Mal(akia)

Он всё ещё помнит этот день, как будто это было вчера. Не вспышкой, не отрывком, а целой плёнкой в голове, которая прокручивается в деталях — шелест бумаги, дрожь в пальцах, тошнотворное ожидание, будто перед приговором. А потом… Открытка. Официальный конверт. И слова — чёткие, сухие, официальные, но важные, как никогда в жизни: “Вы зачислены. Государственный медицинский университет города Тэгу. Полный грант. Стипендия. Проживание оплачено.” Почти четыре миллиона юаней. Ежемесячная поддержка. Место в общежитии. И — главное — уход. Отсюда. От всего. Он не сдержал слёз. Не потому что слабый. А потому что слишком долго держал в себе. Потому что слишком много боли скопилось за те годы, когда даже воздух казался враждебным. Потому что он сделал это сам. Без связей. Без взяток. Без протекции. Он — прошёл. Вечером в доме был настоящий пир. По их меркам — почти королевский. Мясо. Много риса. Фрукты. Мама даже достала консервированные персики, которые берегла “на потом”. Отец, обычно сдержанный, сегодня тоже позволил себе больше. Он достал бутылку шампанского, пыльную, спрятанную в шкафу, и даже открыл её с глухим хлопком, будто провозгласив победу. Сидя за столом, мужчина говорил мало, но каждое слово — как камень в фундамент: — Будь умным, но не мягким. Держись за себя. Мы тобой гордимся. Всегда будем. Рядом — женщина, его мать. Она не прятала слёз. Не сдерживалась. Её сын уезжал. Но это были слёзы гордости. Не боли. И только он сам знал, что на самом деле чувствовал. Радость — да. Облегчение — сильнее всего. Но больше всего — надежду. Что теперь всё действительно закончится. Он специально выбрал Тэгу. Подальше. Не просто географически — а ментально. Это был другой воздух, другая власть, другая система. Даже если влияние семьи того человека и простиралось дальше, чем хотелось бы — абсолютной власти там не было. Там не было его. Такой, как он, никогда не поедет туда. Это слишком… не его уровень. Не его стиль. Не его сцена. Он нужен Сеулу — шумному, пафосному, кровоточащему. А Тэгу был другим. И это значило всё. Он собрал вещи сразу. Не медля ни дня. С первого же объявления набора студентов он начал укладывать одежду, книги, блокноты. Даже чашку, подаренную матерью, положил в сумку первым делом. Прощание было тихим. Тёплым. Сдержанным — но трогающим до дрожи. Отец просто обнял, крепко, без слов. Мама гладила плечо, пока поезд уже жужжал где-то вдали. И вот он — в вагоне.На новом пути. В новой жизни. За окном исчезали улицы, которые раньше казались тюрьмой. А внутри наконец-то поселилось то, что было почти забыто за последние годы: Свобода. Университет встретил его лучше, чем он мог когда-либо представить, даже в самых неосторожных, запретных мечтах, которые боялся строить в прежней жизни, — всё оказалось иначе, легче, теплее: его сразу же заселили в общежитие, чистое, просторное, с нейтральными стенами, пахнущее хлоркой и свежей мебелью, и, как выяснилось, ближайший год ему предстояло делить комнату с парнем, который оказался на голову ниже его, с мягким голосом, детским выражением лица и каким-то немыслимо тёплым, розовым свитером, больше похожим на часть плюшевого костюма, чем на одежду для взрослого человека. Позже, уже вечером, когда все вещи были разложены, а воздух наполнился новым, чуть возбуждённым ожиданием грядущих дней, он узнал, что того зовут Чимин — и, конечно, в тот момент даже представить себе не мог, что именно этот человек станет для него кем-то гораздо большим, чем просто случайный сосед по комнате, что именно он, с бесконечным терпением и душевной мягкостью, со временем станет его самым лучшим другом, единственным по-настоящему близким человеком за много лет. Изначально, надо признаться, он даже его немного побаивался — не из-за чего-то конкретного, а просто из-за всего, потому что он всегда ждал подвоха, всегда держался на дистанции, особенно от людей, которые казались слишком добрыми, слишком открытыми, слишком… настоящими, но прошло всего несколько дней, пока занятия ещё не начались, а общежитие постепенно наполнялось