Das All

      Как оказалось, бить посуду был перебор.       Я устало выдохнул, когда последние осколки керамики, бывшие когда-то моей излюбленной кружкой, с совка отправились в широкий мусорный пакет. Моя спина, и без того тянущая от неудобных сгорбившихся поз, после танцев с веником заболела только сильнее – мы с Иваном провозились, убирая остатки этой отвратительной ссоры, добрые полчаса. После острой ругани молчание между нами отзывалось странным звоном в ушах – пустотой, словно у меня опять что-то отобрали. Такое мерзкое послевкусие, от которого тянет только усталостью, болью в напряжённых мышцах и совсем немного – на проступавших медленно синяках.       Когда Ивана не будет, эти следы от его рук – последнее, что останется со мной от него. В холодные ночи и тёплые дни я буду водить по ним кончиками пальцев, надавливать на цветные голубоватые пятна и растирать их костяшками – а потом гематомы сойдут, и даже боль не поможет мне ощутить его прикосновения.       Веник с совком отправились в угол. Я нагнулся к полу, поднял упавший во время перепалки пиджак и лениво покачал головой: навязчивые страхи, теперь такие настоящие, выпили из меня всю последнюю кровь. Я чувствовал себя, словно не спал трое суток или, например, отработал две недели без выходных – и это единственная аналогия, которую я хотел сейчас провести. Собственное сознание, искалеченное, было для меня последним местом, где я продолжал убеждать себя, что всё хорошо. Всё хорошо.       Тогда я перестану убирать столы, шкафы и прикроватные тумбочки, где лежит его одежда и личные вещи – потому что это даст мне сохранить в забытой неубранной посуде и незакрытой недочитанной книге его мнимое присутствие. Я перечитаю все короткие записи для газеты в его ящиках, пересмотрю все рабочие письма и заберу из отдела все сточенные красные карандаши, которыми он когда-то писал. Они напоминают мне цвет его глаз – таких чутких, полуприкрытых и расслабленных.       Я обернулся, потирая от пыли пиджак, и повесил его на спинку стоящего рядом стула. Сама кухня от уборки словно опустела – такая чистая, бледная в тёплом свете лампочки, она растеряла весь тот небрежный уют, который я своим бардаком в ней создавал. Я мог бы сделать жизнь здесь ещё лучше: чаще болтать, задавать глупые вопросы о том, как прошёл день, научиться шутить – но разве нам это было нужно? Я плохо умел говорить, просить, обсуждать; мне тяжело было произнести чувственное "спасибо" – и именно поэтому чувствами я предпочитал оставлять рядом со списком продуктов короткие рисунки, приклеенные к кухонным шкафам. Я мог бы научиться ложиться спать раньше, чтобы вовремя желать спокойной ночи, или бубнеть себе под нос комплименты, когда мне показался красивым новый галстук на рабочем костюме, – но это я не успел.       В конце концов, сколько бы раз я ни надавил на синяк, сколько бы карандашей я ни прижал к своей груди, я останусь один. Я застелю вторую кровать, выброшу вторые ключи, сложу в шкаф вторые пары обуви – перестану смотреть на чёрные пальто в витринах, цепляться взглядом за волнистые волосы в толпе, искать носом аромат привезённых московских духов, который шёл только ему. Я, наверное, сойду с ума – или одолжу на вечер у знакомого мужчины, у которого когда-то занимал деньги на краски, охотничье ружьё. — Тилл, — внезапный голос Ивана вывел меня из раздумий, и я снова окинул кухню взглядом. Он, стоя возле стола с опущенными плечами, бесцельно смотря вниз, лёгким движением подманил меня к себе рукой.        