить, что все в порядке и мне не за что извиняться. Чем заставляет его фыркнуть – либо он становится совсем уж очевидным, либо Сукуна слишком хорошо его узнал. Оба варианта достаточно катастрофичны. …лучше скажи. …какао, кофе или чай? Читая эти слова, Мегуми, ощущая себя несколько беспомощным, а мысленно сам задается вопросом – ну и что с этим большим призрачным дураком делать, а? Вот только вопрос-то – риторической, хотя ответ на него не то, чтобы не требуется, кажется, просто не существует. По крайней мере, такой, какой можно было бы назвать приемлемым выдохом из ситуации. Ну что делать? Ощущать, как нежностью к нему ломает изнутри – что еще тут сделаешь? – На твой выбор, – мягко и сипло отвечает Мегуми, которому, в общем-то, все равно – но Сукуна всегда каким-то образом угадывает, чего ему в этот момент сильнее всего хочется, или, может, все наоборот, и хочется как раз того, что он принесет, и неважно, какао это, кофе или чай. Важно – кем приготовлено.

***

Когда Сукуна приносит чай – конечно же, именно этот вариант и оказывается идеальным. Вот бля.

***

– Ну как, никакие жаждущие стать трупами придурки в наш дом этой ночью больше не пробирались? – следующим утром интересуется Сатору весело. А Мегуми смотрит на него невпечатленно и сухо говорит: – Я знаю, что ты не простил бы мне, если бы я лишил тебя удовольствия поучаствовать в появлении этих трупов, так что можешь не беспокоиться, не пробирались. Ответный гогот Сатору немного сотрясает, кажется, крышу. Отсмеявшись, он тянется рукой к одной из стен и чуть похлопывает, говоря все еще веселым голосом – но с мрачным удовлетворением в глазах: – Теперь я знаю, что мне есть, кому доверить своего ребенка. В общем-то, подтверждая этим мысли, мелькнувшие еще ночью. А вот символичность жеста, вероятно, выдает: если бы у Сукуны было физическое тело – то похлопывал бы Сатору сейчас по плечу. Судя по всему, не только Мегуми это уловил – потому что лежащий неподалеку маркер тут же поднимается, а на стене рядом с рукой Сатору появляется надпись… …лапы прочь. – Фи, как грубо, – демонстративно кривится на это Сатору, но при этом не переставая ухмыляться. – Почему ты не воспитываешь своего призрака, Мегуми? Он у тебя, кажется, совсем от рук отбился. Как ни странно – но вот в ответ на это не появляется никакого возмущения. Даже на фразу о «своем призраке». Ну и ладно, попробуй пойми, что там в призрачных мозгах Сукуны творится – у призраков вообще есть мозги? Ну, должны быть, как-то ведь он думает, рассуждает, пишет… Но ладно, сейчас вопрос не о том. Воспользовавшись тем, что их перепалка ненадолго прерывается – Мегуми вклинивается и сухо говорит вслух то, о чем думал еще ночью: – Просто для справки: я и сам могу прекрасно о себе позаботиться, спасибо большое. Конечно же, его игнорируют… …я сказал – лапы прочь, Годжо. – Не сказал, а написал. Ладно, это просто семантика. Но разве нам с тобой не нужно подружиться, во имя мира во всем мире и, что куда важнее, во имя сохранности нервной системы моего несносного, чудесного ребенка? …я до сих пор тебя не убил. …это – максимум, которым могу сохранить нервную систему Мегуми, когда речь заходить о тебе. – Может, тебе стоит надеть на своего призрака намордник, Мегуми? Я его никогда не увидел – но уже уверен, что ему бы пошло… …напрочь игнорируют, продолжая сраться. Конечно же.

***

После этого случая на первый взгляд не меняется ничего – но что-то внутри Мегуми, его инстинкты, его интуиция, его чуйка изменения отчетливо улавливают. Хотя, возможно, все дело в том, что что-то меняется исключительно внутри него самого. Вроде бы, чисто теоретически – он уже осознал, что у него есть к Сукуне… Ну… Чувства. Вот только проблема выползает из самой неожиданной стороны – потому что эти чувства, вроде как, отказываются не только уходить, но даже оставаться на месте, вместо этого самым возмутительным образом принимаясь расти и прогрессировать. Вроде бы, это очевидная закономерность, о которой Мегуми и сам должен был догадаться… …но он, кажется, надеялся, что, если дело касается призрака – то им просто некуда будет увеличиваться и эти чувства, ну, останутся в стазисе или что-то вроде того. Не тут-то было, конечно же. Потому что Мегуми начинает ощущать странный, совсем не неприятный трепет в животе, когда видит утром чашку какао и надпись… …с добрым утром. Потому что Мегуми начинает ощущать, как сладко сжимается сердце в предвкушении, когда Сукуна еще только покрывает зеркало конденсатом – и сбивается счастливо с ритма, когда он принимается беззлобно подшучивать, заставляя фыркать зубной пастой. Потому что Мегуми начинает ощущать, как за ребрами растекается не просто тепло, но и что-то, куда более уязвимое, мягкое, хрупкое, когда Сукуна в очередной раз желает ему удачи, или шутит со своей острой, беззлобной язвительностью, или отправляет вещи прямиком в руки, стоит к ним потянуться, а иногда даже стоит о них просто подумать… – Ты что, умеешь мысли читать или вроде того? – даже интересуется он однажды, ну просто на всякий случай, чтобы убедиться и уточнить, хотя не особенно в эту теорию верит, конечно. …да не. …не замечал за собой такого. …и слава… даже не знаю, кому. …дьяволу? …а то я бы точно знал кровожадный безумным призраком, если бы мне пришлось слышать мысли всех ебланов вокруг. …а что? – Да так, ничего, – отмахивается Мегуми, убедившись, что, да, теория – чушь. Но затем переводит взгляд на только что принесенную Сукуной кружку исходящего паром кофе – как раз когда он подумал, просто подумал, исключительно мысленно, что хочет кофе, – и решает задать еще один вопрос, который его уже давно интересует. – Может, ты знаешь, почему твое прикосновение почти замораживает – но при этом ты можешь вскипятить воду моментально, безо всякого чайника? …да если бы, бля. …тогда я бы, может, понял, как прикоснуться к тебе, не убив тебя. – А ты бы хотел? – тут же цепляется Мегуми за последнюю надпись, ощущая, как дурацкое сердце опять сбивает по-дурацки ритм, да чтоб его. С того единственного их эксперимента – он так больше и не заговаривал на эту тему, продолжая опасаться того, что может показаться слишком уж очевидным. Но если уж Сукуна сам об этом начал, то как тут не зацепиться и не бросить фразу на пробу?.. …нет уж. …не дождешься. …мы не будем это повторять. Хотя Мегуми не сильно-то и надеялся на успех, он все же позволяет себе короткий разочарованный фырк прежде, чем, запрещая себе дальше на эту тему говорить – и тем самым палиться, – уводит разговор в другое русло. Тем более, что он и не должен быть так сильно разочарован. Не должен.

***

Еще Мегуми не должен был так катастрофически вляпываться в призрака. Но вот он здесь. Так что…

***

А однажды Сукуна еще и готовит для них ужин – серьезно, готовит ужин, чем определенно не улучшает ситуацию. Но для начала он все-таки спрашивает, а можно ли – при этом в нем вновь угадывается редкая неуверенность… …у меня была мысль сделать сюрприз или какая-то такая хрень. …но потом я вспомнил, что не готовил уже… …вроде как… …ну, сто гребаных лет. …поэтому решил, что для начала стоит спросить, а готов ли ты рискнуть и вообще попробовать. …когда-то я неплохо готовил. …но это было сто долбаных лет назад. …а сейчас не могу даже проверить, насколько это вообще съедобно. …то есть, я все еще соображаю, что делаю, поэтому могу гарантировать, ты от моей еды точно не сдохнешь. …иначе я бы вообще не предлагал. …но за сохранность твоих вкусовых рецепторов не отвечаю. Читая все это, Мегуми ощущает, как уже так знакомо, но от того не менее страшно щемит и сдавливает в грудине. Нежностью от этого флера неуверенности в исполнении обычно самоуверенного большого-злого-кровожадного-призрака, который так честно и подробно расписывает все нюансы того варианта, где он приготовит ужин. Но болью – от очередного напоминания, что целых сто лет у него не было… ну, вероятно, просто причин это делать. Ведь зачем, если есть ему все равно не нужно? – Ну, начнем с того, что ты не обязан ничего готовить, если сам этого не хочешь, – считает нужным все-таки сказать Мегуми, вот только, догадываясь, что Сукуна сейчас примется бухтеть и писать, что он-бы-и-не-предлагал-если-бы-не-хотел-выключи-уже-свое-идиотское-благородство, тут же продолжает: – Но я бы с радостью попробовал. …не боишься? Это просто слова на бумаге, в которых нет никакого эмоционального окраса – но Мегуми все равно ощущает смесь из серьезности и поддразнивания в вопросе, когда фыркает и отвечает: – Ты все еще недостаточно стараешься, чтобы меня напугать. А всю ответственность за последствия для моих вкусов рецепторов я беру на себя, – с излишней торжественностью и легким драматизмом провозглашает он – хорошо, что Сатору не слышит, а то он бы от гордости завизжал. …вот же засранец, а. Снова – просто слова, никакого эмоционального окраса, а фонящую от них нежность Мегуми все равно ощущает. Правда, тут же отмахивается – наверняка он просто надумывает. Наверняка.

***

Вот таким образом они оказываются в точке, где большой-злой-кровожадный-призрак и впрямь готовит ужин. За всем процессом Мегуми внимательно наблюдает – и он вроде уже привык к постоянно летающим по дому вещам, но все равно странно наблюдать за тем, как еда готовится сама, как нарезаются сами овощи, как взлетают кастрюли и сковородки. В такой момент удержаться оказывается выше его сил. Так что он представляет себе. В его воображении образ Сукуны становится все ярче и отчетливее с каждым днем – поэтому совсем несложно почти воочию увидеть его, скользящего по кухне: ехидного и широкоплечего, высокого и уверенного, сильного и мускулистого, но не перекаченного, опасного и хищного, скалящегося угрожающе и едко, с теми дурацкими татуировками, которые тем хуже получается из головы выбрасывать, чем больше Мегуми о них узнает. С розовато-рыжими волосами и отдающим алым глазами – о чем он тоже узнал от самого Сукуны, и, забавно, но это полностью совпало с собственным представлением о нем. Его образ вообще удивительно легко всплывает в голове, основываясь на всем, что уже известно. Но. На самом деле… Это все еще совершенно неважно, как именно Сукуна выглядел когда-то, как именно мог бы выглядеть сейчас. Да и крепнущие к нему чувства этого не меняют – совсем наоборот, они лишь убеждают в том, что нет, неважно. Если бы важно было – то каким образом вообще получилось бы вляпаться в того, кого не видел никогда? Даже если бы объективно он не был красив – все равно в собственных глазах оставался самым красивым, в это сомнений нет. Потому что красота его там, внутри, это намного больше и намного важнее, чем внешность. Так что Мегуми бы все равно его… Все равно. Он шумно выдыхает, не готовый закончить эту мысль. Потому что в любом случае никогда Сукуну не увидит – приходится снова и снова себе это напоминать. Все, что у него есть – это надписи на стекле-стенах-столешницах, все растущая стопка блокнотов да летающие по дому предметы. Сердце сжимается страшно и неприятно, поперек горла становится что-то горькое – Мегуми с силой сглатывает. И игнорирует. Игнорирует.

***

Вот только… Игнорировать-то с каждым разом становится все сложнее.

***

Ужин оказывается восхитителен, Мегуми никогда не ел ничего вкуснее – как это вообще возможно, учитывая, что Сукуна призрак, который действительно сам ничего не ел и не готовил вот уже сто лет, а сейчас не может попробовать то, что сделал?! Даже Сатору оценил – а он очень привередлив, когда речь заходит о еде, хотя при этом сам скорее сожжет весь дом, чем сумеет приготовить яичницу. А перед тем, как они начали ужинать – и вовсе устроил целую драму на тему того, что если он сейчас тут помрет, то на его надгробии должны написать что-то вроде… …храбро-погиб-дав-бой-навыкам-призрачной-готовки-во-время-опасных-исследований-паранормальных-явлений-а-все-ради-мира-во-всем-мире-славьте-Годжо-Сатору-славьте-он-был-невероятно-героичен-и… – Ни одного надгробия не хватит, чтобы все это написать, – в какой-то момент, не выдержав, все-таки прервал его Мегуми. – Я просто напишу: по жизни был идиотом и умер, как идиот. – Вероятно, так и будет, – задумчиво кивнул Сатору, и тут же принялся хныкать: – Но Мегуми-и-и… Ну а попытки Сукуны притвориться, будто ему вообще нет дела, понравится или – тотально проваливаются, а это впечатляет, учитывая, что его, вообще-то, невозможно ни увидеть, ни услышать, из-за чего нельзя и распознать его эмоции. Вот только даже короткого, написанного на конденсате стекла… …ну как? В момент, когда они наконец усаживаются и начинают есть – достаточно, чтобы уловить призрачную нервозность, какой же все-таки большой призрачный дурак. Так что Мегуми искренне, с мягким поддразниванием отвечает: – Думаю, мои вкусовые рецепторы не только вне опасности, но даже в некотором восторге. …ха. …а я знал, что будет охренительно! …вот ни секунды, совершенно не сомневался. На что Мегуми ласково закатывает глаза и продолжает ужинать, пока Сукуна швыряется своими оскаленно-самоуверенными фразами. Впрочем, чем больше он ест – тем более хмурым сейчас ощущает. Нет, не потому что не вкусно – а как раз потому, что вкусно. Вот и где справедливость, а?! Может Сукуна уже перестать усложнять задачу и выставлять себя таким… таким… Раздражающе прекрасным призрачным засранцем, который еще и готовит, оказывается, отлично! Хмуро жуя гребаный идеальный ужин и сверля взглядом пустоту, Мегуми почти Сукуну за идеальность этого ужина ненавидит. Почти.

