Краски твоей крови...

Запах масляной краски впитался в стены мастерской так глубоко, что казался живым. Он обволакивал Киёль каждый раз, когда она входила в своё пространство, словно встречал старого друга. Здесь было тихо, как в церкви. Только стук дождя по окну и редкое скрипение мольберта напоминали — за стенами всё ещё существует мир. Она сидела, склонившись над очередной картиной. Её пальцы были испачканы охрой, индиго и каплями алой краски. Но взгляд — отрешённый. Он был где-то там, в глубине воспоминаний, которых она не понимала. Перед ней на холсте снова вырисовывался силуэт. Высокий, как всегда. Плечи — чуть опущены. Глаза — невидимые, но такие родные. Её рука дрожала, когда она вела кисть, словно проводила по коже человека, которого когда-то любила. — Почему ты снова пришёл ко мне? — прошептала она, не отрывая взгляда от холста. Она не знала, кто он. Никогда не видела его наяву. Но он снился ей каждую ночь. Сначала фрагментами — рука, голос, поцелуй. А потом — всё целиком. Она просыпалась с чувством, будто потеряла что-то важнее дыхания. На улице прогремел гром. Свет мигнул. Она вздрогнула и вдруг почувствовала — не одна. Быстро обернулась. За окном — ничего. Только темнота и отблеск дождя на стекле. Но там, на противоположной стороне улицы, в тени фонаря... стоял силуэт. Тот самый. Она встала. Сердце стучало слишком громко. Подошла к окну, медленно, как во сне. Смотрела — не дыша. Он стоял, не двигаясь. Лицо скрывала тень, но даже на таком расстоянии она знала — это он. — Ты настоящий?.. — губы сами сложились в слова, но он не услышал. Секунда. Две. Он повернулся и исчез в переулке. Киёль осталась одна. Только капли дождя стекали по стеклу, как слёзы. Она не знала, почему плачет. Но впервые за долгое время — её сердце помнило. От лица Хёнджина Она снова рисует меня. Он видел это — даже сквозь стекло, сквозь дождь, сквозь расстояние. Тот самый взгляд. Та же боль в пальцах, будто краска — это кровь. Хёнджин стоял в тени, не шелохнувшись. Как тогда, в прошлой жизни, когда впервые увидел её — Миру. Она не знала его, но уже тянулась к нему, будто душа помнила. Сейчас всё повторялось. Он не приближался. Не имел права. Всё в нём кричало: "Оставь её!" Но сердце... сердце не подчинялось. Оно билось быстрее, сильнее, будто в первый раз. Словно хотело доказать, что он ещё жив. Ради неё. Сквозь стекло он видел, как она встала. Подошла к окну. Их взгляды встретились — пусть даже на расстоянии, пусть и сквозь стекло и дождь. И этого хватило. Он почувствовал, как земля под ногами будто дрогнула. Она его узнала. Может быть не умом, но душой — точно. Как тогда. "Ты должна была жить новой жизнью," — прошептал он себе. — "Без меня. Без воспоминаний. Без смерти." Он сделал шаг назад. И ещё один. Скрылся в переулке, растворился в тени. Его тело давно не нуждалось в дыхании, но именно в этот момент ему казалось, будто он задыхается. В памяти вспыхнуло: её последние слова — из прошлой жизни, как клятва, как обет: “Я найду тебя. Даже если это будет проклятием.” — Это и есть проклятие, Наби… — прошептал он в пустоту. — Я. Ночь накрыла город. И он исчез в ней, как всегда. Но впервые за долгие годы… хотел вернуться. Он снова был здесь. Киёль почувствовала это раньше, чем увидела. Лёгкий холодок по коже, будто кто-то смотрит на неё — не враждебно, нет. Но... слишком внимательно. Слишком знакомо. Она стояла возле галереи, в которую её пригласили на очередную выставку. Вечер был