не прощаясь

– Тебе надо было позвать Чанбина, – Минхо всегда нравилось, когда Сынмин, обычно предпочитавший удобство, отпускал волосы, но сейчас чужая отросшая челка мешает поймать и без того ускользающий взгляд и вызывает исключительно раздражение. – Уверен, у него есть набор шуток и для такого случая тоже, и с ним все это было бы менее… неловким. Сынмин последнее слово говорит настолько вымученно и запоздало, что становится слишком очевидно, насколько сложно Сынмину было его подобрать. Сынмин – буквально самый острый на язык человек, какого Минхо вообще знает. А еще Сынмин при всей своей чопорности и, – спасибо всем святым и заодно маме Сынмина, отвешивающей ему подзатыльники каждый раз, когда Сынмин отказывался учиться, – образованности очень редко думает, прежде чем что-то сказать. Минхо с этой особенностью Сынмина знаком чуть ли не лучше всех других: он всегда был главной жертвой и почти родных колкостей, и совсем чужих и вообще не ему изначально предназначавшихся тумаков. Минхо иногда казалось, что надо бы перестать защищать Сынмина и все же дать ему хотя бы раз в полной мере насладиться последствиями им же начатого конфликта, но Сынмин очень неудачно жил буквально по соседству, а Минхо еще более неудачно просто физически не переносил насилие по отношению к младшим и более слабым. Поэтому и вступался. Ну а еще потому, что Сынмин потом забавно ворчал, что Минхо опять лезет не в свое дело. И все равно каждый раз просил у родителей что-то сладкое, чтобы подарить Минхо в качестве импровизированной оплаты. У Минхо и дома было сладкое, но при Сынмине он изо всех сил делал вид, что самый обычный леденец стоит того, чтобы робко облизывать его часами, растягивая удовольствие. Вроде как от сладости на языке. На самом деле от общения с Сынмином. Когда Сынмин переехал, жизнь Минхо и правда стала куда чаще неприятно горчить. И лечилось это только поездкой на другой конец города и сидением дома у слишком гостеприимного Сынмина до самой ночи. А иногда и не только до. – Мне не неловко, – Минхо бы хотел привычно пожать плечами, но вещмешок для этого простого жеста слишком тяжелый. – Мне вообще никогда не было с тобой неловко. Ложь. Еще и слишком легко читающаяся в перекошенной рубашке Сынмина, криво застегнутой не на тот ряд пуговиц. С другой стороны, криво застегнутая рубашка все же лучше, чем не застегнутая вовсе. А Сынмин, судя по тому, как непослушно у него сегодня утром тряслись пальцы, мог бы так ни в один из вырезов и не попасть и по итогу просто наплевать и пойти по сути не до конца одетым. Сынмина не призывают на фронт только потому, что его ум полезнее здесь. Ему ни в коем случае нельзя прослыть пьяницей или сумасшедшим. Ну, стараниями Минхо, перед выходом из квартиры Сынмина почти насильно самостоятельно застегнувшего чужую рубашку пусть и не самым правильным образом, – это Сынмин виноват, что мешал, чуть ли не вырываясь и все пытаясь отстраниться, – Сынмин вполне может прослыть невнимательным. Это не страшно – за такое на людях крест не ставят. Тем более когда людей с каждым днем все меньше. – Ты придурок, – Сынмин часто говорит это к месту и нет, просто лишь бы что-то сказать, и обычно Минхо подобные реплики игнорирует. – Да, надо было лучше учиться, и тогда тоже бы получил бронь и смог бы доставать тебя и дальше, – но в этот раз Минхо зачем-то решает ответить. Нервы уже такие же натянутые, как и улыбка. А осознание того, что это была абсолютно глупая шутка, такое же резкое, как и движение рук Сынмина, прячущего ладони, наполовину закрытые так и не застегнутыми манжетами, за спиной. Сынмин и без всего этого чувствует себя виноватым за свое якобы привилегированное положение, – абсолютно зря, – и последнее, что Минхо стоило делать, – ковырять эту совсем свежую рану. Ладно, это