心花

— Пак Сонхун! Чонвон сорвался следом за ним сразу же, стоило Сону надавить на больное. Он не думал о том, что он ему скажет, просто кричал, не боясь сорвать голос, и бежал изо всех сил с одной целью — остановить. Он нагнал его тогда, когда тот уже пересёк половину плантации. Никогда ещё собственная ферма не казалась ему такой огромной. Он бежал по бесконечно длинным рядам, но чужая спина не приближалась ни на шаг, будто ферма делала всё, чтобы позволить гостю уйти. То, что всегда было в его власти, теперь внезапно взбунтовалось, открыто восстав против своего хозяина. Несмотря на свой вид, Сонхун ходил на удивление быстро, будто желал сбежать отсюда, но не смел сорваться на бег, боясь потревожить деревья. Он шёл, игнорируя всё, что происходит вокруг, прислушивался только к шелесту листьев, что увлекал в свои таинства и, казалось, звучал у него изнутри. И он бы продолжил слушать его, если бы собственное имя громко не обожгло слух. Ян Чонвон стоял у него за спиной. Согнувшись пополам, он опирался на колени и тяжело дышал, в перерывах между вдохами сипло повторяя одно и то же — его имя. Сонхун даже не помнил, когда в последний раз слышал его из чужих уст так. Наконец отдышавшись, Чонвон застыл... Что теперь? Ради чего он нагнал его? Для чего остановил? Что он должен ему сказать? Ян очутился на развилке дорог, путь каждой из которых тонул в тёмной пелене — даже представить нельзя, что ждёт впереди. Он тщательно выбирал, но на самом деле никогда не задумывался о том, что выбор был сделан задолго до того, как он оказался на распутье. Он сделал его тогда, когда пустил Пак Сонхуна в свой дом. Сам. Он не может разрушить всё. Только не после того, как наконец собрал по кусочкам. Он не станет разрушать всё, даже если для этого ему придётся рассыпаться самому. Или дать рассыпаться кому-то другому у него на глазах... — Сону любил тебя. Правда… — Чонвон наконец заговорил, глотая буквы, то ли от бега, то ли от слёз, что стояли поперёк горла. Врать тяжело. Врать этому человеку — особенно. — Кого ты пытаешься обмануть? Меня или себя? Кому ты пытаешься облегчить ношу? Я знаю, что он ненавидел меня. В последнем письме.. не прощальном, он сказал, что ненавидит меня, — тихо возразил Сонхун. Чонвон не видел его лица, — не смел поднять взгляд, изучал траву под ногами, — но ему хватило голоса. Спокойный. Пустой, сломленный. Потерявший надежду и свет. Он ещё услышит его в кошмарах, которые теперь, вероятно, не отпустят его никогда. — Разве эмоции перед смертью не самые сильные? Эта любовь породила ненависть. И ненависть та была настоящей, Чонвон. — А я знаю, — набрав в грудь побольше воздуха, он громко выпалил это на одном дыхании, — что во втором письме он сказал тебе не слушать всё то, что он может сказать в будущем, — он наконец выпрямился и с вызовом посмотрел на Сонхуна, готовый стоять на своём до последнего. В конце концов, он своими глазами видел то, о чём говорил. В глазах напротив мелькнуло удивление. — Не бывает ничего однозначного. Жизнь противоречива, а умирать всегда страшно. Люди не звери, но они тоже способны на безумства и безрассудства, потому что никто не готов умирать. Я уверен, в тех словах не было искренности. Он любил тебя и любил до последнего. Он сам так сказал. В этот раз Чонвон не соврал. Сону действительно так сказал перед своей смертью — смертью того, кто любил Пак Сонхуна до цветов, разрывающих изнутри. И он попросил Чонвона сохранить эти слова, так же, как когда-то просил письма, перед тем как скрылся в операционной, потому что думал, что не выйдет оттуда живым…