тёплый, редкость для весны в этом городе. Люди вокруг смеялись, пили вино, обсуждали её картины, но она не слушала. Где-то среди толпы она увидела его. Только на мгновение. Высокий. Тёмный. Неестественно спокойный в этой суете. Их взгляды встретились. Что-то дрогнуло внутри. Как будто она уже однажды смотрела в эти глаза. В момент жизни. Или... в момент смерти? Она нахмурилась. Попыталась вспомнить — нет, не вспомнить, почувствовать. Что-то было не так. Что-то тянуло её к нему. И пугало одновременно. Он отвернулся первый. Исчез в людском потоке. Она осталась стоять одна, с бокалом в руке и сердцем, которое вдруг сбилось с ритма. Хёнджин стоял в переулке, спиной к свету. Он слышал, как стучит её сердце. Слышал, как дыхание её сбилось, когда она встретилась с ним взглядом. Она его не узнала. Пока. Он должен был радоваться. Это был его шанс исчезнуть, спасти её — снова. Но… почему боль стала сильнее? Он провёл пальцами по стене, пытаясь зацепиться за реальность. "Не смей," — сказал себе. — "Оставь её. Уйди." Но он уже знал: не уйдёт. Судьба снова начала свою игру. И он, как и прежде, оказался в её клетке. Позже той ночью Киёль вернулась домой и сразу подошла к мольберту. Она не понимала почему. Просто нужно было рисовать. Немедленно. Через час на холсте снова возник силуэт. Всё тот же. Всё ближе к истине. Слишком знакомый. Слишком живой. Она откинулась на спинку стула и прошептала: — Кто ты?.. И холст молчал. Пока. В старом соборе, где давно не звучала молитва, он нашёл тишину. Хёнджин стоял в центре пустого зала. Стеклянные витражи были запылены, пол покрыт вековой пылью. Только луна, пробиваясь сквозь трещины, серебрила каменный пол. Здесь никто не заглядывал. Люди забыли об этом месте. А он — нет. Он провёл ладонью по прохладной колонне, как по чьему-то плечу. — Она не помнит, — сказал вслух. — Но чувствует. Как и тогда. Эхо его голоса отозвалось в сводах. Ответа не было. Он опустился на колени. Тихо. Без мольбы — с усталостью. — Я дал вам её. Тогда. Отдал. По правилам. Она умерла, как вы хотели. Он смотрел в темноту, как будто за ней кто-то был. — Зачем возвращать её? Чтобы я снова смотрел, как она умирает? Тишина сгущалась, как дым. И вдруг... холодное прикосновение, словно ветер прошёлся по щеке. И голос. Ни мужской, ни женский. Без возраста. — Ты сам пообещал, что найдёшь её. Мы просто позволили. Хёнджин усмехнулся — горько. — И теперь что? Хотите забрать её ещё раз? — Возможно. Возможно — тебя. Всё зависит от того, как поведёшь себя в этот раз. — Я не хочу, чтобы она страдала. — Тогда не приближайся. — Не могу. Ответа больше не было. Только гул пустоты и глухое биение собственного сердца. Он остался на коленях, с опущенной головой, с тяжестью в груди. Иногда вечная жизнь — это не дар. Это приговор. Снаружи — лёгкий дождь. И где-то в городе она снова рисовала. Её кисть дрожала. А сердце... искало его в каждом мазке. Город будто затих этим вечером. Никакого ветра, никакого шума. Только дыхание улиц и ровный гул фонарей. Киёль вышла на балкон своей мастерской. Она не могла рисовать. Впервые за много дней — не могла. Кисть выскальзывала из пальцев, краска ложилась неряшливо. Всё внутри было разбито и напряжено, как перед бурей. Она облокотилась на перила. Вдохнула. Закрыла глаза. И тогда — почувствовала. Как будто взгляд прожёг её изнутри. Открыла глаза. И увидела его. Он стоял на противоположной стороне улицы, на том же самом месте, где впервые заметила его. Но