***

Один большой-злой-кровожадный-призрак все еще отказывается что-либо упрощать!

***

– А ты когда-нибудь подглядывал за мной, если я в душе или переодеваюсь? – шутливо спрашивает Мегуми однажды, просто смеха ради, чтобы подтвердить свой статус засранца – и на стекле тут же появляется поспешное… …конечно же, нет! …ты за кого меня принимаешь вообще?! …может, я и большой злой кровожадный призрак! …но не извращенец какой-то! – Хм-м… – тянет задумчиво Мегуми, пряча улыбку в глотке только принесенного ему чая, но, потому что ему слишком забавно думать о смущенном, ощущающем себя неловко Сукуне, просто не может так легко отбросить эту тему, поэтому небрежно, деланно-равнодушно-бросает следом: – Что, прямо никогда-никогда? Неужели, как вежливый, хороший призрак всегда чинно отворачиваешься, даже если я просто футболку переодеваю? Ответ появляется тут же… …ну конечно! Но затем… …то есть… Вот на этом моменте Сукуна вдруг обрывает себя и несколько секунд ничего больше не пишет, а у Мегуми приподнимаются брови – так, вот это уже любопытно. …я пытаюсь сказать, – наконец все-таки появляется продолжение. …может, один раз и я не успел вовремя отвернуться. …ну, или два… …но точно не больше трех! – О, так в моем доме все-таки завелся призрак-извращенец, – сухо констатирует Мегуми, невпечатленно глядя на написанное, и продолжает безэмоционально: – Какой ужас. Какой кошмар. Должен ли я сейчас наконец начать всерьез бояться и, может, носить паранджу? В том числе и когда принимаю душ… …да я в твою ванную не залетал даже никогда! …то есть, нет, все-таки залетал… …но только когда мы с тобой разговариваем там! …это вообще не в счет! …ты в это время одет! …да я бы никогда! …я уважаю твое личное пространство! …да, я знаю, что такое личное пространство! …и вообще ты наверняка стремный, когда голый, зачем мне это видеть?! …то есть, нет. …уверен, что совсем не стремный. …и те несколько раз, когда я случайно тебя без футболки видел, это доказывают… …то есть, только без футболки! …и всего несколько раз! …и это была случайность! …я правду говорю! Не выдержав, Мегуми запрокидывает голову – и все-таки принимается хохотать, пока вся его маска невпечатленной невозмутимости разбивается вдребезги. Это уморительно. До ужасающего очаровательно. А еще ему почему-то нравится представлять, как в этот момент у Сукуны покраснели бы уши, когда он пытался бы все эти объяснения вслух выдавать, что уровнем уморительности и очаровательности просто пробило бы небеса… Тут же он ловит себя на том, что собственный смех обрывается. Что любой намек на улыбку моментально гаснет. …покраснели бы. Лишь теоретическое рассуждение, утверждение, которое невозможно доказать. Потому что на самом деле Мегуми никогда не узнает, было бы так или нет – никогда не сможет лично, собственными глазами убедиться. Черт. Тут же помрачнев, он шумно выдыхает, а Сукуна, очевидно, моментально уловив изменения, в те же секунды появляется новыми надписями на стекле. …хэй. …ты злишься? …или расстроен? …прости. …я правда никогда тебя не сталкерил. …хотя… …не знаю. …то что я невидимый призрак, который летает тут везде без спроса – считается за сталкерство и делает меня стремным? …бля. …мне жаль. – За что ты вообще извиняешься? За то, в чем не виноват? Не твой же выбор – быть таким, – криво улыбнувшись, осторожно прерывает его чреду надписей Мегуми. На секунду он задумывается о том, что, может быть, это все же был в каком-то смысле выбор Сукуны изначально – все еще ведь неизвестно, как именно тот стал призраком и захотел ли сам этого, остаться в таком виде здесь. Но это в любом случае не его вина, а выбор, если и был сделан – то целых сто лет назад. Может, с тех пор успел уйму раз о таком выборе пожалеть. Так что сейчас это уже не в счет. Следом Мегуми искренне говорит, пытаясь не звучать так тоскливо, как себя ощущает: – Я не злюсь и не расстроен. Правда. И я просто шутил, знаю, что ты бы не стал в такие моменты за мной наблюдать. Зачем тебе вообще? Это нелепо, – хмыкает он напоследок чуть тверже, на что тут же появляется ответ… …не то чтобы нелепо. …я же улетаю и отворачиваюсь не потому, что мне этого хочется. – Что? – непонимающе хмурится Мегуми, не зная, что это должно значить, но Сукуна уже, как-то слишком уж поспешно, вытирает написанное и вместо этого появляется… …слетаю, заварю тебе еще чай. После чего конденсат исчезает со стекла, а он, очевидно, вылетает из комнаты.

***

Не оставляя Мегуми шанса сказать, что он и этот-то еще не допил.

