心花

Сонхун не оставил себе поводов возвращаться. По крайней мере, он так думал... За окном волнуется море, громко свистит ветер, густые тучи разрезает зигзаг молнии и мир содрогается от грохотов. Сонхун не слышит. Только смотрит на письмо, что сжимает в руке. Ему достаточно было прочитать его один раз, чтобы понять — он ничего не чувствует. В нижнем углу письма стояла дата — 20 апреля. Вчера начался май. Это значило только одно — то, чего Сонхун так боялся, всё же произошло. Он опоздал. Его будто проткнули насквозь, а затем безжалостно выдернули кол, оставив в груди зияющую дыру. Она не болела, просто была там, разрастаясь и поглощая собой всё — чувства, воспоминания, привязанности... И не существовало ничего, что могло бы заполнить её. Только что или даже многим раньше, но внутри он был мёртв, и лишь оболочка зачем-то продолжала функционировать вовне. Сонхун несколько раз сжал и разжал свободную ладонь, чтобы убедиться, но даже так всё равно смотрел на неё как на нечто совершенно новое, чужеродное его телу… А второй по-прежнему держал письмо, будто оно приросло к его руке по замыслу какого-то художника. По стеклу забарабанили первые капли. Сонхун машинально повернул голову на звук, наблюдая, как дождь перерастает в ливень — первый за эту весну. Если наблюдать за морем несколько дней, без труда можно предсказать погоду ещё до появления первых облаков на горизонте. Все местные жители так могли. Сонхун тоже мог, когда жил с этим местом душа в душу, но это было давно... За окном пестрела клумба флоксов, всё таких же ярких даже среди бури. Он смотрел, как цветы покачивались от сильного ветра, как их били тяжёлые капли дождя, а они всё продолжали упрямо поднимать свои на мгновение склонённые головы и снова сиять, будто насмехаясь над ним. Флоксы… Он верил легендам, считая, что те всегда освещали его дорогу на пути к спасению, когда на самом деле они обманом только глубже заманивали его в темноту. Как же он ненавидел эти цветы. Эта ненависть годами сгущалась внутри, сворачиваясь в чёрный липкий клубок, пока он слепо пытался увидеть в цветных паразитах что-то хорошее. Сонхун не понял, в какой момент он позволил непогоде ворваться в свой дом, но прекрасно осознавал, что делает, когда ступил за порог. Ветер ударил в лицо и слёзы неба, шлёпаясь с высоты, скатились по щекам, срываясь под ноги вместо его собственных. Сонхун прикрыл глаза, позволив дождю целовать его лицо. Становилось легче. Он бросил взгляд на бушующие вдалеке волны, с рыком глотающие берег, и подумал, что никакому морю не под силу затопить его печаль, даже если он кинется прямо ему в пасть. Как жаль, что буря не может разорвать его на куски и закружить в урагане сгусток той ненависти, облепленной лепестками. Только что он дал себе шанс передумать. И решительно не воспользовался им. Сонхун остановился рядом с клумбой, угрожающе возвышаясь над ней, и посмотрел на флоксы — флоксы, с которыми он смирился, из клейма превратив в память, — так, как они давно того заслуживали. Им даже не нужно было заполнять его лёгкие. Они и так год за годом паразитировали его, снисходительно принимая всё, что он им давал, пока своими руками с нежностью и заботой растил это чудовище, погубившее жизни вот уже двух человек… Или трёх, если считать ту всепоглощающую пустоту, которая теперь станет его спутницей. Сонхун опустился на колени в размытую землю и вцепился в стебли цветов, с лёгкостью вырывая их из земли, терзая до такой степени, что сок пачкал руки, а плоть лепестков размазывалась по ладоням. Он рвал их без всякой жалости. Методично, друг за другом… Как письма. И, не глядя, отбрасывал в сторону. Могло ли что-то измениться, если бы он не придал запискам такого значения? Если бы тогда не ляпнул про флоксы? Если бы велел прекратить ждать его на остановке? Если бы вовсе не подошёл к Сону? Сонхун упустил столько возможностей не дать Сону влюбиться в себя. Столько же, чтобы любить его в ответ. И столько же, чтобы закрыть на это глаза. Будь у него способность путешествовать во времени, он бы вернулся в начало весны, перехватив себя у почтового ящика, и дал бы тому Пак Сонхуну выбор: избавиться от письма или незамедлительно последовать его дорогой. Возможно, тогда он смог бы спасти хотя бы одного... Сонхун до скрипа сжал челюсть и согнулся пополам, впиваясь ногтями в землю, будто отбивал могиле растерзанных цветов прощальный поклон. В глазах двоились мятые изорванные лепестки, смешанные с грязью, болезненно напоминая о том, что он видел в комнате матери много