Остывший, вдоволь надышавшийся, такой же собранный, как и раньше, он тоже выглядел уставшим – и дело не только в том, что я швырял в него посудой и изводил своими истериками. Я плохо замечал, но он за это время, а возможно, даже за те три недели, похудел, хоть мы всегда ели вместе и одинаково. Его волосы, обычно аккуратные, как и весь он сам, спадали на лицо, практически закрывая уши – и я вспомнил, что за последний месяц совсем не видел, как он стрижётся, хоть раньше постоянно замечал его перед зеркалом за бритьём от того, как часто он это делает. Его губы, которые целовали меня меньше часа назад, были сложены в ровную линию – и я осознал, что мог поцеловать его куда раньше, ещё когда прислоняться к нему, чтобы услышать ровное успокаивающее сердцебиение, стало нормальным.       Моя рука наконец оставила спинку стула и складки на пиджаке, и мне захотелось верить, что никаких оскорблений, никаких приказов и трёх недель на самом деле не было. Я проследил за глазами Ивана и понял – там, на этом столе, всё ещё лежит, потрёпанный недавним стаканом, портрет. Его портрет.       Я мог бы дорисовать его, если бы не поленился засидеться допоздна в один из прошлых дней – и если бы Иван не отчитал меня за вялый утренний вид. — Нравится? — я тихо подошёл сбоку и тоже посмотрел на холст. Не до конца засохшая краска в моменте размазалась в районе лица, и мне всё это враз показалось уродливым – не только картина, вообще всё вокруг, каждый день, который мне довелось пережить. Без тени веселья я улыбнулся. — Это тебе. Должно было быть.       Он вздохнул.       У нас, казалось, было столько времени вместе – а я опять не успел. — Не понимаю, что на меня нашло, — Иван коснулся моей ладони – тихонько, мягко, едва переплетая наши с ним пальцы. Я сжал его руку в ответ – твёрдо, отчаянно, нащупывая в поалевшей коже и белоснежных следах от ногтей последнее тепло этого дня. — Я столько тебе наговорил. Мне кажется, я схожу с ума, Тилл. — Когда ты едешь? — спросил его я. Мой же собственный голос прозвучал для меня чужеродно, будто спросонья. Сегодня случилось так много, что я хотел спрятаться, укутаться от тяжёлого вечера в тёплой ткани домашних покрывал – как в детстве, когда на голову от слабости ещё не давило слово "вина".       Я бы спрятал Ивана вместе с собой, понуро цепляясь пальцами за рукав его кофты – а потом это вошло бы в предательскую привычку, и я теребил бы его руки, как собственные: в гневе, в тихом восторге, в обиде на других и на него тоже. — Завтра. — М, — только и смог промычать я.       Я был пуст. Ни в голове, ни на языке, ни даже в груди, где сердце, где все мои чувства, которые я не умел прятать, у меня не было ни одной чёткой мысли. Мне стоило начать решать, что делать с деньгами, как по-новому строить день и отправлять тексты в редакцию, – раньше, сгрузив все папки на руки Ивану, я мог неделями не выходить из дома – но я не хотел. Снег всё ещё мельтешил за окном – редко, хлопьями, белыми мошками ложился на подоконник, летая в приглушённом свете ночного фонаря. Пальцы Ивана давно согрелись в моих, или это мои остыли в его – или совсем наоборот... Ах, может быть, у меня просто жар? Я этой зимой часто болел, и он во сне, бывало, мерил мне руками температуру – днём я, злой, бесконечно сморкающийся, шатающийся по квартире от головной боли, награждал его в моменты слезливой заботы лишь враждебным взглядом. Только ночью, совершенно без сил, я не мог с ним спорить, позволял над собой хлопотать. И тогда возле кровати всегда стояла кружка с водой, в глаза неожиданным образом никогда не лезли спадающие от неспокойного сна волосы, а когда он прикладывал к моему лбу костяшки своих пальцев, я сразу это ощущал – и безвольно к ним, к этой прохладе его кожи, прижимался... — Сделаешь кое-что напоследок? — Да. — Переспи со мной.       Тишина – и в этом неловком молчании, которое свистит куда сильнее примирительного терпения, брошенная мной фраза прозвучала куда громче, чем я это планировал. Она ещё несколько раз прыгнула мне в голову от стен, словно я сам не понял, что произнёс, и меня надо встряхнуть и отрезвить – а соседи, которые, может быть, не такой уж отсюда и другой мир, яростно послали мне эти пошлые слова обратно в уши.       