***

Когда Сатору во второй раз решает поговорить обо всяких призрачных проблемах – то это оказывается еще хуже в эмоционально-иссушающем смысле, чем в первый. На самом деле, Мегуми настораживается и понимает, что все это совсем не к добру – когда они стоят на кухне и тот бросает на него слишком уж внимательный, слишком проницательный, слишком знающий и знакомый я-твой-родитель-и-вижу-тебя-насквозь взгляд, после чего вдруг говорит в пустоту: – Эй, Сукуна. Можешь сделать так, чтобы ничьи любопытные призрачные уши не торчали сейчас из этих стен? …во-первых, это оскорбительно, ни из каких стен мои уши не торчат. …во-вторых – могу, но исключительно ради Мегуми. …в-третьих – пошел нахуй. …но это так, просто для справки и для моего морально удовлетворения, должен же я хоть немного себя порадовать, раз придется сейчас улететь. …ну и все, я ушел, буду на чердаке, там я вас не услышу. – Думаешь, он и правда улетел? – интересуется любопытно Сатору, вновь глядя на Мегуми. – Уверен, что да, – без сомнений кивает тот. – Он бы просто послал тебя, если бы не хотел никуда улетать, а не стал бы врать. Ну, за исключением того, что он и так тебя послал, – криво ухмыляется напоследок. В ответ Сатору весело фыркает – но тут же серьезнеет, и это еще один признак того, что происходящее явно не к добру. А Мегуми осознает, что в последнее время он ощущает себя в еще большем раздрае, чем раньше, и с каждым днем это состояние только усугубляется – потому что чем дальше, тем сильнее на него наваливается осознание обреченности на ничто и боль собственных идиотских чувства, которые не спасло бы даже, если бы Сукуна на них ответил взаимностью. Если бы вообще существовала хоть мизерная вероятность этой взаимности – чего, конечно же, нет. Это просто… тоскливо. Горько. Разбито. На само деле ни черта не просто, а очень, очень сложно. Притворяться, будто в порядке, будто ничего особенного не происходит, будто не разламывает все отчетливее на куски, становится все сложнее – и хотя он пытается, но уверен, что мимо Сатору его состояние просто не могло пройти. У него же всякие там гребаные родительские инстинкты или что это за дерьмо. Ну, или, может быть, Мегуми также совсем не настолько хороший актер, как хотелось бы, а Сатору ведь только кажется легкомысленным и придурком – на деле он всегда видит, замечает куда больше, чем все остальные, просто хорошо умеет притворяться, будто это не так. Еще лучше умеет бить под дых своими наблюдениями, когда захочет. Хотя Мегуми все же всегда считал, что у него неплохо выходит скрывать свои эмоции – и с остальными это действительно до сих пор работает. Но вот с Сатору давно уже не работает ни черта. Так что остается лишь попытаться морально подготовиться к тому, что он там собирается сказать… но подготовиться ожидаемо совершенно не выходит. Потому что к словам, которые тот говорит дальше, просто невозможно подготовиться. – Мой дорогой Мегуми ведь помнит историю моей несчастной первой и единственной любви? – провозглашает Сатору патетично и небрежно, а одновременно с этим, игнорируя ответный пораженный таким поворотом взгляд Мегуми – скользит ближе, включает воду в раковине и принимается мыть посуду с таким видом, будто ничего особенного не происходит. Задает свой вопрос так, будто вечно не затыкаясь только об этой своей любви и болтает – вот только ни черта подобного, на самом деле. Потому что на самом деле невероятно болтливый Годжо Сатору совсем не склонен болтать о личном. Ну а сам Мегуми – такой же, в общем-то. Вот только ответ на услышанный вопрос все же – да, еще как помнит. Когда он, будучи совсем мелким, только-только оказался под опекой Сатору и недоверчиво, настороженно ждал, что его в любую секунду вот-вот вышвырнут, оставался в этом уверен – так и вовсе не был склонен о чем-либо говорить. Не планировал совершать ошибку и так легко доверять, не собираясь потом справляться с последствиями, когда это доверие со стопроцентной вероятностью – как тогда казалось – будет разрушено и прилетит болезненной отдачей по самому себе. Поэтому Сатору устроил игру. Ну, он пытался замаскировать это под игру – что Мегуми, конечно же, совсем не провело, и он сходу распознал попытку вывести его на какой-то там разговор-по-душам, из-за чего моментально попытался уйти в оборону и закрыться. Но вот сама идея… Она заключалась в том, что Сатору говорил один факт о себе – а Мегуми взамен должен был сказать один факт о себе. Что в теории, вроде бы, звучало справедливо – но он все равно был уверен, что где-то должен быть подвох: например, этот раздражающий большой ребенок будет говорить какую-то ерунду о себе, но взамен требовать рассказать что-то серьезное. Поэтому, конечно, поначалу отнесся к затее скептически. Ну а Сатору и впрямь начал с мелочей, вроде любимой еды, цвета или вкуса моти – вот только и в ответ тоже просил рассказывать исключительно мелочи, так что Мегуми не видел смысла сопротивляться. Раз ничего существенного не нужно было говорить, то проще казалось согласиться, чем слушать нытье. К тому моменту он уже понял, что этому большому ребенку очень, очень нравится ныть. Но затем. Постепенно. С течением недель и месяцев, пока медленно привыкали и привязывались друг к другу, учились доверять и заслуживать доверия… Самым личным, важным, болезненным, они всегда делились по ночам – по ночам вообще легче говорить о том, что мощнее всего бьет. Расстилали одеяло на полу, раскидывали подушки, укутывались в пледы, включали ноут с каким-нибудь фильмом. Но затем фильм оказывался на паузе, а они принимались говорить приглушенными голосами в полутьме. Один факт – в обмен на один факт. Все честно. Для этого потребовались годы – но постепенно они и впрямь перешли от того, чтобы рассказывать о самом отвратительном для них вкусе пиццы, к тому, чтобы рассказывал о вещах, которые сильнее и масштабнее всего по ним ментально били. Так Мегуми и узнал о Гето Сугуру, первой и единственный любви Сатору, первом и единственном лучшем друге, который сделал его счастливым в той же степени, в какой разрушил позже. Слышал об этом факт за фактом, среди которых мешались свет и боль – пока взамен сам постепенно раскрывал все, что с ним происходило до встречи с Сатору, о мудаке биологическом отце, о том, как из-за него оказался на улице, как обострил свои инстинкты до предела, как научился прятаться и быстро бегать, избегать неприятностей, избегать мудаков, существовать вечно в тенях. Выживать. Разница в том, что в рассказах Мегуми не отыскивалось света вовсе. А вот боль у них была пусть разная – но, пожалуй, одинаково сильная. Хотя сложно сказать, конечно – кто вообще может изменить величину чужой психологической боли и сказать, кому болит сильнее? Суть в том, что они оба столкнулись с собственными разрушительными ужасами. Так что в этом смысле могли друг друга понять. Конечно, было так страшно и так больно – говорить, открываться, учиться доверять. И поначалу боль становилась только сильнее и сильнее, била только мощнее, мешая дышать… Но затем начало медленно становиться лучше. Конечно, Мегуми не исцелился полностью – не думает, что это в принципе возможно, – но сейчас ему, наоборот, дышать стало намного, намного легче. Будто для того, чтобы разобрать завал и выбраться из ловушки, нужно было для начала разрушить всю стену – из-за чего, конечно же, от вида закономерно увеличившихся завалов стало только страшнее и хуже, а дыхание совсем перестало подчиняться. Но потом, пока убирали булыжник за булыжником, продолжая эту работу день за днем и год за годом – в завале начал медленно появляться просвет, а воздух наконец хлынул в легкие. И он настолько благодарен за это Сатору. За доверие, которому тот научил, которое шаг за шагом, медленно и терпеливо заслужил – при этом участь доверять сам, чтобы было честно и справедливо. За то, что благодаря ему Мегуми постепенно узнал, что это такое – семья. За то, что сам Сатору тоже ему постепенно открывался, рассказывая о самых болезненных вещах в своей жизни. А Мегуми всегда был готов выслушать его. Всегда. Но сейчас, когда тот вдруг так внезапно, безо всякого факт-в-обмен-на-факт, без какого-либо предупреждения упоминает свою первую-и-единственную-любовь, что точно не стал бы делать просто так, без серьезных на то причин – внутренне подбирается, напрягается. Предчувствует какой-то пиздец. И не ошибается. Потому что тот, не дожидаясь никакого ответа – уже сам продолжает: – Ты знаешь, как ужасно все было. Все эти жуткие подробности с его предательством, с тем, как он умирал у меня на руках… Так что не вижу смысла пересказывать заново. Уверен, ты, самый внимательный и заботливый ребенок, просто не мог забыть о том, что для меня так важно, – говорит Сатору все еще показательно легкомысленно, с показательной улыбкой, ни капли не обманывая этим Мегуми, который фальшь чует за верту, который отлично видит эти серьезные, внимательные, грустно-понимающие глаза. – Но знаешь, в чем все дело? – и тут его улыбка соскальзывает с губ, и, больше не притворяясь, он говорит таким же серьезным, грустно-понимающим голосом, как и его глаза: – Пусть видеть его смерть и разломало меня на куски – я все же мог даже в этот момент его держать. Дерьмо. дерьмо дерьмо дерьмо Вот тут Мегуми оглушающе резко понимает, к чему Сатору ведет – так резко, что понимание мощно ударяет по диафрагме, и он даже начинает пошатываться, пытаясь устоять на ногах. Ну да, мог держать. В отличие от какого-то там призрака, верно? Призрака, который не просто невидим – у него, по сути, даже тела нет. Призрака, свидетелем смерти которого – какое счастье! – уж точно никогда не придется Мегуми стать. Ну. Потому что он уже мертв. Это вот сейчас было – прямиком по цели, ударило точечно. Да, Сатору отлично умеет бить словами – когда захочет. Хотя, справедливости ради стоит признать, что чаще всего он просто не понимает и не замечает, как это делает – ему слишком плевать, как там его слова подействуют на тех, до кого нет дела. Вот только спустя все эти годы Мегуми уже точно не может сказать, что сам из тех, до кого ему дела нет – даже продолжающий жить где-то глубоко внутри неуверенный ребенок, до сих пор страшащийся того, что от него откажутся, не может убедить в обратном. А еще Сатору, когда понял, что даже с близкими людьми иногда может быть неосознанно словесно жестко – все же учился следить за тем, что говорит. Поэтому сейчас он точно знает, что делает. Точно знает, как именно его слова подействуют. Если первый их разговор об этом был понимающим и осторожным, без давления и каких-либо прилетов по ребрам, основанный на полутонах и недоговорках, когда оба без лишних объяснений и слов отлично понимали, о чем речь – то этот… Этот… Еще только начал Сатору говорить – а уже так больно. Поэтому дальше ничего не хочется, черт возьми, слушать. Не хочется об этом даже думать. – Не надо, – жестко припечатывает Мегуми – ну, или пытается жестко, потому что получается что-то жалобное и жалкое, и ему хочется также жалко развернуться на сто восемьдесят, чтобы уйти, сбежать, сбежать, на другой край вселенной сбежать. Лишь бы не слушать, не слушать… Но – ноги врастают в пол, а интуиция и безоговорочное, годами выстраиваемое к одному-единственному человеку доверие нашептывают мягко, что на самом деле Сатору пытается помочь, что он не хочет все ухудшить, что его целью совсем не является и впрямь причинить боль. Просто иногда должно быть сначала больно, еще больнее прежнего, чтобы позже стало лучше. Уж кому, как не ему это знать? Уж не этому ли научило их факт-в-обмен-на-факт? – Мегуми, – продолжает Сатору мягче и печальнее, с виной и тоской, с пониманием и болью – за него, Мегуми, болью – в глазах. – Я не осуждаю тебя и не отчитываю. Ты ведь знаешь, правда, что я бы никогда не стал? – в его искренний голос примешивается легкий оттенок беспокойства – будто действительно начал переживать, что Мегуми мог так подумать. Даже если бы он был способен и впрямь попытаться сейчас сбежать. От себя, в первую очередь, сбежать. То этого бы точно хватило, чтобы заставить его остановиться. Конечно же, Мегуми знает, конечно же, услышанным словам без сомнений верит – ни на секунду и не подумал, будто Сатору мог бы его осудить. Да, для этого потребовались годы, но он действительно, по-настоящему научился своему бестолковому и самому лучшему родителю доверять. У них не все и не всегда было идеально, конечно же – потому что и они оба не идеальны. Но Сатору никогда его не подводил. Никогда. Не подведет и сейчас. Совсем не его и не его слов вина в том, что так больно, так страшно, так невыносимо, до потребности из кожи своей вылезти – и приходится с силой отталкивать мелькнувшую в голове мысль о том, что, раз уж у них не может быть человеческой жизни вдвоем, то они с Сукуной могли бы провести вместе вечность призрачного существовать. Но – нет. О таком нельзя даже думать – не то, что говорить. Оба, и Сатору, и Сукуна – нарычали бы на него за такие, были бы в ужасе от такого, да Мегуми и самому на себя зарычать хочется. Поэтому он запрещает себе в эту сторону мыслить. Запрещает. Но, если запрещать – то, значит, нет больше никаких других вариантов, никакого выхода из этого тупика, хотя, наверное, выход и не нужен, ведь Сукуна же все равно не испытывает к нему того же, поэтому какая разница, ну какая гребаная разница… …вот только так хочется увидеть, как он улыбается, смеется, скалится, ощутить пальцами ритм его дыхания и пульс его жизни, отследить нити его вен и его татуировок взглядом. Не ради себя. Ради него – потому что Сукуна этого заслуживает. Заслуживает – но никогда не получит, потому что жизнь несправедливая сволочь, и как же больно-то, а. Как же больно. – Я всего лишь хочу, чтобы ты был счастлив, Мегуми, – тем временем продолжает Сатору, выключая воду, вытирая руки, весь понимающий и печальный, отчаянный от того, что так явно – это отчетливо видится в радужках – хотел бы забрать себе ту боль Мегуми, которую забрать невозможно. – Я же вижу, что ты вмазываешься в своего Сукуну все сильнее и сильнее. Вижу, что тебе от этого все хуже и больнее, – на этот раз, в отличие от прошлого их разговора, он говорит все прямо, не пытаясь играть в загадки и витиеватости – для чего, очевидно, и попросил Сукуну свои призрачные уши отсюда убрать. – Тебе не обязательно сталкиваться с этим и обрекать себя на такое, ребенок. Мы можем уехать отсюда. Пока ты совсем в этом не пропал. Я знаю, что ты не из тех, кто сбегает, а иначе давно бы уже это предложил, но… Я просто не могу видеть, как тебе больно, – совсем тихо и разломанно договаривает Сатору. А Мегуми хочется горько, болезненно расхохотаться – не из тех, кто сбегает, да? Знал бы Сатору, как еще недавно ему сбежать хотелось даже от этого разговор. Но… Ведь не сбежал же. Из этого дома сбегать не хочет тоже, как бы больно, разломанно, страшно ни было. Но совсем не винит Сатору за то, что тот это предлагает, ни капли не злится – знает, что тот так пытается позаботиться и уберечь; знает, что, хоть он и осознанно причиняет сейчас словами боль, на самом деле совсем этого не хочет, просто иногда других вариантов не остается; знает, что ему просто слишком больно видеть боль близкого человека. Это Мегуми очень хорошо может понять. Ему тоже всегда больно видеть боль Сатору и хочется сделать все, лишь забрать эту боль себе или, если это невозможно – хотя бы остановить то, что боль ему причиняет. Но иногда невозможно и это. Даже если бы Мегуми и мог сбежать отсюда – от себя невозможно сбежать. Конечно, попытаться можно – но это как пытаться сбежать от собственной тени посреди пустыни с ярко палящим, сжигающим солнцем и без возможности где-либо укрыться. Ну и… …пока ты совсем в это не пропал, да? Но пропал ведь уже, абсолютно и тотально – поздно поворачивать назад, вот только и не хочется. – А если бы ты сам мог вернуться в прошлое и сбежать до того, как Сугуру умер у тебя на руках? Или даже до того, как начал к нему что-то чувствовать – ты бы сделал это? – спрашивает Мегуми сиплым, ломким голосом, криво и болезненно дернув уголком губ, уверенный, что знает ответ. Понимая, что эти слова ударят ответно – и совсем этого не желая, ощущая за это вину, но… Но так Сатору поймет точно. Иногда и впрямь невозможно иначе, без боли. Судя по тому, что его взгляд становится лишь еще более понимающим и печальным, каким-то совсем уж убитым и безнадежным – да, ответ действительно изначально был очевиден. Конечно же, он тоже никогда на такое не пошел бы. – Ох, ребенок… – по итогу лишь хрипит Сатору сдавленно. – Почему ты должен быть похож на меня именно в этом? – Семейное, – хмыкает Мегуми невесело, с солью в горле, с жжением в глазах. При этом совсем неважно, что между ними нет кровной связи. Их семейная связь куда крепче, чем кровная. А затем он делает шаг вперед, и еще один, еще – пока они, идущие друг другу навстречу, наконец практически падают одновременно друг к другу в объятия, сжимая крепко, отчаянно, со смесью тепла-горечи и едва не до хруста. Уткнувшись носом Сатору в плечо, Мегуми безнадежно пытается не развалиться на куски. Ощущая пропитывающую чужую футболку соль уже на собственных губах.

***

Да, это определенно у них семейное: выбирать придурков, которые их разрушают. Но все равно ни о чем не жалеть.

***

­– Лучше уж ты перенял бы мое восхитительное чувство юмора, – ворчит Сатору куда-то ему в макушку спустя какое-то время, когда соль на щеках Мегуми уже высыхает, атмосфера перестает так сильно давить на ребра, становясь более привычно уютной и светлой, но они все также продолжают друг друга в объятиях сжимать. – Нет уж, спасибо, – сухо отвечает тот немного слишком шершавым от недавней соли голосом, но они оба притворяются, будто не замечают этого. – И я знаю, что ты обожаешь мое чувство юмора. На мгновение повисает молчание. А затем Сатору с показательным недовольством признает: – Ладно, ты прав, несносный ребенок. Вот почему тебе всегда нужно быть правым? – принимается он вновь привычно драматично ныть, на что Мегуми также привычно невпечатленно хмыкает, пока они возвращаются к обычным для них несерьезным, добродушным подтруниваниям. Ничего существенно не изменилось. Все еще никакого выхода впереди не виднеется. Все еще больно – так больно, что выть хочется. Но. Как оно обычно и бывает после их с Сатору слишком искренних разговоров, вытаскивающих наружу то, от чего сильнее всего горчит. Сначала – только больнее. Зато теперь? Теперь дышать все же чуточку легче.