все же предпоследнее. Последним явно было то тупое решение вчера к Сынмину прийти. А вернее – у него остаться. – Ты не то чтобы виноват – просто быть умным и красивым одновременно нельзя, – Сынмин, отвернувшись, говорит какой-то полный бред, и Минхо, машинально посмотрев в ту же сторону, ловит чужой взгляд в отражении грязного окна поезда. – А ты красивый. И это накладывает на тебя определенные обязательства. Тебе нельзя подыхать, пока ты не наделаешь толпу таких же красивых детей, понял? Сынмин к концу своей не то чтобы впечатляющей речи слова почти мямлит, а, едва договорив, сникает совсем. Минхо от такого вида даже душит уже почти попавшую на язык шутку с тупым уточнением, что, если ему нельзя умирать, пока он не наделает детей, придется стать бессмертным. И засос на шее у Сынмина, очень удачно оказавшийся с той стороны рубашки, которую перекосило вверх, а не потянуло вниз, и от этого хотя бы частично прикрытый, – этому самое яркое подтверждение. – Может, поговорим? – у Минхо, если честно, все утро настроение где-то между истеричным смехом и истерикой самой по себе, но сейчас он все же пытается быть серьезным. – Да о чем с тобой разговаривать? – Сынмин рвано отмахивается в явно наигранном раздражении и почти сразу снова прячет руку за спиной. Минхо записывает в мысленный список самых худших ошибок в своей жизни еще одну: что не успел чужую ладонь перехватить. – Я не люблю недосказанность, – Минхо пытается еще раз, глупо надеясь, что Сынмин снова начнет жестикулировать, и хотя бы одну ошибку все же успеется исправить. – Я знаю, – Сынмин только пожимает плечами и внезапно смотрит прямо в глаза. Так тяжело и почти что строго, что Минхо снова чувствует себя школьником, который знает, что провинился, но не уверен, о каком именно проступке прознали в этот раз. Минхо уже научен жизнью, что в таких случаях надо молчать и ждать обвинений. Сынмин ничего не говорит. – Ладно, – Минхо просто физически необходимо разбить повисшую тишину, ворующую не только кислород, но, что куда хуже, и без этого почти отсутствующее время. – Спасибо. Ну, за все. За помощь там, и за… – Принимаю только материальную благодарность, – Сынмин перебивает, и пусть в целом для него подобная грубость нормальна, только вот не по отношению к Минхо. – Будешь мне лично ремонт после своих тупых котов делать. И да, раз уж я согласился их кормить, то ты всю оставшуюся жизнь будешь кормить уже меня, понял? Специально начну по самым дорогим ресторанам ходить. Так что тебе лучше бы вернуться героем с кучей денег, потому что запросы у меня… Сынмин прерывается и вздрагивает, подавившись словами. Улыбка, уже сама по себе расплывшаяся у Минхо по лицу, вздрагивает тоже, заставляя уголки губ нырнуть вниз. – Нет, плевать на деньги, – в тоне у Сынмина опять этот гадкий коктейль из вины, скорби и совсем ему неблизкой чуть ли не истерики, и Минхо почти тошнит. – Не смей геройствовать. Ты меня понял, Минхо? Или сколько раз мне надо повторить, чтобы до тебя дошло? Минхо почти хочется назвать настолько большое число, чтобы Сынмин просто физически не успел столько раз сказать эту ни на что на влияющую глупость. Возможно, это бы помогло Сынмину отпустить. Но Минхо слишком хорошо видит, что Сынмин ни за что не отпустит. Сынмин всегда отличался почти нездоровым постоянством, и Минхо еще никогда не чувствовал себя настолько паршиво от мысли, что, сам того не заметив, стал частью привычного мира Сынмина. Минхо никогда не нравилось доставлять Сынмину хоть какой-то дискомфорт, – и отдать котов именно ему было чисто детским капризом, как, впрочем, и никому другому о своем отъезде на фронт так и не сказать, скинув эту ответственность исключительно на плечи Сынмина, – но пожертвовать одним Минхо ради сохранения всего остального