А может, я просто дурак? Это было странно – совершенно не слышать себя, будто между тобой и голосом здравого рассудка образовался языковой барьер... Никогда не любил языки.       Я медленно перевёл взгляд на Ивана. В затишье своего голоса он смотрел на меня, словно я опять чем-то заболел – и из ящика пора доставать валерияну, меня усаживать на стул, а самому кружиться рядом и убеждать: всё хорошо. Всё хорошо. — Тилл.       А может, он просто снова поцелует меня, может, заставит вытереть о его колено всё, что во мне сейчас есть: каждое слово, каждую ненависть, каждую любовь, понятия о которой у меня никогда не будет. Может, так до этого гадкого завтра во мне больше ничего не доживёт? — Да? — отозвался я.       Было бы хорошо.       Иван наконец крепче сжал мою руку. Он не посмотрел мне в глаза, лишь молча развернулся и потянул меня за собой – из треклятой кухни, мимо ненавистной уже прихожей, в комнату с выключенным светом и маленькими снежинками, которые плясали за окном под луной.       Я едва поморщился, когда он резко встал на месте, чуть не заставив меня впечататься носом в его затылок. Дверь закрылась, издав звучный хлопок, комната погрузилась в темноту. В глаза с непривычки ударила темнота – линиями поплелась вокруг, и я оказался слеп. — Иван? — спросил я растерянно, тут же ощутив, как он разворачивается ко мне лицом и прижимает к себе, оплетая руками мою худощавую спину. Носом Иван зарылся мне в шею, ладонями быстро проскользил на плечи – и снова застыл. Только его пальцы вжались в мою кожу вместе с кофтой, будто отговаривали от чего-то. — Тебе это не нужно, — снова подал голос он, и я всё же понял, о чём он говорит.       Меня вдруг одолело жгучее разочарование. Я захотел спорить с ним, как ребёнок – отстраниться, нахмуриться, возмущённо раскрыв глаза, ведь он совсем ничего во мне не понимает. Мне нужны были эти синяки, мне нужна была боль в зоне пресса, мне нужна была его слюна на моих губах – пускай на неделю, пускай на пару дней, да хоть на минуту, я хотел. Не любви хотел, не ласок, а всего его – над собой или подо, уже плевать. Как наркотик, ввести внутривенно, до передозировки, потому что потом уже не будет. Он – таблетки, которые я глотаю от невроза. Я – чёртов наркоман. — Нужно, я говорю, — я упёрто оторвал от себя его голову, заставив к себе приблизиться. Глаза только-только привыкли к темноте, но даже так я не видел лица Ивана в тени. — Давай закончим спокойно, прошу, — молил он меня. Мне всегда так не нравилось, что он говорит, словно всё знает лучше – а на деле такой же придурок, такой же слабый козёл, как и я. — Нам обоим же будет хуже, поверь. — И пожалуйста. Сгниём вместе, — я настойчиво вжался в его лоб своим, то ли приподнимаясь на носках, то ли наоборот, склоняя на свой уровень насильно. В кофте жарко, но руки Ивана никак не хотят её отпускать. — Или ты собирался оставить меня помирать одного?       И тогда я наконец ощутил на своих губах тяжесть его. Совсем лёгкую, как в первый раз, и не то чтобы сладкую, какой тягучесть поцелуев пишут все романтики в своих розовых книжках – такое обычное прикосновение, но смелое, такое вынужденное, но искреннее... И список можно продолжать дальше, только я не поэт и не писатель, а слагать стихи о его губах я никогда не буду. Он отстранился и прижался опять – снова отстранился и снова смял мою губу своей, в каком-то беспорядочном ритме скользя ладонью с плеча на затылок. В один момент дышать стало нечем, но я всё равно подался вперёд и потёрся о его нос своим – и тогда губы наши сомкнулись то ли с щелчком, то ли с чмоком, наполнив всё же эту ужасную тишину.       