лет назад… Тогда он ворвался в её спальню — то же, что тюремную камеру посреди собственного дома, — после школы, как и обычно, а она, никем до сих пор не замеченная, лежала в кровавых разводах, окутанная бесчисленным количеством соцветий, выпачканных красным до неузнаваемости, с открытыми глазами, что смотрели прямо на него. Мир поплыл и померк, желудок снова скрутило. Его наконец вырвало желчью на вскопанную землю. Как он мог? Как он мог добровольно выращивать эти отвратительные цветы?! Сонхун закашлялся. В рот хлынул металлический привкус, кровь смешалась с мокрой землёй и сладким ароматом растерзанных цветов, кружа голову. От этой отвратительной смеси запахов его вывернуло снова. На лбу выступил пот, быстро смытый дождём, тело дрожало от напряжения, но, сделав глубокий вдох, Сонхун внезапно понял, что сорвал с души какой-то замок, который всё это время не давал ему извергнуть тот сгусток, которому оставалось только расти. Сжавшись в клубок, он зажмурился, выдавливая из себя слёзы, — его собственные, настоящие, те самые, которые подсознательно запер в себе, посчитав признаком силы, — и позволил им смешаться с дождём и обжечь его лицо. Остановиться он уже бы не смог. Сонхун не осознавал, что кричит, слышал только свист ветра, будто тот заполнял его изнутри, как пустой сосуд, изведывая так же, как и дом с открытой дверью. Этим криком он рвал свою душу на куски, отдавая всего себя буре, сливаясь с ней в одно целое. Он знал, что не станет свободнее — Ким Сону отдал ему свои цепи. По крайней мере, он примет их только после того, как опустошит себя полностью, оставив место только для него одного... Ветер ослаб. Море вдали затихло и крик сорвался на охрипший стон. Пробираясь сквозь тучи, бледные лучи солнца теплом обдали сгорбленную спину. Сонхун медленно разогнулся. Поясница затекла и теперь тупо ныла, но он не обращал внимания на боль, потому что небо смотрело на него так, будто стремилось утешить, обещая новый день. И он смотрел на него в ответ, видя в лучах солнца ладони божества, подставлял им своё измученное лицо и дышал так жадно, будто в последний раз. Он победил. Флоксов больше не было. Они ушли вместе с бурей, впитались в землю, с ветром унеслись на другой край земли и замолчали с последним грохотом грома. Он опустил голову и посмотрел на цветы, некогда горящие во тьме подобно факелу, а сейчас растоптанные, как его надежды на лучшее. Поверх цветастой кучи изодранных, вырванных с корнем флоксов, покоился помятый цветок мандарина, будто его в знак памяти оставили на поле битвы, с которой никто не вернулся живым. Сонхун знал, что найдёт его там, не удивился и просто взглянул с особой нежностью и улыбнулся так, как хотел бы однажды улыбнуться Сону. Он невесомо прикоснулся к белым лепесткам, подушечками пальцев скользнув по гладкой поверхности, но не посмел взять его в руки. Ким Сону всегда был им — цветком мандарина. Мандариновым человечком. Сонхун позволит поселиться этому человечку у себя внутри, вместо сердца. Пусть тот своими маленькими ручками сплетёт сетку из тонких ветвей, пусть она зацветёт, заполняя собой ту сквозную пустоту, которая образовалась после того, как человек, в которого он действительно влюбился из-за бумажек, исчез навсегда, не дав ему и шанса на борьбу. Пусть он зажжёт в его пустом теле новую жизнь. Сону всегда был цветком мандарина. И он также был тем, кто отдал ему своё сердце вместе с одним из писем, прежде чем столкнуть в пустоту, потому что знал, к чему всё ведёт. Значит, Сонхун его сохранит. Сохранит его сердце и сохранит этот цветок, чтобы тот продолжал жить. Несмотря ни на что сохранит, как Сону когда-то хранил его флоксы. Ведь, в отличие от них, мандарины не были паразитом. Не в его глазах. Сонхун читал про эти цветы ещё тогда, в школе, когда пытался хоть на шаг приблизиться к тому, кто прятался за записками. Похожие на маленькие лилии, у китайцев те были символом бессмертия и удачи, в Японии несли чистую любовь, а во Франции считались символом судьбы и, вместе с тем, фатальной неизбежности. Для Сонхуна цветки мандарина были всем разом. И ещё он бы добавил к ним символ свободы и сожалений — от себя лично. Он не спешил подниматься с земли: смотрел на небо и с благодарностью провожал тучи в новые странствия, подставлял лицо солнцу, впитывая его лучи в зацветающие в нём мандарины, и представлял, как где-то на другом конце земли под тёплым ветром шелестят листья плодовых деревьев... Какая теперь разница? У Сонхуна всё равно больше ничего нет. Никогда не было.