привычного мира – вполне выгодная сделка. Сынмин переживет. Сынмин должен. Но лучше Минхо напомнит даже о такой банальной мелочи. – Береги себя, – Минхо тянется рукой, то ли чтобы коснуться чужого плеча, то ли чтобы потрепать по голове, но, в последний момент передумав, пытается скрыть явно лишний порыв, запустив ладонь в собственные волосы; под пальцами чувствуется только непривычно короткая стрижка. – И котов моих тоже. Если хоть с одним из них что-то случится, я лично тебя придушу. – Знаешь, если ради этого тебе придется вернуться, я всех троих собственноручно прирежу, – Сынмин звучит так убежденно в своей ядовитости, что Минхо бы даже сперва испугался за судьбу своих единственных в этой жизни детей, а потом и вовсе бы оскорбился, но на самом деле Сынмин часто говорит вещи обратные тому, что думает. Если бы умение Минхо расшифровывать скрытые смыслы распространялось не только на язвительные реплики Сынмина, но и на вражеские переговоры, у Минхо не то что бронь была бы. У него был бы личный кабинет и человек десять подчиненных. Но все, что у Минхо есть на самом деле, – болезненное осознание, насколько же близок Сынмин к тому, чтобы сломаться. И непозволительно мало минут до отправления поезда, из грязного окна которого, вероятно, Минхо увидит Сынмина в последний раз. Не надо было звать Сынмина сюда. Не надо было, – одним молчаливым и слишком долгим взглядом, – просить себя провести. Не надо было вообще говорить Сынмину о призыве, зачем-то выделив именно его из всех других людей, которым не повезло с Минхо близко общаться, и лишив возможности проснуться сегодня ближе к обеду со все еще живой верой, что война – это то, что происходит где-то далеко и с другими. Надо было просто молча подкинуть Сынмину котов, – Сынмин бы понял и так; Сынмин всегда понимал, – и пойти куда-то напиться. Пьянеть от алкоголя было бы куда более разумным выбором, чем пьянеть от Сынмина. – Я пойду, наверное, – Сынмин звучит так глухо, что Минхо кажется, что ему послышалось; Минхо еще ни на что так в жизни не надеялся, как на то, что ему действительно послышалось. – Как-то тут шумно и душно, а я не выспался, да. Ты, в общем, не сдохни там, ладно? А я пойду, может, еще хлеба купить успею и молока еще котам этим твоим тупым. Они же пьют молоко, да? Ну, даже если и нет, то тут уже не до капризов, ага. Сынмин разворачивается на пятках, одновременно с этим делая слишком широкий шаг, и почти врезается в какую-то девушку. У нее такой отсутствующий взгляд и абсолютно пустое выражение лица, что она вряд ли бы заметила, даже если бы ее в моменте переехала машина, но Минхо все равно робко извиняется. И куда менее робко притягивает, – подозрительно слабо, – сопротивляющегося Сынмина к себе. Сынмин выше, и его подбородок ощущается где-то в районе скулы почти обжигающим теплом. А в самом защитном из всех в мире существующих жестов прижатые к себе руки упираются Минхо в грудь, обидно мешая прижаться еще ближе. – Не пущу, – Минхо всегда и во всем старался Сынмину уступать, но Минхо уже эгоистично украл у Сынмина целую ночь, и еще пару утренних часов ничего особо не изменят. – Не могу. Я же знаю, что ты себя никогда не простишь, если сейчас уйдешь. Все это, конечно, просто красивое оправдание, к реальности относящееся весьма слабо. Сынмин и так уже никогда себя не простит, потому что ему себя прощать буквально не за что. А Минхо никогда себя не простит, потому что не смог продержаться всего лишь еще один-единственный день. Буквально последний. – Послушай, – Минхо говорит на выдохе, а Сынмин, слишком легко по одному тону все же, видимо, догадавшийся, что будет дальше, дергается, пытаясь отстраниться; Минхо не дает, почти недовольно пожимая губы. – Сынмин, серьезно, я никуда не поеду, пока это не скажу. Я тоже тебя… Сынмин