心花

Чонвон вздрогнул от стука в дверь и по привычке бросил взгляд на часы. Чувство дежавю неприятно пробежалось между лопаток, возвращая в тот день, когда Сону появился у него на пороге, чтобы исчезнуть. Этот стук был так невыносимо похож на тот, что он просто не хотел открывать. Он никого не ждал, теперь уж точно, так кого опять могло принести в это раннее утро? За окном клубился густой туман, одеялом ласково укрывая сонные деревья. В его пелене воображение живо рисовало за дверью Сону, которого там просто не могло быть. Болезнь покинула его земли — он сделал всё, что было в его силах, чтобы её прогнать и спасти урожай. Только четыре горшка с ячменём так и остались стоять по углам, неизвестно с какой целью. Возможно, Чонвон просто боялся её возвращения. В любом из обличий. Так не лучше ли перестраховаться? Стук повторился, более настойчиво, громко, развеяв картинку в тот же момент. Это не Сону, он бы так не стучал. Так зачем открывать? Хотелось заткнуть уши, сделать вид, что его нет, но ноги почему-то сами подошли к двери, а руки сами открыли её… И чуть было не захлопнули обратно прямо перед чужим лицом. На пороге стоял Пак Сонхун. Туман возвышался за его спиной и резко показался Чонвону враждебным, будто был чужим верным стражем и спутником; мандариновые деревья тонули в его белой пелене, и тот будто грозился поглотить его главное сокровище, если Ян откажет гостю в приёме. Бояться тумана — вздор. А Пак Сонхун его страха был не достоин. Чонвон намеревался смерить его взглядом, полным презрения или, как минимум, безразличия, но ненароком зацепился за коробку, что тот прижимал к себе, а потом посмотрел на лицо… Глаза — такие же, как у Сону тогда, — и застывшая маска спокойствия, какая бывает у человека, умершего без мучений, — Чонвон однажды уже видел такое… Сонхун выглядел как хорошо загримированный труп на своей прощальной церемонии. Чем дольше он смотрел, тем больше чувствовал, как его нутро наполняется чем-то, чего он раньше не испытывал к людям, с которым его ничего не связывало, потому что не лез в их дела и даже не интересовался ими. Это была жалость. Жалость к Пак Сонхуну, которого после всего он почти возненавидел. Его, что, прокляли? Только не снова. Ещё одного такого он не потянет. Не думает же Сонхун, что… К счастью, тот вовремя прервал ход его мыслей. — О.. — Пак открыл рот, словно действительно был удивлён тому, что ему открыли дверь, будто это не он сделал всё для того, чтобы это случилось. Он мог бы стучать весь день и продолжал бы, даже зная, что ему не откроют. — Давно не виделись, …Чонвон, верно? Тот почему-то кивнул в ответ, а сам чуть было не ляпнул «я тебя не ждал» или «проваливай», чего Сонхун ожидал. Вместо этого он сказал: — Выглядишь не очень. И как бы он ни старался, безразлично не получилось. Сонхун покачал головой: — Всё в порядке. Мы можем поговорить? — переминаясь с ноги на ногу, он крепче прижал коробку к себе. — Я не отниму у тебя много времени. Не то, чтобы у него было время, которое можно отнять. Здесь Ян его контролировал, мог делать с ним всё, чего пожелает, и при других обстоятельствах он бы, возможно, предложил Сонхуну больше, чем короткий разговор. Всё-таки было что-то, что словно невидимая преграда, отделяло его от ненависти, за всё это время не дав сделать последний шаг. Этой преградой вполне могли быть слова Сону, много раз сказанные в его защиту. А ведь у Чонвона было достаточно поводов его ненавидеть... Он не ответил, лишь резко обернулся, словно испуганная лань, что услышала звук потенциальной угрозы, и всмотрелся вглубь пустующего дома. Тишина. Какое-то время он ещё опасливо вглядывался