***

Проблема в том, что на этот раз изменения замечает не только Сатору – что-то начинает замечать и Сукуна. Но не спрашивает прямо, в чем дело и что происходит – а просто начинает вбрасывать осторожные фразы, вроде… …если какой-то мудак тебя обидел – просто приведи его сюда, я на куски порву. Или… …есть еще что-то, кроме гребаного чая, от чего тебе может стать лучше? Или… …Годжо как-то говорил, что сто тыщ моти могут заглушить любую тоску. …но, по-моему, он просто херь какую-то ляпнул, ну, как обычно с ним и бывает. Может, сто тыщ моти тоску Мегуми заглушить и не могут – но от этих слов у него все же дергаются уголки губ, пусть и довольно грустно. Очевидно, что Сукуна беспокоится – но пытается не лезть и не давить, наверное, чтобы не сделать случайно своими вопросами еще хуже. Вот только что ему сказать, как его беспокойно заставить хотя бы немного притихнуть – совершенно неясно. Но затем, в один из дней, когда у них вновь заходит разговор о прошлом Сукуны – вдруг у Мегуми изо рта против воли вырывается: – Неужели, вообще никаких твоих фотографий не осталось, и я никак не могу увидеть тебя? Ничего не происходит. Не происходит. Не происходит. Когда проходит целая минута – а новый ответ на страницах блокнота так и не появляется, ощущающий тошноту Мегуми уже начинает основательно беспокоиться и желать о том, что вообще свой гребаный рот открыл. Ну, хорошая новость в том, что холод в комнате не ощущается – значит, наверное, Сукуна не слишком злится, но он уже открывает рот, чтобы все-таки извиниться и сменить тему. Как вдруг… …ты можешь пойти на чердак сейчас? Удивленно моргнувший Мегуми от такой резкой смены темы ненадолго замирает – но ощущая облегчение просто из-за того, что вообще наконец получил ответ, спрашивает оторопело: – Разве он не закрыт? – они с Сатору так с этим и не разобрались. Кажется, обоим просто было слишком все равно – ну, закрыт и закрыт, никаких проблем с этим не возникало, кроме притворного, призванного устрашать-и-запугивать воя Сукуны оттуда, которого даже давно уже не было слышно. Так что они, как-то не сговариваясь, и забили на это. …ну да. …так можешь? Пожав плечами, Мегуми бросает: – Ладно, – и начинает подниматься с кресла. Конечно, непонятно, что происходит – но раз Сукуне так хочется… Когда он наконец доходит до чердака и тянет за ручку – дверь оказывается предсказуемо закрыта, так что Мегуми уже хочет об этом сказать, но вдруг слышится очень характерный щелчок, и он, подозрительно нахмурившись, все-таки пробует снова. На этот раз дверь и впрямь поддается, открывается. Очевидно, работа Сукуны. – О, – удивленно выдыхает Мегуми – и осторожно скользит внутрь, закрывая за собой двери, пока закашливается от вороха поднятой им пыли. …прости. …это единственное место в доме, которое осталось таким же, как было при мне. …здесь давно не убирали. …типа. …лет сто. Надписи одна за другой появляются в парящем рядом блокноте – рассеянного света от небольшого окна под самой крышей достаточно, чтобы разобрать. – Все в порядке, – качает головой откашлявшийся Мегуми и с некоторым благоговением оглядывается вокруг себя: вроде бы, самый обычный, ничем не примечательный чердак, но он все равно ощущает, как сбивается сердечный ритм, когда озвучивает вслух появившуюся в голове догадку: – Значит, я первый, кому ты позволил сюда зайти? Только теперь он понимает, что, возможно, вой из чердака был призван не только абстрактно запугивать-устрашать, но и отпугивать конкретно от чердака, чтобы никто туда не сунулся. Но, возможно, когда Сукуна понял, что они с Сатору туда соваться и не собираются – то и прекратил свой вой изображать. …вроде того. …я просто… …сейчас. Блокнот опускается на стол неподалеку, поднимая еще один небольшой ворох пыли – а откуда-то из угла к Мегуми начинает лететь железная то ли шкатулка, то ли коробка, что-то вроде того, и опускается на пол прямо перед ним. А блокнот поднимается в воздух опять и в нем появляется… …открой. Сердце забивается куда-то под кадык, пока Мегуми опускается на пол, наплевав на грязь и пыль, на скопившуюся тут столетнюю паутину – и осторожно, как какое-то бесценное сокровище, открывает шкатулку-коробку. Там оказываются бумаги. Пожелтевшие, местами немного ветхие – но вполне целые. Какие-то вырезки из газет, заметки, один блокнот, кажется, стопка писем и… Фотографии. Ох. Ох. Тут же инстинктивно потянувшись в первую очередь, конечно, именно к фотографиям, Мегуми замечает, как начали дрожать руки в такт дрожи внутри – поэтому размеренно вдыхает-выдыхает, сжимает-разжимает кулаки, сглатывает истеричный сердечный ритм, и, понимая, что большего равновесия ему сейчас не достичь, все же поднимает фотографии. Их не больше десятка, все пожелтевшие от времени и черно-белые, на большинстве изображено несколько людей приблизительно одного возраста – но… Но Сукуну он узнает тут же. Дело даже не в татуировках – хотя они характерные, отлично узнаваемые по одному только описанию и тут же закономерно притягивающие взгляд. Дело в том, что это просто Сукуна. Видимо, фотографии были сделаны незадолго до… до его смерти, потому что на них ему минимум двадцать, как раз, наверное, в районе двадцати двух-двадцати трех. В своих рассуждениях Мегуми оказался поразительно прав – этот ядовитый оскал, этот опасный блеск в умных глазах, эта аура хищной угрозы, а еще он действительно был довольно высоким, широкоплечим, накаченным, но не до абсурдного, и… …и до одури красивым, сволочь такая. Даже пожелтевшая черно-белая столетняя фотография совершенно не уменьшает красоты. Тонкие, ухмыляющиеся губы, острые скулы, сильная линия подбородка, сверкающие, поразительные глаза – и правда, как бездна, которая нашептывает сделать шаг вперед и прыгнуть. Вот же бля. бля бля бля – Почему ты решил мне это показать? – спрашивает Мегуми непослушным голосом на пару тонов ниже обычного, завороженно продолжая смотреть на фотографию в своих руках – но ему приходится заставить себя перевести взгляд на блокнот, когда там появляется ответ. …я просто… …ты был таким грустным в последнее время. …я надеялся, что, может, тебя это немного порадует. …не то чтобы тебя должен радовать вид моей рожи, конечно… – Меня порадовало, спасибо, – осторожно и мягко прерывает его Мегуми, ощущая, что Сукуна, кажется, начинает немного загоняться. Хотя порадовало, может быть, не совсем то слово, потому что грусть никуда не ушла, может быть, даже лишь усилилась, зато внутри также стало светлее и очень важным ощущается бесценное сокровище, которое сейчас держит. Все-таки он считает нужным добавить: – Но ты не должен был этого делать, если сам не хотел, Сукуна. Не твоя обязанность – меня радовать, а моя грусть – не твоя проблема. …для начала – завались. …я сам буду решать, кого мне хочется радовать и что считать своими проблемами. …и дело не в том, что я не хотел. …просто… …не думал, что тебе правда так уж это интересно и важно …или вообще хоть сколько-то нужно. …но я не так уж много могу для тебя сделать, а в гребаных чае, кофе и какао скоро, кажется, тебя утоплю нахрен. …что недопустим. …потому это было единственным, что я смог придумать. – Мне и интересно, и важно, и нужно, Сукуна. Спасибо, – искренне произносит Мегуми, переводя взгляд обратно на фотографию. Большой палец против воли начинает двигаться, скользит по чуть шершавой поверхности пожелтевшей бумаги, ласково оглаживая лицо, которое он никогда не видел – но которое все равно ощущается таким знакомым. Сердце знакомо сжимает нежностью и болью – только гораздо, стократно мощнее, чем когда-либо прежде. – Красивый, – вызывается из Мегуми неосознанное и хриплое, сжимающее внутренности болью и нежностью, но краем глаза он замечает, как в блокноте опять появляется надпись, так что вновь усилием воли заставляет себя перевести туда взгляд. …а если скажу, что на самом деле я. …это во-о-он тот толстяк под тридцать на второй фотографии? – Мне плевать, как ты выглядишь, – хмыкает Мегуми честно. – Да, мне действительно интересно и важно тебя наконец увидеть, но сам твой внешний вид ничего не меняет. Если ты – этот немного полноватый тридцатилетний мужчина, – исправляет он возмутительное «толстяк», – значит, приятно познакомиться. Но, во-первых, ты говорил, что тебе двадцать три. Во-вторых, татуировки… …может, я солгал. – …в-третьих – я просто знаю, что это ты. Знаю – и все тут, – убежденно, без сомнений договаривает Мегуми и продолжает твердо, лишь после этого комментируя абсурдные слова Сукуны, чуть нахмурившись от того, что он, похоже, опять пытается убедить в своих злобности-кровожадности: – Я еще я уверен, что ты бы мне не солгал. Я доверяю тебе, Сукуна. Какое-то время ничего не происходит – пока наконец не… …может быть, зря доверяешь. Да, похоже, и впрямь пытается, из-за чего едва удается удержаться от закатывания глаз. – Ну, это уже мне решать, – вместо этого отрезает Мегуми решительно, и… ему мерещится – или блокнот в воздухе и впрямь начинает чуть дрожать, будто это на самом деле начинает дрожать сам Сукуна? Призраки вообще могут дрожать? Дальше на бумаге начинают проступать очертания слов – но Сукуна тут же их зачеркивает, не удается совсем ничего разобрать. А потом это происходит еще раз. Снова. Пока наконец не… …бля, все, ладно, к черту. …я должен перестать быть гребаным жалким трусом. …ты имеешь право знать правду, может, тогда наконец поймешь, что я нихрена не заслуживаю твоего доверия, что мне вообще доверять нельзя. …так что. …не знаю. …приготовься морально, что ли. – Ты не должен мне ничего рассказывать, если не хочешь, – хмуро отвечает Мегуми на эти слова. Пусть он не может отрицать – да, глупое сердце и впрямь подпрыгивает как-то совсем до абсурдного мощно от перспективы наконец-то узнать историю одного большого призрачного дурака, но также начинает накатывать и ощущение легкого беспокойства. Но не из-за того, что там Сукуна может сейчас рассказать, а из-за того, насколько ему очевидно плохо и неуютно от перспективы что-либо рассказывать. – Если твоя большая страшная тайна заключается в том, что ты все-таки этот полноватый мужчины – то, обещаю, что я смогу такое пережить, – тут же следом фыркает Мегуми, пытаясь немного разбавить уплотнившуюся потяжелевшую атмосферу шуткой. Ожидаемо не срабатывает, потому что Сукуна отвечает очевидно серьезно. …нет. …ты правильно угадал, конечно. …почему-то я не сомневаюсь, что ты все равно понял бы, где я, даже если бы не знал о татуировках. …хотя я действительно уже смутно помнил свою рожу. …за сто лет ни разу не смотрел на эти фото. …тошно было себе в лицо заглядывать. …но, вроде, рожа все-таки терпимая, хотя бы внешне. – Очень даже эстетически приятная рожа, – с самым показательно-невозмутимым видом кивает серьезно Мегуми, и опять ему мерещится что-то смущенное в тут же начинающих сыпаться, каких-то сбивчивых ответах… …о. …ну. …я рад, если твое чувство прекрасного не задето. …как-то так. …кхм. Упершись подбородком в основание ладони, Мегуми прячет свои дернувшиеся уголки губ – ну он ведь уже буквально называл Сукуну перед этим красивым, но тогда он, похоже, не воспринял слово всерьез и язвить начал, а теперь вот, смущается. Правда ведь большой призрачный дурак, а! Вот только любой намек на улыбку тут же улетучивается, вновь сменяясь беспокойством за этого самого дурака, когда в блокноте начинают появляться новые строчки… …но я не могу тебе и дальше лгать. …то есть… …стоп. …нет, не так. …хочу сразу прояснить – я никогда ни в чем тебе не лгал. …просто… …недоговаривал. – Все еще не обязан говорить, – вновь осторожно пытается Мегуми, который, вообще-то, действительно не сомневался, что лжи не было, а недоговорки… ну, это было очевидно и на это есть право у Сукуны, который и не должен душу раскрывать или что-то такое. Но он тут же отвечает с таким очевидным раздражением, которое, кажется, направляет скорее на самого себя. …ой, да завались ты уже! …выруби это свое гребаное благородство. …еще как я обязан. …ты заслуживаешь знать. …я просто… …дай мне минуту, ладно? Что ж, похоже, Сукуна решительно настроен рассказать то, что он там собирается рассказывать – потому Мегуми только вздыхает и больше не пытается его остановить, принимаясь терпеливо ждать, пока тот соберется со словами, с силами, с чем он там пытается собраться. Продолжая ощущать беспокойство только за него. Но все еще ни секунды – из-за того, что сейчас может открыться. Хотя дурное сердце все же принимается активнее подпрыгивать в некотором предвкушении. Наконец, на бумаге вновь начинают проступать слова… …в общем, я не был хорошим человеком. …думаю, это и так очевидно. …ты же умный. …должен был понять. …ну, я бы тем еще отбросом. …бухал, кололся, шлялся по улицам. …поколачивал разных попадавшихся мне руку богатеньких уебков, избалованных мажорчиков, которые вытирали обо всех ноги. …в принципе ненавидел весь мир. …я просто прожигал жизнь, Мегуми, как последняя мразь. …ни о чем и ни о ком не заботился. …в том числе и о самом себе. …если вдруг ты сочувствовал мне из-за того, что я так рано умер – а я знаю, что сочувствовал, ты слишком правильный придурок со слишком большим сердцем. …то зря. …в моей смерти тоже не было ничего благородного или даже стоящего упоминания. …я просто сам на это напросился …сюда, в этот самый дом, ворвалась кучка мудаков, желавших мне отомстить. …я то ли побил их, то ли подставил в каком-то ублюдском деле, какие-то там ебучие палки в ебучие колеса впихнул, то ли еще что, уже и сам нихрена не помню. …ну, и я проиграл в драке с ними, как ты понимаешь. …но должен упомянуть, что и им досталось, ха. …потому что я, может, и был моральным уродом. …зато все-таки не совсем слабаком. …ты спрашивал меня когда-то, можешь ли сделать для меня что-то, если есть причины, почему я здесь застрял. …и я, нахрен, не знаю, почему, что за ебаные причины могут быть. …может, я просто струсил. …а может, я не заслуживал пойти дальше. …может, даже ад для меня был слишком хорош. …а может, это и есть мой ад. …этот гребаный дом, который я нахрен ненавидел и в котором сдох. …но… …вообще-то, нет. …это не может быть адом. …потому что здесь я нашел тебя. …ну, или это ты меня нашел. …а ты – лучшее, что со мной случалось и при жизни, и при смерти. …я не заслуживаю даже просто знать тебя. …но я так счастлив, что узнал. …это стоило и того, чтобы прожить ублюдскую жизнь, которую я ненавидел. …и того, чтобы сдохнуть, как какой-то отброс. …и того, чтобы сто лет выть здесь призраком в одиночестве, прогоняя всех идиотов, которые пытались поселиться. …я бы еще тысячу лет провел так, если бы это значило хотя бы просто увидеть тебя. …вот такая история Мегуми. …уродливая. …не заслуживающая ни внимания, ни вообще упоминания. …как и я сам. …я заслуживаю не твоего доверия. …я заслуживаю твоего презрения, отвращения, ненависти. …может, внешне я и терпимый – зато внутри сплошная гниль. …а я не рассказывал тебе все это, потому что мне было стыдно. …потому что ты единственный, перед кем мне когда-либо было стыдно. Когда Сукуна наконец заканчивает и новой фразы так и не появляется на страницах блокнота – переваливающий новую информацию Мегуми пару раз моргает. Глубоко вдыхает, медленно выдыхает. Пытается уложить в своей голове все, что только что узнал. Должен ли он быть шокирован? Должен ли быть испуган? Должен ли ощущать отвращение? Должен ли Сукуну возненавидеть? Кажется, на что-то такое тот и рассчитывал. Что ж, история и впрямь невеселая. Ох, какая