снова пытается отстраниться, в этот раз внезапно отдавив Минхо ногу и то ли случайно, то ли просто смазано ударив по коленке, и Минхо отпускает больше от неожиданности, чем от реальной боли. У Минхо еще со вчерашнего вечера все болит так, что он бы вряд ли осознал, если бы его пристрелили прямо здесь. – Вот и не говори, – слова у Сынмина такие же дрожащие, как и губы, а пальцы одной руки впиваются коротко стрижеными ногтями в ладонь другой – Сынмин всегда так делает, когда хочет переключиться с желания поплакать на пусть и незначительную, но физическую боль; Минхо в этот раз все же поддается порыву и протягивает руку, чтобы кончиками пальцев погладить раскрасневшуюся кожу. – Не говори и не уезжай. И вообще, так это не делается. Ты за кого меня принимаешь? Почему я должен слушать это здесь, в грязи, пыли и с кучей размазывающих сопли людей вокруг? Я, может, романтику люблю. Места красивые. И цветы, причем самые дорогие, потому что я достоин лучшего. Чем дальше Сынмин говорит, тем больше в его голосе подавленных всхлипов и меньше связной речи. Минхо правда хочет успокоить, но Минхо и сам держится из последних сил. Очень хочется закрыть глаза, чтобы заменить вид этого почти сломавшегося Сынмина тем, которого Минхо пожирал взглядом сегодняшней ночью. Тем Сынмином, который в совсем не романтичной атмосфере темной спальни и почти болезненно рваных поцелуев чуть ли не клялся в вечной любви, забыв не то что уточнить, в каких именно обстоятельствах Минхо бы хотел получить подобные признания, а и хотел ли Минхо их получать вовсе. Но Минхо сдерживается, потому что пелена перед глазами явно намекает, что лучше ее не смаргивать, чтобы ненароком не разныться окончательно. Сынмин, несомненно, очень сильный, и поэтому он справится. Минхо ему просто немного поможет, как и помогал всегда. – Ладно, как хочешь, – и, если Сынмину так будет проще, все же смолчит. – Иди домой и отоспись там за нас двоих. Только поесть не забудь. Минхо очень хочется хотя бы попрощаться, раз уж другое высказать не получилось, но Минхо слова старательно глотает, даже не пытаясь потянуться за водой. Минхо просто не хочет знать, как Сынмин выглядит, разбившись вдребезги. Сынмину все же уже завтра на работу, и, как бы Минхо ни верил в силу целебной стабильности привычной рутины, Сынмин все еще выглядит так, будто даже уже имеющиеся раны в ближайшее время зализать не успеет. Минхо ни в коем случае нельзя наносить новые. Поэтому он молча разворачивается и, сделав до жалкого нетвердый шаг, все же подходит ко входу в свой вагон. Минхо всегда был в целом хорошо сложен и физически относительно одарен, но пара незамысловатых ступенек кажется непреодолимее горного перевала во время проливного дождя, града, бури и конца света разом. Минхо держится в стороне, – как можно дальше от выходящих на перрон окон, – и искренне жалеет о том, что почти спасительно стоявшую перед глазами пелену все же сморгнул. Потому что, будь взгляд и дальше замыленным, не получилось бы Сынмина все же увидеть. Слишком неправильного даже для неосторожного взгляда из окна уже тронувшегося поезда. Не привычно красивого, аккуратно одетого и смотрящего с тихим и теплым обожанием каждый раз, когда Минхо якобы не видел. А зареванного, несмотря на пустые попытки и дальше отвлекать себя царапаньем совсем раскрасневшейся ладони, потерянно стоящего на перроне и смотрящего в никуда с таким отчаявшимся выражением лица, что, не тронься поезд уже, Минхо бы испугался, что Сынмин может броситься на рельсы. Но Сынмин, к счастью, умный. Сынмина это уже спасло однажды, – от призыва, – значит, спасет и сейчас. Ну а Минхо опять же просто немного поможет. В этот раз с, к счастью, все еще далекого от их родного города фронта.