голосами, сумками и смехом, и всё изменилось. В тот вечер, когда он переодевался у своей кровати, из-под футболки виднелись ключицы и слишком выпирающие рёбра — и, видимо, это не осталось незамеченным, потому что сосед вдруг, ни слова не сказав, исчез, а спустя каких-то десять минут вернулся с кухонной посудиной, из которой тянуло тёплым омлетом и обжаренными сосисками, и, сильно смущаясь, будто он предложил не ужин, а руку и сердце, протянул тарелку в его сторону, пробормотав что-то невнятное про «наверное, ты просто забыл поесть». Это был первый раз, когда они заговорили по-настоящему — не вежливо, не через «а ты из какой школы?», а по-настоящему, и тогда он узнал, что его сосед родился и вырос в самом центре Тэгу, что родители его — педагоги, строгие, но добрые, и что, несмотря на то, что у него была возможность жить дома, он специально подал заявку на общежитие, потому что хотел научиться общаться с незнакомыми людьми, хотя, по правде говоря, у него это получалось с трудом, что было видно сразу: он тараторил, как будто боялся не успеть, как будто кто-то дал ему ограниченное время на разговор, и потому он — этот розовый, милый, до одури смущающийся сосед — решил преодолеть собственный страх и оказаться здесь, в новой жизни. Он тоже рассказывал, не углубляясь в подробности, опуская всё самое важное, что так и не решился произнести вслух: про травлю, про кровь, про страхи, — только сухо сказал, что родом из Сеула, чем вызвал неподдельное удивление, ведь обычно все стремятся именно туда, в столицу, а тут наоборот, и, когда его переспросили: «Почему Тэгу?», он просто пожал плечами и с привычной отстранённостью сказал, что захотел именно туда. Ближе к вечеру, когда окна стали отражать закат, а воздух в комнате наполнился уютной тишиной, Чимин откуда-то достал пару банок пива — неизвестно, откуда, он не стал спрашивать — и они сели на пол, прислонившись к стене, и начали говорить уже без фильтров, почти как старые знакомые, обсуждая выбор профессии: его сосед, всё так же смущаясь без всякой причины, рассказывал, что хочет стать педиатром, потому что, как и его родители, обожал детей, но, в отличие от них, не мог представить себя в школьной системе — «слишком много шума и слишком мало душевного тепла», — а потому решил идти в медицину, где можно заботиться и быть нужным по-настоящему, а он, чуть отводя глаза и сжимая банку в пальцах, рассказывал, как в тот год, когда мать заболела, он принял решение стать кардиохирургом, и с тех пор не сомневался ни дня. И в тот момент, среди коробок, запаха чистой постели, тихих разговоров и шепота уличного ветра за окном, он впервые за долгое время почувствовал, что наконец-то может быть частью чего-то нового — не страха, не боли, не выживания, а жизни. Первые лекции оказались не просто интересными — захватывающими. То, что раньше он знал по книгам, по записям, по сжатым объяснениям уставших учителей, здесь раскрывалось иначе — в объёме, в глубине, с настоящей страстью в голосах преподавателей, которые не читали сухие определения, а будто вплетали их в живой мир, где каждая клетка, каждое сокращение сердца, каждая молекула значили больше, чем просто факты. Они с ним — с этим бесконечно трепетным существом в розовых свитерах и с глазами, которые всегда блестели, будто от близких слёз, — оказались в одной группе, и с тех пор неразлучность стала правилом, принятым без слов. Он называл его Облачком. И по-другому не получалось, потому что тот действительно был таким — мягким, тёплым, почти невесомым рядом, но с редкой способностью обнимать душу так, что та переставала дрожать. И, как это часто бывает с людьми, в чьей жизни слишком долго не было привязанности, Облачко просто прилип к нему. Каждое утро — вместе. Каждая лекция — за одной партой. Каждое обсуждение, каждый обед, каждый вечер — общий. И он не отталкивал. Не потому, что не мог, а потому, что не хотел. Потому что впервые за много лет рядом был кто-то, кто не бил, не давил, не требовал. Кто просто был. И этого оказалось достаточно. Так и прошёл его первый год — в тепле, в