***

Какое-то время Сону наблюдал из окна, как размытые туманом фигуры стояли среди деревьев друг напротив друга. Долго смотреть он не мог — не хотел надумывать, — поэтому отвернулся и подошёл к коробке, что так и осталась стоять на столе. Должно быть, это Сонхун принёс её... Из любопытства Сону осторожно снял с неё крышку. И замер, не веря своим глазам. Внутри коробки лежали записки, заполняя её до самых краёв. Разноцветным вихрем они ударили в лицо, на мгновение возвращая в прошлое. Сону всем телом ощутил, как его выдернуло из реальности и в тот же миг вернуло обратно, не дав насладиться теплом дней, которые уже никогда не вернутся. И он наконец принял то, что всё это время пытался отрицать. Он мог вырезать из себя цветы, но никакая медицина не была способна вырезать из него того, как каждый вечер он переписывал одну и ту же записку по несколько раз, чтобы получилось красиво. Того, как складывал из них оригами. Того, как подкидывал на парту, в шкафчик, на поднос и в рюкзак. И того, как читал из-за чужого плеча. Никакая медицина не была способна вырезать Пак Сонхуна из его жизни. Это останется с ним навсегда. Сону поборол желание запустить руку в их гущу, вернул крышку на место и тупо уставился на коробку. Пак Сонхуну было наплевать. Настолько, что он сохранил все до единой. Настолько, что бросил свою лучшую жизнь и вернулся назад. Настолько, что теперь он, вероятно, умрёт от любви к человеку, которого Сону уничтожил. Умрёт вместо него. В какой момент он ошибся? Когда начал писать письма? Когда решил цепляться за жизнь, несмотря ни на что? Или когда влюбился в него? А ошибался ли он вообще? Оглядываясь назад, Сону не находил ничего, о чём мог бы сожалеть. Ни любовь, ни письма, ни желание жить не были ошибкой, но... Могло ли всё закончиться иначе, оставь он адрес на втором письме? Пришёл бы Пак Сонхун тогда, чтобы вырвать его из лап цветов, или для этого Сону было необходимо «возненавидеть» и «умереть»? Подумать только, он упустил и проигнорировал столько возможностей и вот.. к чему это привело. Мотнув головой, Сону отогнал эту мысль прочь. Она обязательно вернётся к нему ночью, чтобы пробуравить дыру в мозгу и поселиться в ней, но пока что он позволит себе забыть об этом. В нём не осталось той частички, которая могла бы пожалеть о своём решении, но даже так он почувствовал, как внутри что-то оборвалось и тяжело рухнуло вниз, стоило ему увидеть эти записки. При желании Сону мог бы собрать из них себя самого, поставив рядом как куклу — точную копию себя прежнего. Он снова посмотрел за окно. Двое всё ещё стояли там и ни один из них так и не сдвинулся с места...