***

Сынмин стоит в дверях, вцепившись в ручку так, будто это спасающее его от смертельного удара током заземление. Минхо не может не улыбнуться. Минхо, если честно, до этого момента казалось, что он уже разучился так улыбаться. У Сынмина глаза распахнуты так широко, будто он пытается обхватить всего Минхо одним взглядом, а губы наоборот сжаты в тонкую полоску. Понятно – первым Сынмин не заговорит точно. – Ты не пришел меня встретить, – Минхо игриво наклоняет голову к плечу и слегка щурит глаза. Конечно, стоило бы начать с чего-то, хотя бы отдаленно напоминающего приветствие, но раз они тогда так и не попрощались, вероятно, теперь можно не здороваться. По крайне мере, Минхо на это искренне надеется – раньше они с Сынмином никогда не здоровались. Конечно, очень мало что осталось как раньше. – Я тебя провожал, – Сынмин явно пытается звучать если не язвительно, то хотя бы ворчливо, но слишком жадно бегающий по телу Минхо взгляд выдает его подчистую. – Мне показалось, что на этом мой гражданский долг был выполнен. Минхо от такого Сынмина хочется улыбнуться еще шире, но шире уже просто некуда. Зато вот быть к Сынмину ближе очень даже есть куда, – Сынмин все еще держится одной рукой за ручку, а другой зачем-то за косяк, а Минхо почти неловко прячет ладони в карманах, – но все еще непонятно, что именно Минхо все же позволено. Если при личном общении Минхо Сынмина понимал как никто другой, то вот письма расшифровывать было уже куда сложнее. Но это не страшно – Минхо просто нужно время. И что-то, чем можно себя отвлечь, чтобы перестать так беззастенчиво пялиться. А то ведь можно и руки раньше времени распустить. Минхо пусть и с трудом, но все же отрывает взгляд от чужого лица. Как раз вовремя, чтобы заметить, как, прячась за ногами Сынмина, в общий коридор выглядывают три кошачьи морды. Морды толстые и явно довольные жизнью. Сынмин худой и явно этой же жизнью потрепанный. Минхо до сих пор не верит, что все четверо действительно его дождались. Дори, коротко потеревшись о потрепанную штанину Сынмина, – сам Сынмин на раньше очень редко ему перепадавшую кошачью ласку не реагирует буквально никак, – выходит чуть вперед, высунув любопытную мордочку в коридор. Минхо, машинально присев, вытягивает руку, собираясь погладить. Дори так быстро шмыгает назад, прячась за Сынмином, что это могло бы быть неловким. Только вот Минхо никогда не бывает неловко рядом с Сынмином. – От тебя так несет, что даже твои собственные коты брезгуют, – Сынмин начинает с натренированной годами насмешки, но почти сразу сваливается в усталую серьезность. – А вообще не обижайся на него, он стал немного пугливым. Да и вообще умом не отличается: он как-то испугался бомбежки и сбежал, и я, пока его по всей улице ловил, уже решил, что мы там оба сдохнем. Сынмин издает почти смущенный смешок. Минхо не смешно совсем. Потому что ни о чем таком Сынмин ему вообще-то не писал. У Сынмина, судя по его письмам, за все почти что три года ни единой веской проблемы так и не возникло. – Заходи, кстати, – Сынмин, видимо, только сейчас осознал, что все это время стоял в дверях, потому что в сторону он отходит почти запнувшись. Минхо кажется, что сакральнее, чем переступить порог квартиры Сынмина, ощущается только преступление всеми так воспеваемого порога смерти. Проверять свои выводы Минхо в ближайшее время точно не планирует. – Ты дал им другие клички или все же выучил старые? – Минхо, конечно, своих котов любит чуть ли не больше, чем себя, но все же сейчас он бы хотел поговорить о другом; собрать правильные слова в нужные предложения никак не получается. – Я называю их тупая тварь раз, тупая тварь два и тупая тварь три, – Сынмин отвечает так же тягуче, как и впервые за встречу все же отрывает от Минхо взгляд. Отсутствие взгляда Сынмина почему-то ощущается большим предательством, чем