теперь — ближе. Яснее. Никаких теней. Только он. Высокий. Чёрное пальто. Светлая кожа. Волосы, чуть растрёпанные ветром. Глаза... тёмные, глубокие, как ночь. И в них — столько боли, сколько может вынести только вечность. Киёль застыла. Словно время остановилось. — Ты… — выдохнула она. Губы шевелились сами, не слушаясь разума. — Я знаю тебя. Он сделал шаг вперёд. Медленно, будто боялся, что она исчезнет. Она не двинулась. Не убежала. Только взгляд — всё крепче, всё глубже. И в этот момент — вспышка. Картина. Она, лежащая на холодной земле. Его руки в крови. Его крик. Глаза, в которых отражалась её смерть. Киёль пошатнулась, схватилась за перила. — Нет... — прошептала. — Это... это сон. Это неправда. Она закрыла глаза, но образы не исчезали. Поцелуи. Кровь. Падение. Обещания. Разбитая душа. Он уже стоял прямо под её балконом. Не говорил ни слова. — Почему я помню? — её голос дрожал. — Кто ты такой? Хёнджин поднял взгляд. Говорил тихо, будто боялся разрушить её. — Ты обещала, что найдёшь меня. Пауза. — А я — что не позволю тебе умереть снова. Киёль опустилась на колени. Плакала — не от страха, а от чувства, которое было сильнее любой логики. Память возвращалась. Медленно. Жестоко. Но точно. И среди всего — только одно она знала наверняка: Она уже любила его. Снова. И всегда. Ночь выжигала звёзды на небе, как пламя выжигает символы на коже. Киёль сидела на полу мастерской, вся в краске и слезах. Холсты лежали вокруг — сломанные, исписанные, исцарапанные. На каждом — он. В разных формах. В разных жизнях. Головная боль пульсировала, но это не была просто боль. Это была память. Словно кто-то вырывал завесу между мирами, и сквозь неё медленно проходили тени прошлых жизней. Она закрыла глаза. ...Наби. Она — в библиотеке, где встретила его впервые. Он был странный. Молчаливый. Грустный. Она смеялась, касаясь его руки. Он — дрожал. Потом — его клыки. Её молчание. Его вина. Её любовь. ...Мира. Совсем другая. Яркая. Свободная. Она целовала его на крыше. И погибла, потому что за ним пришли. Теперь — Киёль. Она резко поднялась. Сердце колотилось. Голос внутри неё звучал яснее, чем её собственные мысли: "Он снова ушёл." Он боялся. Он хотел спасти её. Но она больше не та, что умоляла. Теперь она — та, кто ищет. Она бегала по улицам, по местам, где видела его. Галерея. Собор. Сквер. Он был везде и нигде. — Хёнджин! — кричала она в пустоту. — Не смей! Ты обещал! Слёзы текли по щекам, но в глазах был огонь. — Ты не имеешь права уходить! Ты умер на моих руках! И снова живёшь! И снова уходишь?! Она сжала кулаки. — Я больше не позволю тебе исчезнуть! Никогда! И тогда — он появился. Из тени. Медленно. Беззвучно. Он был бледен, почти прозрачный. В глазах — страх. Не за себя. За неё. — Ты вспомнила… — шепнул он. Она кивнула. Медленно подошла. Встала перед ним, едва касаясь его пальцами. — Я помню всё. И я выбираю тебя. Даже если это проклятие. Даже если я снова умру. Она взяла его за руку. — Но на этот раз ты не уйдёшь. Ты слышишь, Хёнджин? Не уйдёшь. Он смотрел на неё долго. И впервые за долгое время... Он поверил, что надежда — всё ещё существует. Он обнял её. Тихо. Словно прощение. И на мгновение — все страхи исчезли. Но далеко, в другом измерении, глаза наблюдали. И те, кто был выше времени, уже готовились вмешаться. — Я должен уйти, — снова сказал он, не глядя в глаза. — Попробуй, — ответила она и сжала его пальцы сильнее, чем прежде. Он смотрел на неё молча. Её голос не