рутине, в странном счастье, которое не было бурным, но было устойчивым, как пульс у спокойного человека. Были новые знакомства — студенты с разных уголков страны, добрые, шумные, занятые каждый своей целью, и среди них неожиданно оказалось место и для него. С ним дружили. Его звали. Его замечали. Сначала это казалось чудом, потом — странным сном, но к лету он начал верить: это действительно его жизнь. Новая. Без криков. Без боли. Без страха. Сейчас он стоял на перроне, с билетом в кармане и тяжёлым рюкзаком за плечами, собираясь уехать домой на летние каникулы — впервые за год. И, глядя на лицо Облачка, на его мокрые глаза, с которых капли срывались на воротник, он не мог не улыбаться. Тот плакал взаправду — не сдержанно, не в полсилы, а как ребёнок, который не хочет отпускать любимого человека даже на несколько дней. — Ты… вернёшься же? — всхлипывал он, кутаясь в рукава. Рядом вертелся юноша в очках и аккуратной кофте, то и дело заглядывая в сумку, поправляя то пачку витаминов, то банку с леденцами, всё повторяя: — Сувениры для родителей? А фотки? А шарф? — будто бы хотел, чтобы в дороге не забылось ни одно напоминание о новом доме. Это был Сухо — заботливый до абсурда, тот, кто первым принёс ему чай в день болезни, и с тех пор продолжал заботиться, будто это его личная миссия. Вдалеке слышались чьи-то крики — и вот, бегущие как ураган, запыхавшиеся, с рюкзаками наперевес, показались брат и сестра: Лея, с задором в голосе и запутанными косами, и Кай — высокий, лукавый, вечно не вовремя, но всегда рядом, они опаздывали, как всегда, и появились за три минуты до отправления поезда, смеясь, как будто это уже традиция. Он стоял среди них всех, глядя на их лица, ловя взгляды, голоса, прикосновения. И понимал. У него есть люди. Те, кто с ним не потому, что нужно, не потому что жалко, не потому что страшно. А потому что он — это он. И они — с ним. Всегда. И, возможно, даже любят. Сеул встретил его объятиями — не холодными, не официальными, а настоящими: с мамиными слезами, с крепкими руками отца, с тихими «ты дома» на пороге, где ничего не изменилось… и в то же время изменилось всё. Сюрприз ждал его буквально с первых шагов. Дом — родной, старый, тот самый, в котором каждая трещина на стене казалась частью памяти — вдруг стал другим. Тёплым. Современным. Паркет вместо старой потрескавшейся плитки. Новенькие матрасы с аккуратно заправленными белоснежными простынями. Нежный свет, мягкая мебель, даже занавески, которые раньше едва держались на карнизе, теперь были гладкими, чистыми, почти гостиничными. Мама всё никак не могла оторваться от него, приговаривая, что он будто вырос, возмужал, что стал шире в плечах и вообще каким-то другим, словно не сын, а герой с экрана. На самом деле — просто ел. Регулярно. Сытно. С любовью. И тут нельзя было не отдать должное Облачку, который готовил так, что хотелось вылизывать тарелки. По мнению Тэхёна, он и сам не знал, кто его научил — человек или бог, но ближе к последнему. Когда пришло время разбирать сумки, он достал всё по списку: подарки, сувениры, мягкие мелочи, закупленные заранее — и, конечно, ту самую толстую пачку фотографий, которую заботливо упаковал Сухо, снабдив комментарием: «На случай, если соскучатся». Он не пересматривал снимки — не было времени. Думал, родители просто перелистают. Зря. С каждым новым фото глаза матери округлялись всё сильнее, а отец начал прищуриваться, как будто пытался не просто увидеть, а понять. Он продолжал рассказывать — про учёбу, преподавателей, лаборатории, про то, как впервые работал на настоящем оборудовании, — пока не заметил, что они уже не слушают, а уставились в одну-единственную карточку. — Что там?.. И заглянув — понял. О, боже, какой позор. Снимок был сделан во второй месяц учёбы. Тот самый день, когда ему, как лучшему студенту потока, пришло предложение переехать в одиночную комнату. Он согласился подумать, но не успел никому ничего сказать, потому что его сосед — Облачко, эмоциональный, ранимый, любимый, — закатил скандал, хлопнул дверью, сбежал куда-то в дождь, а