недоверчивое отношение уже предсказуемо забывших Минхо котов. Которые, судя по отсутствующей реакции на новые клички, все же остались при своих прежних именах. Да и при прежнем уровне любви тоже: Минхо давно ни от чего не испытывал такого тепла, как от вида Сынмина, неосознанно стучащего пальцами по поверхности чересчур высокого комода, и запрыгнувшего поближе к его руке Дори, подозрительно быстро отошедшего от шока. У Сынмина руки и так все в царапинах, – не в таких, как у Минхо, а в по-домашнему кошачьих, – но Дори примеряется буквально пару секунд, прежде чем, вцепившись в чужую ладонь, оставить еще несколько. Сынмин даже не дергается. Только явно отработанным жестом еще немного играет с котом, прежде чем успокаивающе погладить по макушке. Минхо слишком хорошо. Минхо до сих пор не в силах поверить, что он наконец-то дома. – Ну, раз ты их в прошлый раз сам принес, то и забрать тоже сможешь сам, да? – слова Сынмина звучат как то, что должно бы веру пошатнуть. Только вот от совсем Сынмину несвойственных слишком заметно дрожащего голоса и почти затравленно отведенного взгляда, Минхо расслабляется непозволительно сильно. И еще непозволительнее смелеет. – А кто сказал, что я хочу их забирать? – Минхо за всю свою полную самых разных решений жизнь еще никогда не принимал настолько верного, как подойти к Сынмину ближе и чуть ли не вжать его в и так не самого крепкого вида комод. – Да и с чего ты решил, что я вообще хочу уходить? Во взгляде Сынмина такая тьма, что Минхо мог бы в ней потеряться. Если бы не отвлекся на то, как Сынмин машинально облизывает губу. Минхо с каждой секундой все меньше доверяет своей выдержке. – А зачем тебе оставаться? – а вот Сынмин слишком сильно доверяет своему голосу, раз решил, что получится и дальше заигрывать, не выдав себя почти нездоровым придыханием. – У меня даже нормальной еды нет. То, что еды нет, без шуток плохо. Минхо определенно разберется с этой проблемой, – Минхо пусть и правда не геройствовал, но какие-то деньги ему все же выплатили, и Сынмин будет первым и единственным, на кого Минхо их потратит, – только вот немногим позже. Сразу после того, как Минхо разберется со всем остальным. Разберется, очевидно, успешно – сбившееся дыхание Сынмина и им же для самого себя, видимо, незаметно закушенная губа сводят возможность ошибки почти к нулю. Минхо бы мог сказать, что он счастлив, но Минхо боится, что все это просто слишком хороший сон. Пусть ничего даже близко хорошего ему уже очень давно не снилось. – Сынмин-и, – Минхо глупое детское прозвище говорит так сладко, что звуки отдаются на языке давно забытым вкусом подаренного Сынмином леденца. – Ты что, уже забыл, что я тебе писал? Минхо, если честно, и сам бы был не против все то, что он писал, забыть. Ну, или хотя бы самые смущающие в своей нелепости и совсем глупой романтике части. Сынмин воздух втягивает так шумно, что Минхо даже на секунду кажется, что Сынмин вообще-то простывший, и надо бы дать ему отдохнуть, а не трепать нервы глупой игрой. – Мало ли что ты там писал, – Сынмин говорит поспешно и нечетко, а смотрит наоборот неотрывно и почти пронзительно. – Может, ты решил после войны начать карьеру автора дамских романов, а это была проба пера. Над грамматикой тебе, кстати, стоит все же поработать. Сынмин явно пытается снисходительно усмехнуться, но его губы слишком заметно сопротивляются, и Минхо почти завороженно наблюдает, как их уголки непослушно дрожат. Минхо эта картина, если честно, совсем не нравится. Она какие-то плохие воспоминания навевает. – Ты такой придурок, – только вот в прошлый раз Минхо так и не осмелился полноценно коснуться, а сейчас рука слишком легко находит чужое лицо. Взгляд у Сынмина заметно оживает, а голос, стоило Сынмину всего лишь один раз рвано