невеселая. Но… Он ведь не совсем идиот, поэтому не ждал, что Сукуна вдруг окажется рыцарем на белом коне, который погиб таким молодым, потому что защищал бедных и невинных. Пф-ф. – Для начала, – наконец, начинает Мегуми ровным и спокойным голосом. – Я просто обращу твое внимание на тот факт, что до сегодняшнего дня не знал, как ты выглядел, и мог только догадываться по каким-то небольшим твоим оговоркам. Так что все это время я говорил с тобой, дружил с тобой, радовался твоей компании из-за того, какой ты внутри, Сукуна. Из-за твоей личности. Поэтому я совсем не согласен с тем, что ты гнилой. Не был согласен с этим час назад – не согласен и сейчас. Когда он замечает, как блокнот приподнимается и ручка опять приближается к нему – то понимает, что, похоже, Сукуна собирается начать спорить с последним утверждением, поэтому осторожно просит: – Дай мне договорить, ладно? Сначала выслушай все, что я хочу сказать – а потом уже возмущайся. Блокнот тут же чуть опускается в воздухе, никаких фраз на бумаге так и не появляется – поэтому Мегуми благодарно кивает и продолжает: – Но то, что я не считаю тебя гнилым, еще не значит, будто у меня когда-либо были какие-то иллюзии на твой счет, Сукуна, – твердо произносит он, не ощущая ни отвращения, ни ненависти – лишь печаль из-за одной прожженной жизни. – Ты язвительный, острый и яростный. Я прекрасно помню, как ты отреагировал и что сделал – также что чуть не сделал – когда в мое окно залез мудак с ножом. Очевидно, что такое инстинктивное желание убивать, защищая, не берется из ниоткуда. Ты не идеальный. Ты не хороший. Но ты и не плохой Сукуна, – говорит Мегуми настойчивее, убежденнее. Особенно сильно в эти мгновения жалея, что не может заглянуть ему в глаза и донести мысль также взглядом, когда продолжает: – Ты не какое-то исчадие зла. Ты разный – как и все мы. Как и я. Да, история печальная, неприятная, в чем-то, может, отвратительная – но ничего сверхужасного, чего не мог бы ожидать, я не услышал. Похоже, что единственный человек, которому ты причинял настоящий вред – это ты сам. Каких-то там избалованных мудаков-мажорчиков, которых ты избивал, я в расчет не беру. У меня самого был период, когда я всяких мудаков избивал – так что, если ты заслуживаешь презрения, то и я тоже. Возможно, у нас и были разные мотивы, ты просто сбрасывал так злость, а мне хотелось причинять справедливость, но суть-то одна. Может быть… На мгновение Мегуми поджимает губы, пытаясь подобрать правильные, нужные слова. А затем тише говорит: – Может быть, при жизни у тебя просто не было чего-то, по-настоящему стоящего того, чтобы проявить лучшее в себе, а не только прожигать жизнь. После чего наконец замолкает, оставляя возможность ответь – и чернилами на бумаге появляется… …не было. А Мегуми кивает. Да, так и понял, в целом. Пару секунд он вновь раздумывает над тем, как именно сформулировать то, что хочет сказать дальше; как выразить мысль и случайно не сказать что-то не так – немного появляется ощущение хождения по стеклянно-тонкому льду, когда один неверный выдох, и можно рухнуть под обмораживающую воду обоим. Забавное сравнение, учитывая склонность Сукуны ко всякому там замораживанию – вот только в происходящем сейчас ничего забавного не ощущается. Наконец Мегуми все же спрашивает осторожно: – Если бы у тебя появилась возможность прямо сейчас прожить еще одну жизнь – ты бы прожил ее также, как и предыдущую? Пауза, длящаяся несколько секунд – или, может быть, несколько вечностей. А затем, наконец…. …если бы в моей жизни не было тебя – наверное, да, – явно честно отвечает Сукуна, что Мегуми определенно ценит, мягко, уверенно отвечая: – Но я есть. Слишком существенное значение словам Сукуна о собственной важности в его жизни он старается не придавать – они друзья, раньше им уже упоминалось, что Мегуми важный для него человек, так что это не обязательно должно значить что-то большее. Это нормально. Все в порядке. Ради Юджи вот, своего лучшего друга, Мегуми тоже на очень многое пошел бы. На все, пожалуй. Да и не время эгоистично пытаться найти в словах Сукуны тот подтекст, который так безнадежно-отчаянно хочется услышать – который так не хочется слышать, потому что тогда все станет только хуже, в трясину затащит уже обоих, и не важно, призрак или человек. Но сейчас важно другое. Сам Сукуна. Вновь какое-то время ничего не происходит – но Мегуми не давит, терпеливо ждет, позволяя обдумать и подобрать слова, пока наконец не получает ответ. …я не хочу тебе врать тебе. …только не тебе. …так что не могу гарантировать, что не был бы опять мудаком. …но… …но ты делаешь меня лучше. …из-за тебя я хочу быть лучше. …мне нравится то, каким ты меня делаешь. …а я никогда себе не нравился, Мегуми. …никогда. …я уже говорил, что все сто призрачных лет во мне не происходило никаких изменений, но недавно я начал их ощущать, и в лучшую сторону. …все из-за тебя. …благодаря тебе. …поэтому есть то, что я могу сказать точно сказать. …я хотел бы быть лучше, пытался бы быть лучше для тебя, ради тебя. …потому что ты стоишь того. …ты стоишь всего, Фушигуро Мегуми. Еще один глубокий вдох и медленный выдох. Сердце колотится куда-то в кадык, дыхание стопорится. Мир разрывается на лоскуты – и сшивается, перекраивается заново, вроде бы, такой же, как прежде. Но в то же время – совсем иной. Не ищи тот подтекст в этих словах, которого там нет. Не надо, Фушигуро, не загоняй себя в эту пропасть – только хуже будет. Просто ты дорог ему, как друг. Просто у него сто лет не было никого важного – сто лет он в принципе ни с кем не общался. Просто ты оказался в нужное время в нужном месте – или же как раз наоборот. Тут с какой стороны посмотреть. Но не будь мудаком. Не стоит видеть то, чего быть не может, – настойчиво говорит себе Мегуми, пытаясь максимально отрешиться от собственных чувств и глупых, эгоистичных, бессмысленных надежд. Пытаясь сосредоточиться на единственном, что сейчас важно. На Сукуне. Только что прозвучавший вопрос был глупым в каком-то смысле – ведь прекрасно осознает, что у этого большого призрачного чудесного дурака нет такой возможности, действительно стать лучше и прожить лучшую жизнь, хочет того или нет; что у него попросту не будет никакой новой жизни – чудес не случается. У них есть только вот это – слова на конденсате стекол, на столешницах и стенах. Чернилами на страницах блокнота. Но все же это очень важно – то, что Сукуна не стал приукрашать, не попытался выставить себя в лучшем свете, а искренне выдал все, что думает. То, насколько трезво он оценивает самого себя, не впадая в иллюзию относительно того, что новую жизнь уж точно не проебал бы – как многие люди выстраивают воздушные замки, обещая себе, что точно начнут все с чистого листа, точно станут кем-то лучшим с понедельника, или с Нового года, или еще с какой-то фиксированной даты. А потом, конечно же, остаются все теми, живут все ту же жизнь, которую жили до этого – потому что чудес на самом деле не случается. Для того, чтобы лучше стать, чтобы свою жизнь улучшить, нужно приложить реальные усилия, а не просто загадать какое-то мифическое «ну с понедельника точно». Казалось бы, у призрака, который умер на самом деле – гораздо больше причин вокруг себя такую иллюзию построить. Вот только Сукуна этого не делает. Остается полностью честен с собой – и честен с Мегуми, не пытаясь какие-то неведомые идеальные обещания давать, тем более что все равно ведь не было бы возможности проверить, а собирается ли он свои обещания выполнить. По мнению самого Мегуми – это как раз и доказывает, что он заслуживает второй шанс: искреннее желание быть лучше, а не лживые обещания лучше быть. Увы, это мнение не учитывается и неважно, заслуживает или нет – гребаных чудес все еще не бывает. Потому что жизнь – несправедливая мразь. Ну а все то, что Сукуна о себе и своей смерти рассказал… Вновь Мегуми вспоминает, как сам поколачивал придурков в средней школе – прошлое, которое совсем недавно его догнало, ворвавшись одним тупым придурком с ножом в окно. Конечно, это действительно совсем, совсем не то же самое. Но все же. Из-за услышанного доверие Мегуми никуда не делось, он до сих пор уверен не только в том, что Сукуна не лгал раньше, но и в том, что не лгал сейчас; не стал замалчивать ничего ужасающего, что еще мог при жизни делать. Уверен – он сказал все. Ну а саморазрушение? Его Мегуми может понять. Но ему так сильно хотелось бы, чтобы у Сукуны все же было это, был шанс все исправить, действительно стать кем-то лучшим и прожить лучшую жизнь, на практике доказать свою способность все исправить – он ведь заслуживает такой шанс. Разве ста лет, которые он провел здесь, одиноким призраком в доме, который ненавидит, не став кровожадным, жаждущим убивать монстром – недостаточно для того, чтобы это право заслужить? Разве все то, что Сукуна сейчас сказал, как признал ошибки, насколько искренним был, насколько честен остался в том, что хотел бы быть лучше, но не может этого гарантировать – не говорит о том, что, черт возьми, он заслужил свое право на второй шанс? Но этого шанса нет. Нет. Нет. Просто – нет. За исключением того, что, может быть… Идея абсурдная, нелепая, попросту невозможная, а еще в каком-то смысле мудацкая – но она вдруг зажигается в голове Мегуми яркой, мгновенной вспышкой, как моментальное озарение, а вместе с тем зажигает и идиотскую надежду, на которую права нет. Надежду не для себя, не для своих глупых чувств – плевать на них вообще. Лишь надежду для Сукуны на новое начало. Застыв и забыв вдруг, как нужно дышать – он все же заставляет себя кое-как вдохнуть и выдохнуть, выдохнуть и вдохнуть, заставляет себя отмереть и вновь двигаться. Пытается оттолкнуть глупую идею на задворки – не заглушая полностью, а просто чтобы обдумать, проанализировать позже, когда мозг проясниться и получиться мыслить более здраво. Прямо сейчас нельзя позволить идиотской надежде слишком ярко разгореться, чтобы потом не было слишком больно, когда закономерно истлеет пеплом, а вместе с собой испепелит внутренности. А еще важнее – нельзя дать понять Сукуне, что какой-то намек на надежду вообще появился. Чтобы ему потом не пришлось слишком горько разочаровываться. Поэтому, пытаясь сосредоточиться лишь на здесь и сейчас, отрешившись временно от лишнего – Мегуми вновь сосредотачивается на фотографии в своих руках, позволяя себе иллюзию, будто смотрит на реального, живого Сукуну, и хрипло выдыхает: – Это все, что мне нужно знать. Секунда. Другая… …спасибо. …спасибо, Мегуми. …спасибо, что ненавидишь меня теперь. …просто за все – огромное спасибо. …за то, что вообще ты есть. …за то, какой ты есть. …спасибо. …бля. …спасибо тебе. В этих словах ощущается тонна облегчения, еще одна тонна искренности – физически ощущается, как ощущалась когда-то однажды ярость Сукуны ворохом эмоций, которые принадлежали не самому себе; как ощущались однажды его тоска и одиночество. Будто он и впрямь ждал, что Мегуми отвернется от него после этого рассказа, что уйдет и больше никогда не вернется. Но все равно ведь рассказал. А это так многого стоит. Затем… Затем Мегуми вдруг ощущает прикосновение к скуле. Замирает. Опять как дышать забывает – но на этот раз куда более трепетным, завороженным образом, и так, что вспоминать теперь, каким образом вдохнуть вообще, не выходит совсем. Ощущает, как сердце подпрыгивает к горлу и бьется там отчаянно и счастливо. Трепещет крыльями, как в клетке. Прикосновение осторожное. Нежное. Ласковое. Такое знакомое, пусть и ощущалось до этого лишь один раз, какие-то считанные доли секунды. На мгновение становится так тепло, что согревает до самый костей, и он инстинктивно, по наитию за касанием тянется, подаваясь вперед… …но в этот момент внешнее тепло сменяет холодом, а Мегуми от неожиданности, против воли вздрагивает – и касание тут же исчезает. Внешний холод моментально уходит вместе с ним. Зато поселяется холод за ребрами. Ему даже не удается толком сориентироваться и осознать все сейчас произошедшее – когда приходится заставить себя проморгаться и сфокусироваться на блокноте перед глазами, где уже начинают спешно появляться панические строчки… …бля. …прости! …прости, Мегуми! …не знаю, какого хрена я… …сильно плохо? …пошли, тебе нужно укутаться в плед. …и выпить что-то горячее. …или сюда принести? …да не тут же гребная столетняя пыль и вообще свалка какая-то ебучая, тебе лучше здесь не оставаться! …какого хрена я тебя сюда привел?! …что со мной не так?! …а, ну да. …со мной все, бля, не так. …и вообще тебе нужна горячая ванная… – Сукуна, ш-ш-ш, я в порядке и точно не собираюсь валиться на пол заледеневшим трупом. Обещаю. Так что можешь успокоиться, – наконец удается Мегуми достаточно собраться для того, чтобы осторожно вклиниться в поток продолжающих спешно частить друг за другом строк. Он и правда в порядке. Ну, немного холодно, да, но на этот раз все даже не так плохо, как в прошлый. Ладно, может, немного и плохо, но в том смысле, что по касанию уже глупо тоскует и приходится сжать челюсти крепче, чтобы не попросить повторить – от этого Сукуна точно не будет в восторге. Тем более, что он и так прислушиваться явно не собирается – кто бы сомневался. …ага, вот прямо щас я так и поверил твоему «в порядке»! …давай, топай в ванную, придурок! Не удержавшись, Мегуми закатывает глаза – ну вот что за драма на ровном месте, а? Но спорить явно бессмысленно, так что и тратить на это силы не хочется – он уже собирается подняться на ноги, когда взгляд падает на фотографию в собственных руках. Пальцы сжимаются чуть крепче. Только-только притихнувшее сердце принимается беспокойно бахать за ребрами в страхе отказа – если так продолжиться, он себе сердечный приступ в восемнадцать заработает, а! Впрочем, мысли об этом все еще недостаточно, чтобы заставить его отступить, когда Мегуми осторожно спрашивает: – Ты не против, если я заберу фотографию себе? Продолжавшаяся чреда беспокойно-возмущенных фраз Сукуны на мгновение обрывается прежде, чем продолжиться более медленным… …я… …конечно, Мегуми. …тебе можно все, если речь идет обо мне. …хоть все содержимое ящика забирай, если хочется. …но я не знаю, найдется ли там для тебя что-то интересное. Бросив взгляд на ящик – Мегуми не может сказать, что не испытывает некоторый соблазн и впрямь так поступить, особенно, если разрешено, пока думает… …мне интересно о тебе все. Но вслух запрещает себе это говорит, рационально решив, что такие слова точно сделают его слишком очевидным, и лишь качает головой произнося: – Нет. Я лучше как-нибудь еще вернусь сюда. Если ты не против, конечно. …конечно, я не против, – тут же отвечает Сукуна. Так что Мегуми, бережно сжимая в руке бесценную фотографию – наконец все же поднимается на ноги, пока один большой призрачный дурак, кажется, приходится в себя, потому что в блокноте опять принимаются мелькать тревожно-раздраженные… …я сказал тебе в ванную топать, какого черта ты еще здесь, засранец?! …почему я не могу просто поднять тебя и отнести, куда надо?! …аргх! – Как будто я позволил бы меня вот так хватать и куда-то нести, – закатывает на такие заявления глаза Мегуми, ощущая лишь легкое показывание совсем нежного раздражения – но, начиная опасаться того, что такими темпами это Сукуна здесь станет первым призраком с сердечным приступом. Ну нельзя же так переживать, ну! Все же решает послушаться. Так что он, невпечатленно фыркнув, ну, действительно в ванную топает.