дрожал. Взгляд был уверенный, упрямый — тот самый, который он помнил у Наби, у Миры. Но сейчас он был сильнее. Теперь в нём была решимость. — Ты даже не знаешь, кто я. Что я. — Он попытался улыбнуться, но она не отпустила. — Знаю, — тихо. — Ты — мой. И я твоя. Этого достаточно. Он не успел ответить. Она взяла его за руку и потянула за собой. — Пошли домой. Я не отпущу тебя снова. Даже если ты исчезнешь — я всё равно найду. А пока ты здесь — будешь со мной. Без оправданий. Без страхов. Просто... будь. Он шёл за ней. Впервые — не сопротивляясь. Её квартира была светлой, тёплой, уютной — и немного хаотичной. В углу — мольберты, повсюду — книги, чашки с засохшим кофе, стопки холстов. На кухне пахло жареным хлебом и засахаренными мандаринами. — Не смотри так. — Она бросила на него взгляд. — Да, у меня бардак. — У тебя душа художника, — усмехнулся он. — Бардак — это стиль. — Вот и не жалуйся. Будешь жить здесь — привыкай. Он удивился. — Жить? Она повернулась к нему, не пряча взгляда. — Да. Разве что ты предпочитаешь жить в гробу или на колокольне какого-нибудь собора? Он рассмеялся. По-настоящему. Тихо. Как когда-то. И смех — тёплый, редкий — заполнил комнату, как свет после долгой зимы. Они ели макароны с сыром, потому что ничего другого дома не было. Он ел медленно, почти неловко, как будто не привык. Она смотрела на него с мягкой улыбкой. — Каково это — не есть столько лет? Он пожал плечами. — Когда не любишь — есть не хочется. — Хм. По-твоему, макароны — это любовь? — По-твоему, нет? Она рассмеялась, и он снова — вместе с ней. В ту ночь они не говорили о смерти. Не вспоминали кровь. Не касались прошлого. Они просто сидели рядом. И это было достаточно. Он уснул на диване, а она — рядом, положив голову на его плечо. И впервые за три жизни Хёнджин подумал: "Если завтра всё закончится — я всё равно не жалею." Утро вползло в комнату медленно, как акварель по влажной бумаге. Свет касался кожаного дивана, старого пледа и его ресниц. Киёль проснулась первой. Она не двигалась — не хотела разрушать тишину. Его плечо под её щекой было тёплым, тяжёлым, живым. Он дышал. Просто этот факт — он дышит рядом — уже был чудом. Она подняла взгляд. Его лицо было спокойным. Без боли. Без страха. Ему снился сон. Возможно, о ней. Киёль осторожно провела пальцами по его щеке — еле-еле. Кожа была чуть прохладной, но податливой, как шёлк. Он не проснулся, но его рука инстинктивно нашла её талию и прижала ближе. Она улыбнулась. — Ты даже во сне боишься, что я уйду, да?.. Позже, когда он проснулся, она уже ставила чайник и пыталась сообразить, где у неё остались чистые чашки. Он молча подошёл сзади, положил подбородок на её плечо и обнял. Её тело вздрогнуло — не от страха, а от ощущения, что он рядом. — Доброе утро, — шепнул он ей в ухо, его голос всё ещё хриплый от сна. — Ты выглядишь так, будто всё это сон. — Она коснулась его руки. — А если и сон, — ответил он, — пусть не кончается. Они сидели на полу, спина к спине, перелистывая старые альбомы с её рисунками. — Это ты, — показала она на силуэт, нарисованный в угле, — а вот это… я не знала, что это я, но теперь вижу. Он взял альбом, не касаясь его, а её пальцев — да. Он смотрел не на рисунок, а на то, как её ногти чуть дрожат. Он провёл по её запястью — медленно, точно, будто проверял, здесь ли она на самом деле. — Помнишь, — начал он, — как ты всегда тянулась к моим рукам? — А ты — к моей шее. Она рассмеялась, и он тоже. — Не в том смысле, вампир. Он