Признаться честно, о прелюдиях и тем более интиме в культурном обществе никто никогда не говорил – и я не знал, что помимо поцелуев яростных и обиженных, губ поалевших и истерзанных, существуют поцелуи нежные и воздушные, играющие и желанные, сводящие с ума. Таким открытием для меня стало, когда в какой-то момент от этих странных звуков наших ртов мои руки сами полезли Ивану на талию – и я снова толкнулся к нему ближе, потому что и его рука опустилась мне на бедро. Я был чувствителен – и для того подлого чувства в штанах, которое всё никак не могло оставить меня, теперь это стало последней каплей... На наших сплетённых губах разлился вырвавшийся из меня вдох, и я застыл на месте.       Ещё раз я двинусь, и тут же почувствую, как предательски встаёт член.       Мои руки на талии Ивана, до этого сжимающие выпущенную из брюк рубашку, остановились. Он и сам замедлился, но от губ не оторвался – и мы замерли в этом странном положении, не целуясь и не вычмокивая друг друга, но отчётливо чувствуя теплоту обоих, дыша одним жаром рот в рот. Почему-то это оказалось гораздо сильнее, чем просить на всю квартиру секса и трогать друг друга руками – так смущающе, потому что не двигаетесь вообще, и момент просто встал вместе с вами, не перематываясь... Я осторожно коснулся его грудью своей, чуть прижавшись ближе – и он провёл второй рукой по позвоночнику к пояснице, заставив табун мурашек пролететь по моей коже. Я впервые услышал свой стон – не от боли и злости, даже не от страсти, а от того, словно он касался меня обнажённого, и у меня на спине даже сквозь ткань остались разводы от скользящих вниз пальцев. Мы дышали неравномерно и неодновременно, и вся эта обжигающая одержимость, которой попрекали любовников и возлюбленных, окончательно оставила нас ни с чем. — Тилл, — пробормотал Иван, и я постарался вслушаться в его голос, не думая больше ни о чём. — М?       Он сделал небольшой шаг в сторону, ведя меня за собой, и мы опустились на кровать – его или мою, я не знал. Его ладонь легко огладила моё бедро, едва подталкивая ближе к матрасу. — Ложись, — шепнул он мне на ухо, и я послушался. Медленно прижался к простыне лопатками, еле выгибая от танцующих мурашек спину, как-то инстинктивно расставил согнутые от напряжения ноги, пропуская его над собой нависнуть, и наконец – прислонился коленями к его бокам, чувствуя, как сердце ёкнуло и покатилось куда-то вниз. — Вань, — я заискал взглядом его лицо и наконец увидел глаза, смотрящие на меня совсем близко. Теперь ни длинные ресницы, ни тени не прятали их, и мы смотрели друг на друга зрачками, бледнея и краснея заново в темноте. — Послушай меня, хорошо? Внимательно послушай. — Я слушаю, Тилл, — он так часто повторяет моё имя, что я хочу слышать эти тихие хриплые выдохи каждую ночь. — Я... — я набрал в грудь воздуха, потому что прошлый, который остался последними атомами кислорода после его губ на моих, растворился и кончился. Я попытался выпалить, но не смог. Мой язык дрогнул, будто я не умею произносить эту букву, и я на отчаянном стоне прошептал: — ..ненавижу тебя.       И опять поцелуй – только уже глубже, как и его руки лезут мне глубоко под кофту на торс. Я до этой ночи целоваться не умел и не учился; я вообще считал, что это всё собачий бред, – ну кому не мерзко гонять изо рта в рот слюну, ещё и мешать её языками? – но сейчас, пока мы лизались, стесняясь даже раздеться, во мне каждый миг что-то взрывалось. Так взрывалось, что мне трудно становилось дышать – и я вжимался затылком в подушку, чтобы хоть немного от него отстраниться, сглатывал, делал вдох и снова подставлялся губами, и так раз за разом, потому что ни мне, ни ему это никак не надоедало. Мне было стыдно за то, какой влажный звук, перемешанный с нашими придыханиями, разлетался по комнате, но это рождало во мне какую-то юношескую несдержанную возбуждённость – и я мычал что-то ему в лицо от