***

Чонвон пытался найти в лице Сонхуна, в его глазах, хоть малейший намёк на искру того, что люди называли «жизнью». Он видел эту жизнь даже в глазах Сону, поэтому отчаянно закрывал её слабый огонёк от сильных потоков ветра, чтобы спасти. В глазах Сонхуна ничего подобного не было. Стоя здесь, Чонвон выворачивал себя наизнанку и отказывался от своей сущности, но свою роль перед Сонхуном играл до конца. Тем не менее, это не отменяло того, что его он бы тоже хотел спасти. Потому что он ошибся. Пак Сонхуну было не наплевать. — Не позволяй этим цветам завладеть твоим телом. Это страшно, Сонхун, я… — Я знаю, — прервал его тот. — Знаю лучше, чем ты думаешь. И я знаю, что ты хочешь сказать, потому что когда-то говорил это сам. Но послушай меня, хорошо? Потому что это единственный раз, когда я собираюсь сказать это вслух, — убедившись, что тот действительно слушает, Сонхун отвёл взгляд, собираясь с мыслями. — Наверное, такова моя карма. Рядом со мной умирают люди, стоит это просто признать. Однажды я уже сталкивался с этой болезнью. Очень давно… В какой-то момент любовь моей матери к отцу оказалась безответной. А тот настолько увлёкся новой женщиной, что отказался спасать маму и просто запер её в доме, чтобы она не могла спастись сама. Убийство, которое не наказывается законом, — Чонвон заметил, как в чужом голосе проскользнул стальной холод и глаза Пака на мгновение почернели от ненависти. — Каждый день я наблюдал, как любимые мамины флоксы разрывают её изнутри, и ненавидел и винил себя за то, что ничем не могу помочь. Поэтому мне не составило труда представить, как это происходило с Сону... Я пытался сбежать и верил, что получилось, но эти цветы опутали мои руки и ноги и всё это время позволяли мне тешить себя иллюзией, чтобы потом подвесить вниз головой, показав истинную картину. Если подумать, то всю свою жизнь я был сосудом для чего-то. Сначала для мамы, и вот теперь для Сону. Даже буквальней, чем мне бы хотелось. Сам по себе я оказался бесполезен, — он усмехнулся, — но если моё тело может хранить нечто настолько важное, как память о ком-то, то я позволю себе существовать дальше и, может быть, улыбаться. Я всё ещё здесь просто потому, что всю свою жизнь храню внутри себя частички других людей. Сону облегчил мою ношу. Он мне очень помог, правда. Я не был виноват перед мамой, но я на самом деле виноват перед ним, хотя он множество раз уверял меня в обратном. И знаешь, что? Я не чувствую себя плохо. Я уже сказал тебе, что в порядке, и это действительно так. Да, Сону оказался жесток. Он сначала заполнил меня собой, а потом вырвал, оставив в моём теле дыру. Благо, сейчас она медленно зарастает. Но и я оказался не лучше. Поэтому нет. Я проживу столько, сколько позволят мне эти цветы, но до последнего сохраню Сону в своём сердце. Я его убил. Я сам. Этим же способом, этими же цветами. Так пусть теперь он убьёт меня. Пусть моё тело ему на радость разорвут мандарины, которые он так любил. Он отдал мне цепь, в которую я его заковал, он освободился из неё. Теперь мой черёд, вот и всё. Я просто хочу, чтобы ты знал. Я этого не хотел. Пам-пам-пам. Один за другим, Пак Сонхун своими словами отрывисто забивал гвозди в его тело. Чонвону было нечего возразить. Ведь это он своими руками уничтожил карточный домик, который тот так старательно и трепетно возводил все эти годы. Чонвон хотел спасти то, чем дорожил наравне с деревьями. Хотел избежать жертв, не допустить смертей, но всё потеряло смысл, потому что Пак Сонхуну было не наплевать. Никогда. И те упрямство и наглость бунтующего подростка, которые Чонвон замечал в человеке, который из ниоткуда появился рядом с его единственным другом, оказались не более, чем защитным механизмом перед лицом жестокости собственного дома. Один неизбежно уйдёт. Тихо, без ненависти и даже без улыбки. Просто теперь это будет не Сону. Становилось ли ему легче от этой мысли? Нет. Чонвон сдался. Нет никакого смысла спасать то, что отказывается быть спасённым. Он ведь не некромант, не врач и даже не друг. Слишком много. Слишком много вещей, с которыми нужно просто смириться... Он подошёл к Сонхуну вплотную, взял его холодную ладонь, вложил в неё что-то мягкое и сжал его руку своей со словами: — Я уничтожу, ты — сохранишь. Стоило ему отступить, как Сонхун сразу же разжал руку. На ладони лежал свёрнутый платок цвета селадона, неумело расшитый по краям. Он поднял вопросительный взгляд на Чонвона. Тот просто кивнул, подтверждая то, чего никто из них не смог бы произнести вслух. Сонхун замер и очень долго смотрел на платок, казалось, даже перестал дышать — вот с таким трепетом он отнёсся к вещице, покоившейся на его ладони. Тогда Чонвон лишь убедился в том, что отдал ему нечто важное — важное для него. В любом случае, Сону этот платок больше не нужен. В листве мандаринов играл ветер. — Что ты планируешь делать теперь? — Ян нарушил тишину первым. Всё это время Сонхун слушал его шелест. Досадно, что их прервали. — Вероятно то, чего не сделал бы ни за что при других обстоятельствах, — он бросил взгляд на корни ближайшего дерева. — Мне пора. Думаю, я не нравлюсь твоим деревьям. В этом Сонхун был неправ. Не дожидаясь ответа, он развернулся, когда Чонвон окликнул его снова: — Сонхун! Тот остановился, не хотел отвечать, но всё же обернулся вновь, не зная зачем. На Чонвона было больно смотреть. Ким Сону помотал их обоих — он это понимал, поэтому не хотел больше мучать его своим присутствием. — Я буду благодарен, если ты не вернёшься. От этих слов Пак Сонхун застыл. Застыл, а потом впервые за их встречу заулыбался, пока, наконец, не рассмеялся, заверив: — Я не вернусь. И со спокойной душой двинулся прочь, сжимая в руках платок цвета неба после дождя. Того самого неба, которое избавило его от флоксов раз и навсегда... Теперь они по-настоящему разошлись. Чонвон не стал провожать, развернулся и направился к дому, оглушая себя немым криком и позволяя слезам, что всё это время стояли в глазах, бесконтрольно струиться по щекам. Внутри у него стояла пустота. Должно быть, та самая, с которой к нему пришёл Пак Сонхун. Чонвон поднялся по ступеням и зашёл в дом, хотя совсем не хотел туда возвращаться. Просто бежать было некуда. За спиной разочарованный шелест трудов его жизни, а на пороге его ждал Ким Сону, желая заглянуть в лицо, чтобы услышать ответ на вопрос, который непростительно было задавать вслух. Чонвон даже не взглянул на него; отвернул голову так резко, будто мог обжечься, и прошёл мимо, исчезнув в глубине дома. Сону только успел отметить следы противоречий на всегда уверенном и спокойном лице и услышал, как тихо закрылась дверь и щёлкнул замок. Он понял без слов. Ян Чонвон сделал свой выбор. Сонхуну он ничего не сказал. Он придумал эту историю и он достойно закончил её, потеряв часть себя по пути. Сону снова посмотрел в окно. Туман рассеивался и дневное солнце грело деревья, очерчивая их тени. Пак Сонхун был уже далеко и отдалялся всё больше, чтобы покинуть этот мандариновый рай, оставив в нём кровоточащий кусок своего существа, который оторвал собственными руками. Как сделал каждый из них. Одного цветка было бы достаточно, чтобы броситься за ним. Но Сону лишь продолжал смотреть, как тот отдаляется, превращаясь в крошечную точку и исчезая на горизонте, и игнорировал ноющую боль внутри... Это просто фантом. Это пройдёт.