心花

— Куда ты ездил? Сону сидел за столом и встретил Чонвона вопросом в лоб, стоило тому переступить порог. Ян уехал рано утром, пока Сону спал, поэтому он очень удивился, обнаружив дом пустым после пробуждения. — Подписывать бумаги. Больше он ничего не сказал. Сону ощутил, как тишина замерзает вокруг его щёк, а потом звонко трескается осколками того, чем они оба так дорожили. Точнее, Сону дорожил Чонвоном, когда тот дорожил своей плантацией. И что из этого теперь осталось? Чонвон бросил на стол распечатанный конверт. Сону не обратил на тот никого внимания, вместо этого разглядывая чужую одежду. Он был одет в строгий, чем-то похожий на траурный, костюм из дорогой ткани, о наличии которого Сону даже не подозревал, и сейчас с остервенением распутывал галстук. Правда, дышать легче не становилось... — Ты точно уверен? — Уверен? — Чонвон покачал головой, усмехнувшись. — Нет, Сону, я уже давно ни в чём не уверен. То, на что я положил жизнь, рушится у меня на глазах, а я даже не в силах на это повлиять и всё, что я могу, это уступить человеку, нога которого никогда не должна была ступить на мою землю! Я только что своими руками вонзил нож себе в спину, сам уничтожил то, что до меня возводили годами, бережно передавая из руки в руки вниз по фамильному древу. Вероятно, мой род ошибался веками, раз его наследие вынуждено погибнуть вот так. И то, что сделал я, стало последней каплей. Почему именно я должен за это расплачиваться?! Почему именно я должен на это смотреть?! — непроизвольно он сорвался на крик, а потом замолчал, тяжело дыша, пока дерево вокруг поглощало вибрации. Сону вздрогнул, машинально отклоняясь вжимаясь в спинку стула, будто Чонвон мог ему навредить. Вообще-то, он имел полное право... — Меня разрывает на части, Сону. Все эти деревья, они кровоточат внутри меня. У них больше нет будущего, и, даже зная это, я всё равно не хочу их отпускать. Я бы предпочёл умереть вместе с ними, — Чонвон смотрел сквозь него глазами, полными прозрачной боли. — Я просто вынужден. Я просто вынужден признать, что на этой земле больше ничего не вырастет, что в этом доме и даже в моём существовании нет больше смысла. Ты даже не представляешь, как я ненавижу тот факт, что своими руками, в трезвом уме, поставил печать на договоре. Выйдя оттуда, единственное, чего я хотел, — отрубить себе палец, — в его глазах на мгновение заискрилось безумие, будто вода вспыхнула огнём. — Я отдал бесценное сокровище за какие-то там деньги, совершенно бесполезные по сравнению со всем, что я делал. Мандарины? Нет... Я нёс счастье в своих ладонях. Счастье оранжевого цвета, круглое, как солнце, и только поэтому мои руки всё ещё целы. Я знаю, что буду жалеть об этом так же, как и.. обо всём другом. Но я сделал всё, что мог. Мне остаётся только принять. Принять. Этот человек отказался принять смерть и пошёл против неё, вырвав Сону из её когтей, закрыл его своей спиной... И потому столкнулся со смертью сам, приняв удар на себя. — Я должен был умереть. Сону просто высказал то, что пришло в голову, толком не успел обдумать. Это был не вопрос, но он бы очень хотел услышать ответ. Если его существование стоило тысячи деревьев... У него были все основания считать себя виноватым, потому что ничего бы ни произошло, не появись он в его жизни снова. Но Сону нагло явился к нему на порог, зная, какую боль может причинить своей смертью, улыбался ему в лицо, а потом выжил, случайно вырвав мандаринового человечка с корнем. И почему-то он всё равно был уверен, что Чонвон заверит его в обратном. Он в этом нуждался. Вместо ответа Чонвон посмотрел на него так, что слова оказались излишни. В его глазах полыхнул гнев, сменяясь разочарованием, которое затем на мгновение искривило лицо болью. Та сменилась смирением, что тоже вскоре потухло, застыв. Чонвон почувствовал себя так, будто внутри него прошёлся ураган, снеся всё на своём пути, и оставил после себя голую, мёртвую землю. Неужели вот так чувствовал себя Пак Сонхун, когда явился к нему? «Да ты просто мастер ранить людей словами...» Он не хотел об этом жалеть. Просыпался с этой мыслью каждый день, но запрещал себе думать, натягивая улыбку. Раз за разом. Ради Сону. И вот она — благодарность... Хотя за что его благодарить? Сону ведь ни о чём не просил. — Может быть. Чонвон встал и, тихо шурша тканью, растворился в глубине дома. В родной и уютной прихожей, смежной со столовой и кухней дома, который им больше не принадлежал, остались только Сону и конверт. Догадаться было нетрудно... Пак Сонхун не умел писать письма. Совсем не умел, но даже так он оставил себя на этом листке бумаге, и это было самым лживым письмом, что Сону видел за свою жизнь. Он не верил ни единому слову. Хотя бы потому, что на протяжении всего письма тот называл Чонвона по имени, хотя на самом деле обращался к Сону — иначе и быть не могло. Сонхун писал о том, как устроился в родительском доме, как наконец приносит пользу своей семье. Он говорил о каком-то «ключе от прошлой жизни», который оставляет ему, и просил позаботиться обо всём, что оставил «там». Сону не понимал, о чём идёт речь. Ключ казался вполне реальной вещью, но внутри ничего подобного не было, а «там» не имело никакого конкретного названия. Казалось, что Пак Сонхун сошёл с ума. Он упоминал какие-то совершенно неважные, глупые вещи — вспоминал остановку, невкусный утренний кофе, а ещё море и флоксы, о которых говорил с большой тоской. Ни слова ни о смерти, ни о боли, ни о любви. Ни слова о нём — Сону. Такие письма писали мёртвым. Сону почему-то живо представил, как они встретились впервые за долгое время, и тот стоит перед ним, смеётся и со слезами на глазах врёт, что с ним всё в порядке, быстро меняет тему, перепрыгивая с одной на другую, и отвлекает внимание, не давая вставить и слова. В этом письме было не так всё. Зачем вообще было его писать? Взяв лист, он поднёс его ближе к глазам и с особым вниманием всмотрелся в буквы, силясь читать не слова, а познать руки, которые их написали. Аккуратный почерк, даже слишком аккуратный — вероятно, финальный чистовик, до которого было множество черновиков. Что Сонхун хотел сказать на самом деле? Сону был уверен, в этом письме он не сказал ничего из того, что хотел. Расхаживая по комнатке, он остановился у окна и подставил лист свету, повертев его в разные стороны, будто хотел проявить невидимые чернила или искал скрытый смысл. И, к своему удивлению, правда нашёл... На плотной бумаге в самом внизу под определённым углом прослеживался вдавленный след от ручки. Должно быть, отпечатался с листа, что лежал сверху. Сону замер, ошарашенно глядя на лист. Он не был уверен, стоит ли проверять, но руки уже бессознательно искали карандаш и водили грифелем по бумаге, являя на свет то, о чём Пак Сонхун стремился так громко молчать. Сону не ошибся, тот и правда переписывал письмо. Единственная искренняя строчка оказалась здесь по его невнимательности... «Умоляю, забери меня отсюда».