удовольствия, держась руками за его лопатки. Возможно, нам действительно стоило снять одежду, потому что даже в февральскую ночь вдруг стало жарко, а Ивану – обмыться, ведь он уставший, всё ещё после работы и загнанный, однако отойти друг от друга хоть на миллиметр казалось просто невозможным. Ноги ослабели, и я жался ими ближе к нему, смущаясь желания запрокинуть их ему на поясницу – так развязно, что я чувствовал себя одурманенной девчонкой, но поделать с собой ничего не мог. Опомнился я только тогда, когда Иван одной рукой сначала коснулся, а потом поддел, потянув вниз, край моих штанов – это дрожью прошло по моему животу, и я от острой неожиданности от него оторвался, ловя ртом воздух. — Подожди... — просипел я, всё ещё отходя от влажных поцелуев. У меня все губы распухли с ним целоваться. Я повторил: — Постой. — Что такое? — он остановился, но я всё равно чувствовал оголившейся кожей бедра его жгучее прикосновение. Одно это касание наполняло меня с головы до ног, переливаясь с непривычки за край, и я потупился. — Дай мне немного времени, ладно? Это... отдышаться...       Боже мой, как же зря я это попросил. Он послушался, замер, стал терпеливо ждать – так терпеливо, что всё враз затихло, и я в этой тишине чувствовал только то, как он дышит, и то, как рука его близко к моему паху. И никаких синяков, никакой боли, которой я вообще-то так ждал, физической и моральной в том числе – только такая неловкость от мысли, от понимания, что назад-то уже не отступить, и попросить его продолжить всё же придётся. Мы смотрим друг на друга, прямо в глаза. Я – вверх. Он – вниз. — Ну... Думаю, всё? — я крепче сжал его спину и напрягся, словно ждал какого-то удара, но ничего страшного не произошло – Иван, всё ещё не отрывая от меня взгляда, потянул ткань штанов вместе с нижним бельём дальше, чуть ниже моих колен, и устроился между моих ног удобнее, приминая одежду своими и шурша простынёй. Чем дольше длились наши переглядки, тем сильнее я начинал тосковать по его губам – и он, словно почувствовал это, наконец снова наклонился ко мне, тихо и коротко чмокнув. — Я постараюсь тебя больше не целовать, — проговорил он, и я растерянно заморгал. — Чего так? — меня его слова то ли удивили, то ли насторожили. Я поспешно попытался привстать на локтях, заглядывая, как он устраивается между моих ног, – этот вид был для меня каким-то странным и чересчур откровенным, а когда он и вовсе скользнул взглядом на вставший уже член, от неясного предвкушения пришлось стиснуть зубы – но Иван тронул пальцами мою грудь и медленно опустил спиной обратно на простыни. — Не волнуйся, лежи, — а потом, в противовес и абсолютный антоним, этими же пальцами провёл вниз, по животу, заставив задержать неровное дыхание. Я не видел в темноте, как он облизнул, поджав, коротко губу – и слава Богу, потому что не знаю, что со мной бы тогда произошло. Я только совладал с собой, чтобы перестать жаться навстречу этим рукам, как в следующий же миг на собственном члене их ощутил – сначала на основании, скромно так, на пробу, потом по стволу, вверх, одними подушечками, и наконец у головки, без малейшего стеснения, нагло, как у себя дома. Я оторопело распахнул глаза, едва не дёрнувшись, и Иван учтиво положил мне вторую руку на бедро – а сам трогает, водит неспешно, подозрительно ниже ко мне склоняясь. — Ты чего делаешь-то... — наконец выдавил я из себя. Меня смутило то, как резко он переместился вниз, и как пальцы его собираются в кольцо, и я постарался куда-нибудь отвернуться, чтобы не видеть его таким – и в то же время тело, не скованное недоумением, как мой рассосанный мозг, подло не стало ему препятствовать. Я закрыл глаза, напрягшись и нахмурившись, но так и не заставил себя схватить его за руку, чтобы не дать себя коснуться – и стал ждать.       