прокашляться, звучит уже куда увереннее. – Напомнить тебе, кто из нас неделями валялся в грязи, а кто сидел за чистым столом, разбирая бумажки? Сынмин улыбается своей самой самодовольной улыбкой, и, будь у Минхо такой навык, от этой картины он бы именно что замурчал. Просто потому что вот это правильная интонация. Правильные слова. Правильный, – пусть все еще и слегка робкий, – блеск в глазах. Правильный Сынмин. Его Сынмин. Мурчать Минхо, к сожалению, не умеет, поэтому приходится ограничиться прикрытыми глазами и почти восхищенным «я тебя обожаю». Вообще-то Минхо хотел бы сказать не это, но Сынмин и правда достоин лучшего, так что правильное признание получит в правильной атмосфере. Обязательно получит. Сразу после того, как получит все остальное. – Можно тебя поцеловать? – Минхо глаза открывает как раз вовремя, чтобы заметить, как взгляд Сынмина из все еще немного растерянного становится почти хищным. Минхо, честно говоря, даже немного тушуется, – таким Сынмина он видит чуть не впервые, – и, напоследок невесомо проехавшись кончиками пальцев по чужой скуле, опускает руку на комод рядом со сжимающей край ладонью Сынмина. – В прошлый раз ты не спрашивал, – Сынмин отвечает тихо, но твердо, и Минхо мог бы услышать в этом тоне упрек, если бы знал Сынмина хоть немногим хуже. – В прошлый раз у меня не было времени, – Минхо Сынмина знает чуть ли не лучше, чем самого себя, и поэтому более чем уверен, что Сынмин просто прощупывает, насколько реально то, что сейчас между ними происходит. – А теперь у меня времени очень много, и все оно для тебя. Минхо кажется, что Сынмин подается немногим ближе, и это ощущение слишком заманчиво, чтобы не ответить тем же. Комод, в который Сынмин все еще вжимается спиной, опасно покачивается, и только это и заставляет Минхо все же оторвать взгляд от чужого лица. – О, так ты тоже куришь? – а начатая пачка в целом дешевых сигарет заставляет в Минхо взыграть самое что ни на есть глупое любопытство. Минхо бы и подумать не мог, что Сынмин будет курить. Сынмину, вроде бы, никогда не нравился запах даже самых дорогих сигарет. С другой стороны, все меняется. Дори тоже раньше не был трусом. А Минхо не хотел жить каждый день так, будто он последний. – Иногда, – Сынмин отводит взгляд и выглядит даже слегка виноватым, и эта именно что милая картина слишком легко возвращает Минхо в целом хорошее настроение. – Я знал, что ты не удержишься, начнешь курить, а потом приедешь и провоняешь мне всю квартиру. Так что я решил действовать на опережение. Минхо солдатом был в целом трусливым и осторожным, – ну вот не получалось уговорить себя хотя бы раз действительно погеройствовать, – но, видимо, это потому что он копил смелость для того, чтобы сейчас взять Сынмина за подбородок и почти насильно развернуть к себе лицом. – То есть ты все же меня ждал, – Минхо бы мог хотя бы попытаться замаскировать пробивающийся в голос чистейший восторг, но уже как-то и не хочется. – Я приму это как положительный ответ на свой вопрос, ладно? Минхо очень много раз мечтал о том, каково бы было еще раз поцеловать Сынмина, – и правда старался отрезвлять себя тем, что мечты на то и мечты, чтобы никогда не стать реальностью, – и каждый раз представлял себе, что это будет страстно. Жадно. Голодно. Как бы мало Минхо ни ел, больше всего он всегда был голоден именно до Сынмина. Но реальность действительно оказалась совсем другой, потому что целует Минхо по итогу почти робко. Нежно. Трепетно. А Сынмин, – сперва выдохнув прямо Минхо в губы слишком много воздуха и только после этого заметно расслабившись, – отвечает так мягко, что Минхо бы мог рискнуть и все же назвать это «любяще». Минхо понимает, что в этот раз нет никакой повестки, никакого поезда и никакой нависающей над ними смерти, но Минхо все равно