***

Остаточное ощущение осторожного, нежного касания к скуле все еще чувствуется на коже. Как же страшно и тоскливо от того, что скоро оно исчезнет.

***

Но дело в том, что идея, вспыхнувшая в голове Мегуми там, на чердаке – продолжает тлеть в его сознании даже после того, как удается более-менее структурировать мысли и прояснить сознание с учетом всего случившегося и услышанного. Хотя теперь он понимает, что это не только абсурдно. Также попросту ощущает себя все сильнее и сильнее мудаком из-за того, что задумался о таком – а тем более из-за того, что продолжает в этом направлении думать и анализировать возможность реализации такого варианта. Возможность превращения этого из просто идеи в полноценный план, ну, насколько такое вообще возможно, конечно, учитывая вопиющую абсурдность. Тем более, что вероятным может оказаться не только тот вариант, который первым вспыхнул в голове. Возможно, отыщутся и какие-то другие кроме того, что изначально осенило, – решает он, судорожно цепляясь за любую возможно. Возможно, стоит не отказываться от этого вот так легко – а хотя бы попытаться узнать, достать и проанализировать всю возможную информацию, понять, какой еще выход из ситуации может быть. Если, конечно, вообще может – потому что очевидно же, что это нереально и нелепо! С другой стороны – призраки вот тоже еще недавно казались нереальными… А немного нелепыми так и остались – если судить по Сукуне. Хах. Можно бы быть смешно, если бы вообще было до смеха. Просто и сам Мегуми, и его мозг никогда не были из тех, кто легко сдается – поэтому теперь, ухватившись даже за мизерную вероятность, он уже не может легко отступить. Кажется, ему нужен взгляд со стороны. Или отрезвляющая ментальная оплеуха со стороны. Не желая давать Сукуне надежду, которая может не оправдаться – для начала Мегуми решает поговорить с Сатору, но только за пределами дома, чтобы ничьи призрачные уши точно этого случайно не услышали и не обнадежились слишком рано. В качестве реакции он ждет осуждения, отвращения, может, смеха из-за того, как это абсурдно и неправдоподобно – или, скорее, хочет какой-то такой реакции, чтобы прийти уже наконец в себя. Перестать чем-то нереальным грезить. А одновременно с этим – и отчаянно боится, что и впрямь может получить только недоверие, презрение и насмешки, пусть все это и совершенно не в духе Сатору, но вот идея точно только такого и заслуживает. В лучшем случае. Но, конечно же, в итоге он лишь подтверждает то, что это совсем на него не похоже. Так что в качестве реакции ничего из этого Мегуми, конечно, не получает. Напротив, Сатору, выслушав все с теми серьезностью и внимательностью, которые проявляет редко, зато всегда в тех ситуациях, когда это правда нужно – по итогу весь загорается и радостно провозглашает: – А вот это уже звучит, как план! Раз уж я хочу, чтобы мой ребенок был счастлив, то обязан это осуществить – и если у меня теперь появился хоть какой-то шанс… Почему я вообще сам до этого раньше не додумался?! – глаза его предвкушающе загораются, возмущение на самого себя тонет в воодушевлении, а улыбка становится все шире, и шире, и шире… Пока наконец все же не приглушается. Очевидно, он замечает, что Мегуми этого воодушевления не разделяет – поэтому добавляет серьезнее: – Послушай, ребенок. Я понимаю, почему ты так заморачиваешься – хоть и не согласен с тем, что ты тут начал презирать себя. Но мы проверим все возможности и идеи, может, отыщем какую-то альтернативу. Хотя, если совсем честно… – поморщившись, вздыхает Сатору и признает: – Ты у меня самый умный ребенок на свете и мне кажется – то, что первым пришло тебе в голову, и ближе всего к тому, что может сработать. Но мы все равно все проверим! – вновь решительно повторяет он, опять расплываясь в воодушевленной улыбке, когда, видимо, замечает, как мрачнеет этот самый-умный-ребенок. Нужно ли удивляться, что на следующий день Мегуми ошарашенно смотрит на тонну книг по всякой эзотерике, мистике, всему паранормальному и сверхъестественному, различным призракам, даже призыву демонов?.. Вообще не стоит. На его ошарашенность Сатору лишь жизнерадостно провозглашает: – Как я и сказал – я хочу, чтобы ты был счастлив. И даже смерть не помешает мне попытаться сделать своего ребенка счастливым! – договаривает он весело, довольно, но с таким оскалом и блеском в глазах, что становится ясно – смерти нужно бежать в противоположную сторону, раз охоту за ней начинает Годжо Сатору. И… Ладно. Очевидно, Мегуми сильно промахнулся, когда поставил на то, что его бестолковый, самый лучший родитель может быть в этой ситуации здравым смыслом – ну когда он вообще был здравым смыслом? А уж с такой поддержкой и вовсе уже отступать некуда. Поэтому…

***

Ну что они теряют, в принципе? Хотя бы попробовать и узнать, есть ли вообще какие-то реализуемые варианты – можно. Лучше уж попытаться – и понять, что попытка не сработает. Чем не пытаться в принципе.

***

Свои суперсерьезные-паранормальные-исследования – цитата Сатору, конечно же, – они проводят вне дома, потому что Мегуми все еще не хочет обнадеживать Сукуну, когда у них до сих пор нет никакого, даже шаткого, даже картонного фундамента для этой надежды. Так что с ворохом книг и информации из интернета они проводят время чаще всего в библиотеках и кофейнях, пытаясь отыскать… ну… хоть что-то. Очевидно, что большая часть информации – это какая-то ерунда. По крайней мере, у них есть о призраках реальные знания, от которых можно отталкиваться – так что они знают, о чем рассуждают. Знаю, что можно отметать сразу. Дело в том, что Сатору может быть очень целеустремленным, упрямым и серьезным, когда этого хочет и когда ситуация, по его мнению, того стоит – так что и сейчас он погружается во все эти исследования с головой, едва ли не больше, чем Мегуми, кажется, очень всерьез приняв собственные слова о том, чтобы сделать-своего-ребенка-счастливым. От этого сердце тонет в знакомом семейном тепле. Но еще – в чувстве вины за то, что затащил его во все это. Когда уставший Мегуми – у которого все еще выпускной класс и которому все еще нельзя запускать учебу, а сон, что такое сон, кому нужен сон, – необдуманно ляпает про свое чувство вины, то Сатору закатывает глаза и взъерошивает ему ласково волосы, ворча: – Нужно ли напоминать, что это, вообще-то, была моя идея – поселиться в доме с кровожадными призраками? Ну… Не поспоришь, да. – Я не то чтобы хоть немного на тебя за это обижен или хотя бы немного тебя за это виню, – бурчит Мегуми искренне, потому что, несмотря на этот легкомысленный небрежный тон – все же видит в глазах Сатору тоже мелькнувший оттенок вины, а еще тоски и горечи. В ответ он только хмыкает – и сильнее зарывается в книжки.