Пальцы Ивана мягко потянулись по длине, позволив к ним привыкнуть, а сам он бросил на меня аккуратный взгляд исподлобья – я его, конечно, не заметил и не знал, как он наблюдает за сведёнными к переносице бровями, за тем, как недоверчиво расслабляются черты моего лица; и тогда к головке повторно, как уже было, поползло следующее тихое прикосновение. Это оказалось вновь, но с каким-то новым оттенком – вот как если в краску, в некрасивый открытый цвет, медленно намешивать щепотки других... Новые глупые аналогии успокаивали меня, когда мои пальцы нервно мяли от этого спокойствия под собой простыню, и Иван двигал рукой снова, оставляя теплоту, на этот раз опять вниз. Он надрачивал мне неспешно, без безобразной скомканности, с которой я привык с ним говорить и обращаться – и я, наверное, потому и тянулся к нему всё это время, ловя руками, губами и мыслями наш общий контраст. Он ведь всегда казался мне цветком, и я вечно думал, что это за сорт – для всех такой очаровательный, а для тебя только со стеблем и листьями, всеми в шипах.       По моим губам вибрацией прошёлся долгий нечленораздельный звук, когда Иван очередным скользящим движением затронул головку большим пальцем – такую личную увязвимость, которую он никак не хотел баловать. На моём бедре всё ещё покоилась его рука, изредка проходясь щекотящим движением к ляжке, и меня вся эта нежность подбила на странный порыв – переложить собственную ладонь ему на голову, как делал иногда от злости, лишь бы что-то потеребить, но теперь осторожно, как близкий жест. Так я и поступил. Не глядя протянул руку Ивану к макушке, нащупав её через пару промахов, и с одобрительным к самому себе мычанием зарылся пальцами в его шелковистые, такие приятные для невольных касаний, волосы – только сам Иван вдруг остановился и ничего не понял. — Ну? — когда его движения, уже такие обычные, прекратились, я приоткрыл один глаз и всё же встретился с ним взглядом. Он сидит передо мной на коленях, всё ещё в том неподобающем виде, склонившись своей ровной спиной – и рука моя на его голове, лежит так по-дурацки, что с первого раза видится совсем не то (и не было ничего такого, на самом деле, необычного (в этом я опять сам себя убедил)). Для пущей уверенности я посильнее ухватился за пару его отдельных прядей в своих пальцах, но тишина из сладкой, наполненной моими помыкиваниями, всё равно опять превратилась в неловкую – только у Ивана в еле приподнятых от удивления бровях мелькнула какая-то неведомая решимость, и он покрепче сжал мой член у основания.       А потом взял в рот. Так просто и без предупреждения, что у меня глаз чуть не вывалился и не покатился из орбиты, и я на весь дом чертыхнулся, шокированно поджимая к себе ноги. Меня словно разом что-то обволокло, и я сконфузился, втягивая голову в плечи – но на этот раз мне подумать и привыкнуть не дали ни секунды.       Иван двинул губами, захватывая ствол, и тут же невозмутимо прошёлся по нему языком – мой перепуганный вскрик никак не напряг его. Меня словно проволокли лицом по палитре, в прорубь кинули, или наоборот, в печь. Теперь я уже всей кожей ощущал и его нёбо, и рот вокруг, и тяжёлое дыхание, смешанное с влагой, так плотно и близко, что закружилась голова, и мои пальцы снова стиснули его волосы, надеясь удержаться за последние остатки здравого рассудка. Второй рукой, свободной, я немедленно закрыл себе рот – потому что тихим я быть не умел. Головка члена потёрлась о стенки его горла, стоило лишь Ивану двинуться, и я в десятый раз проклял себя за то, что всё это затеял, когда ответил ему низким, хриплым, несдержанным полустоном.       