обнял её со спины. Их пальцы сплелись. И в этой простой близости было больше, чем в любом поцелуе. Всё тело помнило. Словно прикосновения были нитями, что сшивали порванные жизни воедино. Вечером они смотрели старое кино, которое оба не слушали. Он лежал, уткнувшись лицом ей в живот. Она — перебирала его волосы. — Ты больше не боишься? — прошептала она. — Боюсь, — ответил он. — Но сейчас я хочу запомнить тебя живой. — Запоминай, — сказала она. — Я никуда не уйду. И он запоминал. Запоминал каждый вдох, каждый касание пальцев по шее, каждый изгиб её тела, каждый шепот, смех, и то, как она просила остаться. — Тебе не обязательно каждый раз уходить, — сказала она, закутываясь в его пальто. Они стояли у её двери. Снаружи вечер стёк дождём по стеклу, а внутри пахло грушевым чаем и мёдом. Он отвёл взгляд. — Так будет безопаснее. — Безопаснее? Для кого? Для тебя? Или для меня? Она сделала шаг вперёд, глядя прямо в его глаза. — Я не хрустальная. И не бессмертная. Но если ты снова исчезнешь, я... я сойду с ума, Хёнджин. Он не отвечал. Только смотрел на неё — долго. Словно пытался запомнить форму её лица, изгиб губ, отражение света в глазах. — У меня нет дома, Киёль. Только тени. Только места, где я прячусь. — Так сделай дом здесь. У меня. Со мной. Он тихо рассмеялся, горько. — Ты правда хочешь просыпаться рядом с тем, кто держал тебя мёртвой в прошлой жизни? Она подошла ближе, почти касаясь губами его щеки. — Я хочу просыпаться рядом с тем, кто держал меня живой всё это время. Я чувствую себя живой только с тобой. Он остался на ночь. Потом на утро. Потом — на весь следующий день. Но вещи не приносил. Всегда говорил: «ещё не время». Она терпела. Недолго. Через несколько дней он вернулся к ней с охапкой книг и одним чемоданом. Она посмотрела на него и подняла брови. — И это всё? — Остальное — в голове. И в сердце. А этого, поверь, хватает с избытком. --- Они вместе расставляли книги. Она ставила их по цвету, он — по размеру. — Ты скучный, — сказала она. — А ты — хаос, — ответил он. — Идеально, — подытожили оба. Он устроился на подоконнике, скрестив ноги, и смотрел, как она развешивает его чёрные рубашки в шкафу рядом со своими цветными платьями. — Ужасное сочетание. — Нет, — она обернулась. — Это и есть жизнь. Свет и тень. — Я — твоя тень, Киёль. Она подошла и обвила руками его шею. — А я — твой свет. Значит, мы целое. Он впервые за все дни впустил её ближе, чем себя самого. Позже он признался: — Я боюсь... боюсь, что всё это исчезнет. Что я снова увижу, как ты умираешь. — Тогда будем жить, — прошептала она. — Пока можем. Пока нам дают. Он прижал её к себе. Долго. Молча. Глубоко. Как будто каждое прикосновение могло остановить время. — Я останусь, — сказал он. — Только потому, что не могу уйти. И дождь за окном больше не пугал его. Потому что теперь у него был дом. Она. Солнце лениво растекалось по кухонному полу, окрашивая светлые плитки в медовый оттенок. Киёль в его рубашке, которая была на два размера больше, танцевала босиком между сковородкой и холодильником, напевая что-то несвязное. — Я клянусь, ты снова пытаешься меня отравить, — раздался голос за спиной. Хёнджин зевнул, опираясь на дверной косяк, волосы растрёпаны, глаза ещё полуспят. — Если бы я хотела тебя отравить, — она повернулась, держа в одной руке сковородку, — ты бы уже летал в аду в кружевных трусах. Он усмехнулся: — Ого, с утра и сразу к фетишам? Киёль закатила глаза: — Ты из тех, кто флиртует, пока