***

Но, пусть они и держат все старательно в тайне от Сукуны – тот, очевидно, не идиот, поэтому без проблем замечает: что-то происходит. Вот только быстро становится понятно – его беспокоит не то, что именно происходит, а то, как выглядит Мегуми. …ты, конечно, не обязан рассказывать мне, что случилось, Мегуми. …на этом я не настаиваю. …но вот что ты точно обязан – так это спать дольше двух часов в сутки. …я начинаю чувствовать себя уставшим, просто посмотрев за эти возмутительные синяки под твоими глазами. …а ведь я призрак, Мегуми! …я по определению не могу чувствовать себя уставшим! – Я не спал сегодня два часа, – рассеянно отвечает на это Мегуми, который одновременно пытается сосредоточиться и на домашнем задании, и на разговоре с Сукуной, читая написанное им в витающем рядом блокноте – и хотя обычно это не составляет для него труда, сейчас… Ну… Возможно, Мегуми и впрямь ощущает себя уставшим. Совсем чуть-чуть. Или немного больше, чем чуть-чуть, потому что недавно Сукуна спросил у него: «Высыпаешься?», – а он всерьез не понял и ответил растерянно: «Куда?», – из-за чего, в общем-то, этого большого призрачного дурака и унесло в обеспокоенные возмущения. …ага. …знаю. …конечно, ты не спал два часа, – на удивление покорно отвечает Сукуна. Еще одно доказательство того, что Мегуми все же не настолько в порядке, как пытается продемонстрировать – заключается в том, что он не чует в этом подвоха и какое-то мгновение даже искренне верит, будто ему удалось отделаться-малой-кровью или типа того, пока не… …потому что ты сегодня вообще не спал! …гребаный Фушигуро! …да я тебе в чай снотворное подсыплю, и я даже не шучу! Ага, нужно было знать, что так легко Сукуна, конечно, ни за что не успокоиться. Когнитивных функций Мегуми все еще хватает на понимание того, что, да, определенно не шутит, такое и впрямь может вытворить – а потом укутает заботливо в плед и всю ночь будет витать рядом, чтобы лично проследить: он наконец нормально выспится. Из-за этого взгляд против воли скользит к стоящей рядом к кружке и глаза в подозрении сужаются, а в блокноте тут же появляется… …пф-ф. …нет, пока что я ничего не подсыпал. …но могу, если ты сам не ляжешь наконец-то спать. …куда вообще этот твой гребаный бесполезный Годжо смотрит, а?! Хороший вопрос, вообще-то, потому что в какой-то другой ситуации он стоял бы рядом с Сукуной и тоже драматично возмущался – только вслух и, ну, драматичнее. Вот только дело в том, что сейчас Сатору и сам в режиме… …сон-какой-сон-это-какое-то-паранормальное-явление-что-ли-нужно-срочно-прочитать-о-нем-вдруг-пригодится. Поэтому он, слишком погруженный в свои исследования и в задачу сделать-своего-ребенка-счастливым просто не в состоянии уследить за тем, а спит ли и ест ли этот самый ребенок – что могло бы быть облегчением для Мегуми, потому что ему и возмущенно-обеспокоенного ворчания Сукуны хватает. Если бы не тот факт, что сам переживает за Сатору и все сильнее жалеет о том, что втянул вместе с собой во все это. А уговаривать его поспать-поесть бессмысленно – это Мегуми знает точно, потому что по части упрямства и умения забывать заботиться о самом себе они очень даже похожи, из-за чего постоянно друг друга отчитывают, конечно. Но судя то тому, что Сукуна вообще задал последний вопрос – он, видимо, состояния Сатору не замечает. Кажется, слишком сосредоточен для этого на Мегуми. Но, к счастью, ответа он не дожидается – потому что ответить здесь и нечего, кроме, в общем-то, правды, что временно не вариант, – и уже сам продолжает… …ладно, Мегуми. …не хочешь спать – хотя бы поешь! …ты можешь это делать, даже не отрываясь от своих домашних заданий. …только скажи, что тебе приготовить, я скоро притащу. А вот и тема еды поднята, удивительно, что Сукуна так долго сдерживался – сердце сжимает нежностью и чувством вины за то, что заставляет его беспокоиться. На какое-то время сосредоточившись исключительно на нем и на их беседе, Мегуми говорит, пытаясь изобразить компромисс: – Я посплю и поем. Правда. Просто чуть позже. …позже – это в следующем столетии? …или сразу после смерти? Вот черт, все-таки просек, что он не стал уточнять точные сроки этого эфемерного позже – все-таки, Мегуми явно соображает куда хуже обычного, если не может даже такую небольшую оговорку сформулировать хоть немного менее очевидно. Хотя Сукуна все равно наверняка догадался бы. Ну бля. …послушай, Мегуми, я… …я не хочу давить и допытываться, пытаясь узнать, что у тебя произошло. …все в порядке, если ты недостаточно мне доверяешь, чтобы рассказать, я могу это понять. …но просто… …я могу тебе помочь хотя бы чем-то? …только скажи! …ты же так себя совсем до истощения доведешь, на тебя даже смотреть больно! …а призраки, чисто теоретически, не могут испытывать не только усталость – но и боль тоже! – Боишься, что я стану призраком в таком состоянии тебе придется вечность терпеть мою истощенную уставшую рожу с жуткими синяками под глазами? – фыркает Мегуми мягко, не впервые пытаясь неумело все к шутке свете – и понимая, что, кажется, подхватил эту привычку у Сатору. За исключением того, что у него это получается гораздо лучше. А Сукуна, конечно, опять на это не ведется. Никогда не ведется. …во-первых – не смешно. …во-вторых – я никогда не встречал других призраков, так что не могу сказать наверняка, но если не способен видеть себя, то, возможно, не получится видеть и тебя, а это недопустимо. …еще одна причина, почему тебе НЕЛЬЗЯ становиться призраком. …ну, помимо очевидного, конечно, вроде того, что, например, ДА ПОШЕЛ ТЫ НАХРЕН С ТАКИМИ ШУТКАМИ, ФУШИГУРО. …а в-третьих – правда, Мегуми, что ты явно не в порядке, у тебя что-то происходит, и я просто… …ну, даже по призрачным меркам своей бесполезности еще никогда не ощущал себя настолько беспомощным. …что мне сделать для тебя? Любое желание сводить все к шутке улетучивается полностью, внутренности сжимаются трепетно, больно и нежно, а взгляд Мегуми против воли, прежде чем удается себя от этого остановить, скользит вбок – туда, где между страниц книги у него бережно припрятана фотография Сукуны, о чем тот прекрасно знает. Поэтому остается надеяться, что он короткого движения не заметил. – Ничего не происходит, Сукуна. Правда. То есть… – поморщившись, ему приходится исправиться, когда осознает, что это все-таки не совсем правда. – Ладно, кое-что все-таки происходит, но это не что-то ужасное и жуткое, правда. Я не рассказываю не потому, что не доверяю тебе, Сукуна – я доверяю, – произносит Мегуми настойчивее и тверже, делая акцент на последнем слове. – Но… Гребаное но, на котором он спотыкается прежде, чем продолжить мягче: – Я все тебе расскажу. Честно. Просто чуть позже. Хотя какое-то время ничего не происходит и воцаряется тишина, нарушаемая лишь уличным фоновым шумом – но Мегуми почти слышит недовольный вздох Сукуны прежде, чем наконец появляются слова… …я так понимаю, мне остается только таскать тебе чай, кофе и какао? – Только если сам хочешь, – фыркает он в ответ, на что тут же получает всплеск призрачного обеспокоенного возмущения… …да я тебя и впрямь в ебучем чай утоплю – но не до смерти, не надейся. …тебя от гребаного кофе охренеть как тошнить будет. …а какао ты вообще видеть больше не сможешь. …бойся меня! – О, я боюсь, – дергает уголком губ Мегуми с очередным приливом нежности внутри, хотя, вообще-то, вот такие угрозы Сукуны воспринимает очень даже всерьез. Вновь знает – тот может.

***

Но теперь на принесенные им кружки смотрит с опаской, размышляя, какова вероятно, что там и впрямь окажется снотворное. А потом все равно выпивает.

***

Проблема в том, что, сколько бы книг они не перерыли, сколько бы информации в интернете не перелопатили – тот вариант, который приходит Мегуми первым в голову, и впрямь оказывается единственным, что может сработать. Очевидно, невозможно заставить призрака просто вдруг материализоваться, создать ему тело из ничего – то есть, вернуть Сукуну тот облик, который был у него при жизни нереально. Единственный вариант: это надеяться, что один из ритуалов в этих дурацких книгах сработает – им даже удается найти несколько более-менее убедительных и адекватных, где описания призраков лучше всего соответствуют действительности, а никаких жутких жертвоприношений или чего-то такого нет, – и подселить его в другое, живое тело. Но. Очевидно, Мегуми не собирается ради этого никем жертвовать. Насколько бы ни был ему дорог Сукуна и как бы сильно ни хотелось подарить ему новый шанс на жизнь – нет, этот вариант он даже не рассматривает. Ладно, не совсем так – одна мысль все-таки была, это позволить ему вселиться в собственное тело, из-за чего, вероятно, создание самого Мегуми… исчезнет? Сотрется? Погибнет? На такое он бы пошел. Но что-то подсказывает – ни Сатору, ни сам Сукуна в восторге от этого варианта не будут, а ему совсем не хочется выслушивать и читать в их исполнении возмущенные, обеспокоенные, возможно, даже полные ужаса лекции о том, почему это… …кошмарная-катастрофическая-идея-которая-вообще-не-должна-были-приходить-Мегуми-в-голову-как-такую-ерунду-из-этой-головы-вытряхнуть-чтобы-больше-туда-никогда-не-возвращалась… Все в том же духе. Поэтому, конечно же, такие мысли вслух он не озвучивает и вообще отталкивает подальше… но полностью не отказывается, оставляя их лежать на полке «в крайнем случае». Но, рад обычный живой человек – точно не вариант. Остается… Не совсем обычный. Тот, у кого функционирует тело – но сознания в этом теле уже нет. Конечно, теоретически они могли бы найти подходящий вариант, кого-то, кто уже точно не очнется, чье сознание уже погибло, и у кого нет людей, которые будут по нему скучать. Как бы грустно это не звучало – но такие наверняка найдутся. Вот только Мегуми также не нравится и идея того, чтобы распоряжаться чужим телом, не зная, а согласился бы человек при жизни на такое, или предпочел бы умереть полностью: и сознанием, и телом. Но. Гребаное но. Есть человек, который, это он знает точно – безоговорочно согласился бы помочь. Который был бы только рад тому, что может даже после смерти принести пользу и спасти чью-то жизнь, предоставив шанс прожить новую. Который вообще не сомневался бы ни секунды, чтобы тут же ответить согласием – настолько большое и светлое у него было сердце. Юджи. Конечно же, это Юджи. Тот самый Юджи, которого Мегуми вот уже месяцами после того, как врачи констатировали: вероятности того, что он очнется, больше не осталось, – никак не может решиться отключиться от аппаратов жизнеобеспечения. Тот самый Юджи, который был и остается его лучшим другом, вторым, после Сатору, самым близким ему человеком. Тот самый Юджи, мысль о котором на самом деле и пришла в голову еще тогда, на чердаке. Потому это и было не только абсурдно, нелепо, невозможно – но еще отвратительно и по-мудацки. Жертвовать своим лучшим другом, пусть даже тот и никогда и не придет в себя? Вообще подумать о том, чтобы сделать это? Вместо того, чтобы позволить ему наконец полностью уйти – отдать его тело кому-то другому? Да, Мегуми считает себя омерзительным и презирает. Но вот Сатору с ним не согласен. – Ты сам говоришь, что Юджи был бы только рад помочь и ни секунды бы не колебался, – уже далеко не впервые произносит он одновременно с грустным пониманием, но с твердой уверенностью. – А ты знал его лучше, чем кто-либо еще, ребенок. Поэтому мы можем быть уверены, что так и было бы. И мне жаль – но, похоже, что это действительно единственный вариант, который может сработать, – договаривает Сатору тише и мягче, а Мегуми поджимает губы. Он уже сбился со счета, сколько раз этот диалог в различных его вариациях происходил между ними, но все равно не может не сказать: – Но что, если я не прав? Что, если бы он не захотел? Что, если бы ему просто не понравился бы Сукуна, и он такое – вот это в моем теле? Фи! Ну уж нет, спасибо! – корчит Мегуми рожу, но подражая при этом скорее не Юджи, а драматизму Сатору, потому что они оба знают, что… – Ну, такое мог бы сказать скорее я, чем Юджи! – фыркает весело тот. Но тут же серьезнеет, чуть подается вперед, заглядывая в глаза Мегуми своими, понимающими, печальными и решительными, и говорит с тихой твердостью: – Послушай. Нам не обязательно что-либо делать, если ты не хочешь. Сам Сукуна даже не знает о том, что мы тут пытаемся сделать – но даже если бы знал, он не стал бы винить тебя за то, что ты не готов подселить его в тело своего лучшего друга. Только не тебя. Я в этом уверен. Дело в том, что Мегуми тоже в этом уверен. Что совершенно не упрощает ситуацию. Потому что понимание того, что Сукуна не стал бы давить, не стал бы настаивать на том, что они точно обязаны попробовать его оживить и плевать на жертвы, не стал бы требовать от него, Мегуми, каких-либо жертв, не стал бы винить за неготовностью эти жертвы принести. Все это – только доказывает, что он заслуживает шанса на еще одну жизнь. Но также… Также, если раньше у Мегуми было два по-настоящему близких ему человека, ради которых он готов на все – то теперь таких трое. Очевидно, кто стал третьем. Поэтому он правда, искренне хочет помочь Сукуне – не ради себя, ради него, ради того, чтобы он наконец смог прожить такую жизнь, какую заслуживает, и стать лучше, даже если вдруг решит, что в этой жизни… Что там не должно быть Мегуми. Это он сможет пережить – если будет знать, что где-то там Сукуна дышит тем же воздухом и ходит по той же земле, счастливый и живой, живой, живой. Но просто… Просто это все равно сложно. Если бы только была возможность спросить у самого Юджи! Так-то он даже пытался отыскать вариант, как бы им поговорить хотя бы минуту – но все они слишком рискованны, вернуть его в собственное тело точно невозможно, они с Сукуной как две стороны одной медали, две крайности одной сущности. Если у последнего мертвое тело и его не вернуть – но жива душа и есть шанс подселить ее в другое, живое тело. То у Юджи живое тело, в котором мог бы существовать кто-то другой – но мертва, ушла дальше душа, и даже если выйдет вернуть ненадолго, это может обратиться ужасными последствиями для него самого. Потому что, если он здесь застрянет, то не выйдет ни вновь отправить его дальше, ни подселить в другое тело уже, и потому как этот мир не его мир, вероятнее всего, он обезумеет. Это как пытаться оживить мертвое тело – может, и получится заставить его подняться, но оно продолжит разлагаться и ни к чему хорошему это не приведет. А рисковать тем, кто Юджи окажется в ситуации еще хуже, чем Сукуна – уж точно Мегуми не намерен. Поэтому все, что остается – это лишь полагаться на собственные суждения, и хотя он уверен, что точно знает, какое решение принял бы его лучший другой, ощущение собственной омерзительности и презрения к себе все равно никуда не уходит. Устало потерев ладонью лоб, Мегуми наконец произносит: – Я… Я думаю, мне нужно с ним поговорить. К счастью, Сатору – это Сатору, он понимает с полуслова, а иногда и вовсе без слов. Так что и сейчас ему не нужно объяснять, ни о ком сейчас речь, ни того, что он не подразумевает поговорить буквально – а просто… просто сходить в больницу и обо всем рассказать также, как рассказывал недавно о своем новом друге, надеясь, что где-то там Юджи все же сможет его услышать. Все, что Сатору говорит – это понимающее и грустное: – Мне сходить с тобой? Хотя Мегуми ценит такое предложение – но это он точно должен сделать один, так что качает головой.