за Сынмина цепляется так сильно, будто боится что-то не успеть. Сынмин отстраняется первым, явно нуждаясь в том, чтобы перевести дыхание, а Минхо, все еще не будучи в силах отпустить, тянется губами к шее. К тому же месту, где в прошлый раз оставил засос. Сынмин в ответ задирает подбородок. Так же охотно, как и тогда. Минхо скорее проезжается губами по разгоряченной коже, чем целует, – Минхо просто уже, если честно, отвык получать так много хорошего разом и банально не выдерживает, – прежде чем почти по-детски уткнуться носом в изгиб чужой шеи. Обычно так, правда, делал Сынмин, когда жаловался на то, как сильно устает в школе, но сегодня Минхо впервые кажется, что он все же устал больше. – Я скучал, – и силы остались только на и так всем очевидные признания. Сынмин тихо хмыкает, и Минхо чувствует, как его мягко утаскивают в объятия. На этот раз правильные, а не разделенные прижатыми к груди руками, как на том чертовом перроне. – Знаешь, – то ли дыхание Сынмина так сильно щекочет ухо, то ли это результат легкой смешинки в его же голосе, но Минхо почему-то хочется улыбнуться. – Это не совсем то, что я хотел услышать. В голосе Сынмина ни намека на требование. Претензию. И уж тем более боль или обиду. В голосе Сынмина одна теплая просьба, в исполнении которой он небезосновательно уверен. Только вот Минхо слишком привык при любом удобном и не очень случае с Сынмином сперва поиграть. – Ты же мечтал о красивом месте, – поэтому Минхо, с ощутимым трудом заставив себя все же отстраниться, одаривает Сынмина чересчур теплым как для натянуто издевательского тона взглядом. Сынмин дергает плечами в наигранном раздражении и совсем неудачно пытается спрятать расплывшуюся по лицу довольную улыбку. – Моя квартира вообще-то очень красивая, – голосом Сынмин владеет все же лучше, чем мимикой, поэтому звучит хотя бы немногим недовольно. – Не то что твоя конура. Квартира у Минхо и правда не особо хорошая, – после того, как родители переехали в другой город, Минхо пришлось смириться с новым куда меньшим жильем, – но хотя бы все еще относительно целая. Ну, если Сынмин, вроде как то и дело там бывавший, не соврал. – А еще у меня нет цветов, – честно говоря, отсутствие квартиры в моменте Минхо было бы пережить легче, чем отсутствие тупого букета. Сынмин только отмахивается, в этот раз, правда, даже не думая прятать ладони за спиной. – Не страшно – чтобы утолить непомерные аппетиты твоих котов, мне пришлось заметно поумерить свои. Сынмин наконец не выдерживает и перед своей улыбкой капитулирует целиком и полностью. Минхо чувствует, как улыбается следом, и даже не думает о том, чтобы попытаться себя остановить. – Значит, я могу надеяться, что получится заменить обещанные дорогие рестораны домашней едой? – и пусть и говорит в ответ очередную глупость (потому что Сынмин, конечно, достоин самых изысканных блюд), но зато глупость искренне счастливую. Сынмин закатывает глаза и издает звук, который, видимо, по задумке должен был выражать раздражение. Для Минхо он, правда, скорее похож на смешок. – Ты пока сюда шел, хотя бы один дорогой ресторан видел? – а вот в этом поучительном тоне Минхо слышит только чистейшую нежность. – Или вообще хоть какой-то ресторан? Конечно я согласен на домашнюю еду. У меня банально нет выбора. Сынмин улыбается так довольно, будто только что не пытался делать вид, что ворчит, а его провокационно игривый взгляд то и дело опускается Минхо на губы. Минхо знает, что за этим последует. – Нет, это у меня нет выбора, – поэтому говорит раньше, чем Сынмин успевает поцеловать. – Я за эти годы израсходовал буквально всю свою удачу, чтобы все же вернуться и сказать, что тоже тебя люблю, и теперь никто другой такого невезучего меня терпеть не согласится. Так что придется таскаться с тобой.