горит омлет? — Я из тех, кто горит, пока ты флиртуешь, — подмигнул он, проходя мимо и шлёпая её по бедру. — ХЁНДЖИН! Она схватила ближайшую тряпку и смачно шлёпнула его по спине. Он прыснул от смеха. — Ай! Насилие на кухне! Я подам в суд! — Сначала позавтракай, а потом подавай, крошка, — фыркнула она, подсовывая под нос ему тарелку с яичницей. Они сели рядом за стол, сдвинув ноутбук, книги, акварельные кисти и странный камень, который она "почувствовала" на улице и притащила как талисман. Он откусил кусочек тоста, глядя на неё с прищуром. — Ты знаешь, в чём проблема моей бессмертной жизни? — Только в одной? — Только в одной. Вечно буду хотеть тебя. И кофе. Иногда не в этом порядке. — Надо записать на твоей могильной плите, — хмыкнула она. — "Жил, шутил, ел мои завтраки, сгорел от вожделения". — Лучше: "Погиб, как жил — с любовью к её заднице". — Всё. — Она встала, взяла подушку с дивана и кинула ему в лицо. - Ты это заслужил. Он поймал подушку, прижал к груди и улыбнулся. — Но ведь ты улыбаешься. Значит, утро — идеальное. А потом — тишина. Тихая, уютная. Он читал, она рисовала. Их ноги касались под столом, пальцы то и дело переплетались, будто сами не хотели отпускать. Любовь — не в криках, не в поцелуях. А в таких вот утрах, где шутки, прикосновения и кофе заменяют весь мир. Они были счастливы. Настояще. Живыми. Пока... День начался, как и все последние: с её улыбки и его шуток. Он собирался быстро — редкий случай, когда он «по делам». Она целовала его в щёку, держа в руках чашку кофе. — Ты вернёшься к ужину? Он кивнул, задерживая взгляд чуть дольше, чем обычно. — Я всегда возвращаюсь к тебе. Он вышел, запах его духов ещё витал в комнате. А потом — стало тихо. Слишком тихо. Он шёл, шатаясь. Сквозь вечер, дождь, собственную кровь. Капли стекали по вискам, будто слёзы — только не его. Он не знал, что это было. Кто. Только почувствовал — они рядом. Те, кто ждали, пока он расслабится. Удар был быстрый. Глубокий. Чёрная энергия обожгла плоть и душу. Но он не мог не вернуться. Киёль услышала глухой стук в дверь. Она почувствовала, как всё внутри замерло. Открыла. И он упал ей в руки. — ХЁНДЖИН?! — она закричала, цепляясь за его лицо, за плечи, за одежду. — НЕТ! Нет, нет, нет... Он смотрел на неё. Его глаза — полны любви и холода. — Прости, — прошептал. — Я не хотел, чтобы ты это видела. — Кто? Почему? Я вызову скорую! Мы спасём тебя! — она металась, её руки дрожали, в глазах — паника. Он сжал её ладонь. — Киёль. Слушай. Пожалуйста... Он закашлялся, кровь стекала по губам. — Я смог. Защитить тебя. Они... больше не придут. — Это была... лучшая смерть. Он слабо усмехнулся. — Я тебя люблю. Слышишь? Навсегда. Слёзы заливали её лицо. — Не смей! Не уходи! Я тебя не отпущу! Я только тебя нашла! Пожалуйста... — Живи, Киёль. Обещай. Что ты будешь жить. — И... ничего с собой... не сделаешь... Она дрожала. — Я не могу... без тебя... — Можешь. Он провёл пальцем по её щеке. — Потому что теперь... ты в безопасности. Я справился... Моя нежная бабочка прощай... И с этой улыбкой — мягкой, тихой, почти счастливой — он закрыл глаза. Его тело обмякло в её объятиях. Она кричала. Кричала так, будто хотела вырвать боль из самой души. Крики, которые никто не слышал. Потому что всё в мире — затихло. Она осталась. С его запахом. С его рубашками. С кружкой, из которой он пил. С разбитым сердцем и последними словами. Живи. Обещай. Скоро наступит пустота. Но сначала — тишина, где была любовь.