***

Но вот от самых безопасных и надежных объятий своего бестолкового и самого лучшего родителя точно отказываться не собирается. Ему точно пригодится та сила, которой они способны напитать.

***

Хотя это всегда и неизменно сложно и больно – видеть Юджи здесь, на этой больничной койки, видеть осевшие на его лице следы двухлетней комы, – но в этот раз боль ломится куда-то за грань и почти физически вышибает Мегуми ребра. Присев рядом, он смотрит в осунувшееся, обманчиво-мирно спящее лицо своего лучшего друга. Смотрит и смотрит. Мир по-прежнему ломается каждый раз, стоит об этом задуматься – сейчас ему восемнадцать, но на самом деле никогда не будет ни восемнадцать, ни девятнадцать, ни двадцать, потому что в кому он попал еще в шестнадцать, чтобы больше никогда уже не выбраться из своего вечного сна. Из горла вырывается шумный выдох прежде, чем Мегуми наконец заставляет себя произнести ломким, сиплым, непослушным голосом: – Помнишь, я рассказывал тебе о своем лучшем друге?.. Дальше он говорит, говорит обо всем, что случилось с последнего их одностороннего разговора о Сукуне, говорит о чердаке, о фотографии, о страшном, но дающем надежду озарении, говорит о своих сомнениях, об отвращении к себе, о том, как на самом деле ему хочется воплотить свой безумный план в жизнь. Но, одновременно – не хочется, потому что это ужасно несправедливо по отношению к Юджи. – …да, я знаю, что ты бы согласился, – наконец приходит Мегуми к основному, произнося слова уже совсем тихим, севшим голосом. – Знаю, что ты был бы только рад тому, что можешь кому-то помочь даже после смерти. Знаю, потому что ты был самым светлым, добрым и хорошим человеком в этом гребаном уродливом мире и так несправедливо то, что именно ты больше никогда не очнешься. Да, ты бы точно не одобрил следующие мои слова – но если бы был шанс, я бы без сомнений поменялся бы с тобой местами. Ну… ладно, одно сомнение было бы, – признает он, вспомнив о еще одном важном ему человеке. – Но ты бы позаботился о Сатору и позволил бы ему загнать себя под землю следом за тобой, правда? В любом случае бессмысленно об этом рассуждать, потому что поменяться местами я не могу. Зато могу попытаться дать Сукуне шанс прожить еще одну жизнь. Не потому, что у меня к нему чувства, плевать на мои гребаные чувства – а потому, что он правда этого заслуживает. Но это… Я… Задохнувшись словами, он замолкает на несколько мгновений, сцепляет зубы так накрепко, что они почти превращаются в крошево, пока внутри все воет от боли. Наконец, Мегуми удается продолжить рвано и разрушенно: – Если я приму это решение – то ты должен был бы меня ненавидеть, но я знаю, что ты бы не стал. Знаю. Но почему-то от этого знания совсем не легче. Наверное, даже сложнее – лучше бы ты и впрямь меня ненавидел, потому что я этого заслуживаю. Просто… это глупо – просить тебя дать мне какой-то знак того, что ты и правда был бы не против одолжить ему свое тело на одну жизнь, а? – улыбается он криво, с презрением к себе. Конечно же, чуда не случается. Глаза Юджи не открываются, из его рта не вырывается ни звука – никогда уже не вырвется. Он так и продолжает лежать на койке, создавая иллюзию мирно спящего человека – вот только поверить в эту иллюзию решительно не выходит. Конечно же, никаких знаков не будет. Глупо и жалко на какие-то знаки надеяться – это решение Мегуми, а значит, он сам должен нести за него ответственность, а не переваливать эту ответственность на какие-то там знаки. Странно – но мысль помогает. Помогает глубже вдохнуть, помогает затуманенному виной и болью сознанию стать яснее. Вернее, это только его решение, которое пора бы уже принять. Напоследок, прежде чем выйти из палаты – Мегуми лишь произносит с болью, со светлой грустью: – Надеюсь, мы с тобой еще встретимся, брат.

***

…дверь за ним захлопывается, и он уже не замечает, как палату затапливает ярким светлом выглянувшего из-за туч солнца.

***

– Я так и знал, что ты сумеешь принять это тяжелое решение, мой самый смелый и чудесный ребенок, – с гордостью говорит Сатору тут же, как только Мегуми переступает порог дома, вернувшись из больницы, и они пересекаются взглядами. Потому что это все, что ему нужно – один взгляд. Затем он уже все знает. Благодарностью и семейным теплом топит пространство за ребрами так, что неясно, как там вообще места хватает. Все-таки Мегуми так невероятно повезло, что однажды они встретились. А у него появился самый бестолковый – и самый лучший родитель на свете.

***

Удивительно, но теперь, когда Мегуми наконец принял решение – ему становится легче дышать. Нет, он все еще ощущает себя виноватым и ощущает себя мудаком – но сомнения никогда не были тем, в чем хорош, предпочитающий всегда делать твердый выбор и полностью нести за него ответственность. Поэтому поступает так и сейчас. А значит, приходит время поговорить обо всем с Сукуной, решение которого на самом деле важнее всего – это ведь его гипотетическая новая жизнь, а, увы, помимо того, что ничего может не получится и по итогу Мегуми просто подарит ему надежду, которая лишь оставит его по итогу в призрачном разломе, когда не оправдается. Есть еще и определенные риски. На самом деле, ему казалось, что уж этот разговор будет намного легче, чем, пусть и односторонний, но разговор с Юджи – оказывается, что совсем нет. Так что Мегуми требуется какое-то время, чтобы собраться с силами, попытаться подобрать слова… но, понимая, что нет таких, идеальных слов, способных все это объяснить – он сжимает зубы и отказывается опять начинать пропадать в сомнениях. Тот факт, что, рассказывая Сукуне события последних недель, рассказываю о Юджи, рассказывая о своем озарении, его лицо и его реакции невозможно увидеть – одновременно и упрощает, и усложняет все. Невозможно узнать, как он вообще к идее относится – но и рассказать все последовательно, ровно, спокойно проще, нигде не спотыкаясь проще, если не следить судорожно за выражением его лица. Хотя, если уж честно – то Мегуми уж точно предпочел бы спотыкаться и выказать то, насколько он далек от спокойствия, но лишь быть только видеть. – …даже ради тебя я не собираюсь жертвовать кем-то, чтобы у тебя был шанс на новую жизнь, как бы мне ни хотелось, чтобы ты снова жил, и как бы сильно ты этого ни заслуживал. Но врачи констатировали факт смерти мозга Юджи, поэтому мы не можем точно знать, что будет, даже если ритуал сработает и ты очутишься в его теле. Может быть, ты окажешься заперт в нем без возможности что-либо делать, но и без возможности выбраться назад. Может быть, что-то еще пойдет не так, и приведет к какой-либо катастрофе. Я не знаю, Сукуна, – говорит Мегуми абсолютно все, ничего не утаивая, абсолютно честно. Лишь теперь, когда он принял решение и дальнейший выбор остается уже за Сукуной – в полной мере ощущая ужас из-за всех тех сценариев, согласно которым все может пойти не так. Потому что – подарить ему новую жизнь? Да, это определенно то, чего Мегуми хочет. Но случайно запереть его в чужом теле, как в клетке? Привести все к тому, что Сукуна просто исчезнет? по итогу не сделать лучше – а, наоборот, лишиться его полностью, лишиться ехидных шуток, колючей поддержки, неловкой заботы, их саркастичных бесед, надписей на конденсате стекол, всего-всего-всего, такого важного и бесценного, что связало их за эти месяцы? Переплетенные в замок пальцы Мегуми сжимаются так крепко, что до побелевших костяшек. Пока тошнота подкатывает к горлу, он начинает думать, что это все-таки ужасная идея. Что лучше уж Сукуна будет существовать так, как сейчас – чем не будет существовать вовсе. Что никогда, никогда себя не простит, если по итогу все станет только хуже… Если он уйдет… Одно дело, если бы ушел жить где-то туда, за пределы видимости Мегуми – но жить, дышать, быть счастливым. Другое – если его просто больше не будет. Сердце сжимается испуганно, болезненно, готовое оборваться к чертям от одной мысли о возможности этого. За такое простить себя никогда не выйдет – что будет полностью заслуженно. …ты уверен в это решении, Мегуми? – привлекают его внимание слова на странице блокнота, заставляя вырваться из удушающих, ужасающих мыслей. …он ведь твой лучший друг. …кроме Годжо – самый важный тебе человек, как я понял. …ты уверен, будто правда хочешь, чтобы я оказался в его теле? …что ты готов увидеть кого-то другого… …увидеть именно меня в его теле? …потому что все в порядке, если нет, Мегуми. …я все понимаю. …я никогда и не рассчитывал на какую-то там новую жизнь, мне вполне устраивает, как все есть сейчас, пока ты рядом. …то есть, ты, конечно, не обязан всегда быть рядом со мной. …но я все-таки счастлив, что пока что ты здесь. …я понимаю, почему ты не хочешь пытаться переселить меня в кого-то полностью, и телом, и сознанием живого, и понимаю, почему не хочешь использовать даже тело тех, чье сознание мертво, не зная, чего хотели бы они сами. …это же ты. …благородный и принципиальный. …так что все в порядке, я бы и не стал от тебя ничего такого требовать. …и уверен, ты знал своего лучшего друга так, как больше не знал никто, так что, если бы веришь, что он был бы не против – значит, так и есть. …но дело не в нем. …дело в тебе. …ты сам к этому готов? Читая эти слова – Мегуми ощущает, как у него разбивается немного сердце, в каком-то совершенно новом, ужасающе-прекрасном смысле разбивается. Да, он знал, что Сукуна не стал бы требовать от него кем-то жертвовать и не стал бы винить за неготовность этого сделать – но вот о чем даже не подумал, так это том, что его мысли в первую очередь скользнут в сторону именно этого беспокойства: как сам Мегуми будет чувствовать себя, видя кого-то другого. Видя его, Сукуну – в теле своего лучшего друга. Даже если бы и были какие-то сомнения именно на этот конкретный счет – а их не было, – то сейчас они испарились бы. – Есть только две вещи, о которых я переживаю, Сукуна. Первое: я хоть и точно знаю, что сказал бы мне Юджи – все равно хотелось бы услышать это от него самого, что невозможно, поэтому думать об этом дальше бессмысленно. А второе: все ли с тобой будет в порядке, если у нас все получается. Вот это по-настоящему меня ужасает, Сукуна. Я не смогу… – слова проваливаются обратно в горло на полпути и Мегуми с присвистом втягивает носом воздух. Сейчас он понимает, что переживания на тему мнения Юджи на этот счет были почти благословением – потому что не позволили ему сойти с ума от переживаний за Сукуну. Которые, впрочем, грозят свести с ума прямо сейчас. …я сильный, так что справлюсь, Мегуми. …но даже если нет… …это будет только мое решение, попробовать, а значит, и ответственность за него лежит только на мне, и, каким бы ни был исход, это точно не твоя вина. …поэтому не смей винить себя в таком случае, понял? Да, Мегуми определенно винил бы – в любом случае будет винить, потому что это действительно останется его гребаной виной – и то, что Сукуна об этом знает… ну, закономерно, наверное – за прошедшие месяцы этот большой призрачный дурак узнал его почти также хорошо, как Сатору и Юджи за долгие годы. – Значит, ты все-таки хочешь попробовать? – выхватывает Мегуми из этого главное, пытаясь произнести слова ровном и спокойно, но слыша, как внутренний ужас пробивается в интонации. …только если ты готов увидеть меня в тебе своего лучшего друга. – К этому я точно готов, – без сомнений заявляет он, глядя на строки в блокноте – а затем, сбиваясь во что-то куда более хриплое, уязвимое, неуверенное, сбивчивое, добавляет: – Но если с тобой что-то случится… Я не смогу без тебя, Сукуна. Сейчас плевать на то, насколько очевидным Мегуми звучит – это просто факт, данность. Только мысль о том, чтобы его потерять – ужасом и удушьем. Сердцем, грозящим прыгнуть в пропасть. Но следующие появляющиеся строки выглядят уверенными и непоколебимыми. …я сильный и справлюсь. …верь в меня.

***

Что ж, кажется, это все, что Мегуми остается. Верить в него.

***

Когда Юджи наконец вновь открывает глаза – этими глазами смотрит уже не он. В них мелькает непривычный отблеск алого, пока знакомое лицо приобретает совсем новое для него выражение, совершенно преображаясь и принадлежа кому-то другому. Кому-то, кого Мегуми видел лишь на нескольких пожелтевших черно-белых фотографиях столетней давности. Но кого успел за месяцы их знакомства узнать так, что теперь легко может выхватить его черты, его мимику, его взгляд, его выражение на любом лице. Легко может вот так, сходу заметить его, распознать его, просто зная, безоговорочно уверенный – он. Точно он. Это Мегуми сразу видит. Это Мегуми сразу ощущает – чем-то инстинктивным, глубинным. В глазах жжется, подреберье топит светом и чем-то уязвимым, мягким, трепетным, сердце сбивает ритм счастливо, колотится до выломанных ребер, легкие сжимаются, жадно захлебываясь кислородом, когда Сукуна впервые смотрит на него и впервые ему улыбается – зубасто и нежно: – Здравствуй, Фушигуро Мегуми.