во мрак коридора, потом бросил взгляд на горшки, будто те создавали внутри безопасный барьер, рисуя печать, изгоняющую демонов, и снова обернулся к Сонхуну. — Ты можешь войти, — наконец сказал он и, не дожидаясь, скрылся в маленькой кухне. Сонхун не сразу осознал, что тот сказал. Переступить порог оказалось тяжелее, чем он предполагал. — Прошу прощения за вторжение, — прошептал Пак, оставляя обувь у входа. Он не позволил себе осмотреться и сразу прошёл к столу, гадая, есть ли у него право присесть или стоит упасть на колени и извиниться за своё существование. За спиной Чонвон крутился у раковины и не выказывал ему никакого внимания— скорее всего, ему было всё равно. В конце концов, неловко отодвинув стул, он всё же сел, пристроив коробку на коленях, и стал ждать. Он был бы готов просидеть так весь день, чтобы убедить Яна в том, что он не уйдёт, даже если тот попытается его игнорировать. Сонхуну потребовалось немало мужества, чтобы не просто приехать, но и постучать в дверь дома, в котором ему однозначно были не рады. Просто так он не уйдёт. Сделает то, на что решился, даже если придётся умолять. К его удивлению, через минуту Чонвон поставил перед ним полный стакан, сел на свой стул и перевернул книгу корешком вверх, показывая, что он весь внимание. Стоит быть честным, ему было любопытно. Надо же — Пак Сонхун и вправду приехал. Бросил своё счастливое ничего и приехал по адресу на письме из ниоткуда. Как бы он ни готовился смотреть на него с презрением, ненавистью или безразличием, всё пропало даром, потому что в глубине души он не надеялся и не был готов увидеть его на пороге своего дома. Вместо этого он пустил его внутрь, позволил присесть и даже подал стакан воды, который Сонхун опустошил в тот же момент... Так зачем он приехал? Отвечая на немой вопрос, тот поставил на стол то, что всё это время не выпускал из рук. — Я хочу оставить это тебе. Наверное, так будет лучше. Чонвон уставился на коробку и настороженно спросил: — Что там? — Посмотришь, когда я уйду. Я не могу от этого избавиться: ни выбросить, ни сжечь…Слишком тяжело, слишком много воспоминаний. Рука не поднимается. Но ты волен делать с ними всё, что захочешь. Я буду даже благодарен, если ты безжалостно избавишься от всего, что находится внутри. Он замолчал. Неужели это всё? Вероятно, это и было тем, зачем он пришёл. В таком случае Чонвон был разочарован... Сонхун правда собирался уйти сразу после того, как оторвёт от своей души самую значимую часть и отдаст её в чужие руки. В крайнем случае, надеялся, что его выгонят, не позволив большего. Но почему-то он всё ещё сидел здесь и смотрел сквозь Чонвона невыразимо опустошённым взглядом, а тот не мог ничего с этим поделать, потому что своими глазами Сонхун тысячью иглами пронзал его насквозь. Чонвон не выдержал. Отвернулся, смаргивая предательски выступившие слёзы, и нахмурился. Испытывать это нечто и принимать решения, о которых он обязательно пожалеет, оказалось неприятным. — Спрашивай, я отвечу. Сону посчитал нужным сообщить тебе о своей смерти, значит, ты имеешь право знать всё, что сейчас крутится в твоей голове. Сонхун заторможенно кивнул и какое-то время молчал, исследуя коврик у себя под ногами. Меньше всего ему хотелось ворошить едва зажившую рану, если зажившую вообще. Но он правда хотел знать. Не знал зачем, но хотел… — Как он..? Произнести «умер» Сонхун просто не смог — внутри леденело от одной только мысли о том, что настолько ужасное слово и его ещё более ужасное проявление существуют. До сих пор он едва ли когда-то произносил его вслух. — Лежал на столе, рядом с письмом. Кажется, он специально отодвинул его