Я чувствовал, как его голова то наклоняется, то поднимается снова под моей ладонью; чувствовал, как он собирает языком собственную слюну, и каждое это лишнее мокрое скольжение отзывалось по всему телу мгновенно. В этом было что-то приятное, пьянящее, как винный поцелуй, и ведь отчего-то именно таким я представляю вкус его губ – с тонкой ноткой крепкого алкоголя и замыленных глаз. Это всё просто какое-то безумие, но до чего душным и обволакивающим было то ощущение – особенно когда его горло еле вибрировало от мимолётных берущих звуков, и каждая такая лёгкая дрожь его рта натурально сводила меня с ума. Я запрокидывал голову ближе к подушкам, а сам накрепко зажимал себе губы, едва их не кусая, и глотал сладкие рвущиеся вздохи – они соединялись с негромким скрипом кровати в унисон.       Всё настоящее вдруг стало таким далёким, что я совсем про него забыл: и про холодный вечер, и про февраль, и даже про болящую спину. Пускай она болит от того, как сильно я ей напрягаюсь, как втягиваю живот и расстилаюсь на неудобном матрасе, и руки пускай болят, и внизу пускай разливается это приятное чувство – дальше, всю ночь и за её пределами. Иван отсасывал мне так, словно учился этому всю свою жизнь – без единой заминки или сомнения, принимая полностью и умело выбивая из меня ужасно искренное благоговение, через которое я подавался к нему бёдрами, как сквозь пелену. Пелена в целом стояла передо мной и в глазах, и в ушах, и напряжение нарастающе подходило к голове вместе с кровью и потребностью громче и чаще дышать – хотя бы не забывать иногда пускать в лёгкие воздух, на мгновение отрывая ладонь ото рта. Только вкус вина вертелся у меня в сознании, и я вспоминал его, это несуществующее воспоминание, выгибался и всё крутил без конца.       Я не заметил, как исчезли все мысли из головы, а веки сами задрожали, плотнее, до танцующих узоров закрывая глаза. Испарина прошлась по моему лбу, а сердце особенно громко убилось о грудь – и я не выдержал последнего стона, который предательски сорвался с дёрнувшихся губ. Я всё же убрал ото рта руку и с хрипом стиснул ей вместо этого сбившуюся, скомкавшуюся простынь – а сперма наполняла горло Ивана, пока он послушно сглатывал, до самого конца прислоняясь к головке горячим языком. — Ха... А... — по телу медленно-медленно разливалось тяжёлое облегчение, как после конца чего-то долгого и изматывающего. Я дышал, такой уставший от этого приятного опустошения, словно оно унесло от меня всю бывшую тревогу – и правда, на душе будто стало легче... В ушах звенело больше не от недосказанности, обмана и тишины – теперь меня одолевала лишь густая расслабленность и привкус собственных пересохших губ.       Иван спустя время наконец оторвался от меня, потянувшись ладонью к моему лицу, и вытер пару капель проступившего пота с влажных висков – как всегда, своими нежными руками, с этой неизменной заботой, для которой у нас никогда не было названия. Я смог лишь потянуться к ним навстречу, прильнув и потеревшись о мягкие пальцы щекой, как если бы мы и дальше продолжали оставаться друг для друга всем целым миром. — Что ты, Тилл? — совсем тихо пробормотал он и устроился рядом. Наши взгляды поровнялись, и мои глаза, неохотно открывшиеся опять, встретили перед собой точно такие же: спокойные, как далёкое-далёкое чёрное дно, и лишь немного – сонные. Я невольно улыбнулся одним краешком губ и уронил щёку обратно на подушку. — Это же противно, Вань... — О чём ты? — Глотать.       Я и правда устал, как собака, – и веки уже стали опускаться сами собой. Сквозь это полусонное состояние мне плохо слышалось, как Иван негромко смеётся, и я ведь так давно не слышал его смеха, что мысленно тоже захотел его подхватить. Такой ласковый, никакой больше не давящий и не унылый... — Нет... Совсем нет.       Его руки опустили мне на плечи тёплое одеяло, и вечер окончательно погас в сладкой полудрёме. Я ещё долго повторял эти слова, вертел их в своей голове, как новый потайной смысл – ведь они были последним, что я услышал от него тогда.

А на утро я проснулся один.