подальше, чтобы не запачкать и не испугать тебя, заботился о тебе до последнего. Я подумал, что его нужно отправить, раз он посвятил ему.. тебе последние минуты своей жизни. После этих слов Сонхуна накрыло. Жуткая догадка подтвердилась прямо на глазах, когда тот в попытке сдержать приступ кашля всё равно выронил изо рта лепесток, который Чонвон узнал бы даже с закрытыми глазами. Ему снова показалось, что он задыхается, будто его собственные деревья своими ветвями стягивали его горло. Чонвон схватил со стола несколько салфеток, протянув их Сонхуну, а сам отвернулся к горшку, что как раз стоял совсем рядом, и уставился на ячмень, пока от зёрен не зарябило в глазах. Он больше не хотел этого видеть. — Спасибо, — повернувшись на голос, Чонвон успел увидеть, как тот прячет окровавленную салфетку в карман. — Извини, — чуть более тихо добавил Сонхун. — Знаю, тебе и Сону хватило. Тяжело, должно быть. Чонвон потерянно закивал. Сону этого не понимал, а Сонхун понял. Он прикрыл глаза и какое-то время прислушивался к своему дыханию, прежде чем снова установить зрительный контакт, давая понять, что готов продолжать. — Во что он был одет? — Сонхун не знал почему, но это было важно для него. Важно запечатлеть на холсте своего воображения образ пишущего письмо Сону до того, как его цветы того уничтожили. — Белый свитер, — Чонвон замолчал в нерешительности, но всё же продолжил: — Будь он здесь сейчас… Стой он рядом с тобой, и вы были бы похожи на облачное небо. Этого слышать Сонхун не хотел. Он закрыл лицо ладонями, сгорбился и надолго замолчал. Всё это время Чонвон старался не смотреть на него, но другой точки найти не смог и всегда возвращался к одной и той же — сломленной фигуре, сидящей перед ним. Собственный, всегда безопасный и уютный, дом перестал быть таковым в одночасье и теперь невыносимо давил со всех сторон... — Последнее. Где он похоронен? — Сонхун поднял голову, и Чонвон, вопреки ожиданиям, не увидел на его лице слёз. От одного взгляда на него в груди защемило. Осталось ли внутри у Сонхуна что-то, кроме цветов? — Здесь. Я не стал его никуда вывозить. Мы слишком долго не виделись, чтобы разлучаться вот так. Он приехал ко мне умирать, поставил перед неутешительным фактом, и я должен был просто смириться. Я и смирюсь, но по-своему. Теперь вся эта ферма — есть Ким Сону. И Ким Сону есть новорождённый дух мандариновых деревьев. Сонхун встал. Резко и неожиданно, возможно, даже для себя самого, поднялся со стула и поклонился Чонвону, задержавшись в согнутом положении на несколько долгих секунд. В извинение. И в благодарность. А тот смотрел на него сверху и чувствовал, как сочувствие и боль искажают его лицо. Чонвон привык поступать правильно. Но то, что он делал сейчас, таковым не было. Сонхун ушёл молча, не прощаясь. Обулся, вышел за порог, покинув пределы «печати», и нырнул в туман, двинувшись к кромке деревьев. Ни разу не обернулся. Чонвон тоже не стал смотреть ему вслед, сразу закрыл дверь, тихо, и прижался к тёплому дереву лбом, зажмурившись. Сонхуну предстояло пройти по цитрусовой аллее памяти в объятиях тумана, возможно, удобрить своей несчастной любовью его драгоценные деревья и, может быть, отыскать могилку Ким Сону… которой там не было. За спиной щёлкнул замок, открылась дверь и скрипнула половица. — Он ушёл? — Да. Чонвон обернулся на голос из глубины дома, где, облокотившись на дверной косяк, стоял человек. Он смотрел на него глазами, которые тот ожидал увидеть у Пак Сонхуна или, как минимум, у себя при взгляде на него. — Не думаешь, что это было жестоко.. Сону? — Не тебе об этом говорить. У тебя в руках были все карты. И ты ему солгал.