он потом бегал по всей территории, мокрый до нитки, с одним лишь желанием: объяснить, что никуда он не собирается, что жить они будут вместе, что просто не успел ничего сказать. Он нашёл его под деревом — промокшего, всхлипывающего, как в кино, только без пафоса, и когда тот попытался встать, оказалось, что подвернул ногу. Поэтому пришлось нести. На руках. До самого общежития. И, конечно, в этот момент из кустов, как чёртов невидимый хищник, вынырнул Сухо с камерой, щёлкнул затвор — и увековечил: счастливое лицо Чимина, его руки, крепко обхватывающие тело друга, и выражение лица самого Тэхёна, в котором смешались паника, забота и та странная нежность, которую он сам тогда не осознал. — Мы… всё поймём, — начал отец, аккуратно откладывая снимок. — Правда. Это не то, что может разрушить любовь. Мы же твои родители. Просто… мог бы и сам сказать. Или с ним приехать. — Мы его примем, — добавила мать, всё ещё вытирая глаза. — Только не скрывай, хорошо? Мы тебя любим, сынок. Секунда тишины. А потом — хохот. Такой, что его чуть не согнуло пополам. Он держался за живот, за лицо, за всё, что могло сдержать смех, и, захлёбываясь, начал объяснять: кто такой Чимин, что это за день, что он не сбегал, не встречался, не скрывался, а просто… был рядом. Друг. Самый близкий. Но только друг. — А Сухо, этот гад, — добавил он, утирая слёзы, — он всё сохраняет. Ему бы свадьбы снимать, а не людей пугать. И в ту минуту, среди смеха, домашнего тепла и фотографий, он чувствовал себя не просто дома — он чувствовал, что его приняли. Совсем. Без остатка. И это было бесценно. Неприятное случилось на третий день. До этого всё было почти идеально: еда, разговоры, мама, тихие семейные вечера и даже долгожданный сон в своей комнате, где не нужно было держать в кармане затаённый страх. Но всё, как всегда, рушится быстро. И — внезапно. Его просто отправили в магазин. Обычная просьба. Купить немного овощей, что-то к ужину, по пути заглянуть в аптеку. Он вышел налегке, в домашней толстовке — той самой, розовой, что, как шутливо говорил Облачко, «должна греть не только тело, но и душу», потому что всучил её ему в самый последний момент перед отъездом, когда поезд уже практически трогался, — «чтоб не забыл». Как будто вообще возможно было забыть. Он не сразу понял, что происходит. Проходя мимо очереди у кассы, взгляд скользнул по высокому силуэту. Большой. Очень большой. Под два метра, с массивными плечами, с татуировками, которые покрывали руки до самых запястий и исчезали под воротом, переходя на шею, — такое тело скорее подходит охраннику у клубной двери, чем кому-то из прошлого. Он не придал значения. Привычно опустил глаза в пол, как делал всю жизнь, ускорил шаг. Но этого оказалось недостаточно. Жесткий рывок за ворот. Воздух вырвался из лёгких. Его подтянули к себе резко, без малейшего предупреждения, с такой лёгкостью, будто он не человек, а тряпичная кукла. Пришлось вскинуть взгляд. И посмотреть в глаза — чужие, яростные, почти бесчеловечные — он узнал. Мгновенно. — Куда это моя свинка собралась сбежать? — ровно, спокойно, почти ласково, но от этой интонации по ногам тут же прошёлся спазм, до дрожи, до тошноты. Он не выглядел, как в школе. Нет, тогда он уже был силён. Но сейчас… Сейчас он был чем-то другим. Словно зверем, вырвавшимся из клетки. Каждое движение точное, напряжённое, под кожей будто двигались не мышцы — проволока. Его выволокли. Не на глазах у людей, конечно. Кто-то вроде него не существует в общественном поле, не замечается, не защищается. Тот, кто тащит — всегда знает, как сделать это незаметно. Переулок. Пустой. Запах мусора и горячего асфальта. Прижав к стене, рывком задрали рука толстовки. Розовой. Подаренной тем, кто в него верил. Он не знал, что больнее — сдирание ткани или этого момента, в котором яркая ткань рвалась под грубой рукой, будто её тоже оскверняли. До локтя. Старые следы. Старые ошибки. И Чонгук смотрел. Молча. Долго. С тем самым звериным выражением, в котором не было ни грамма жалости, только собственническая жажда, как у зверя, проверяющего ошейник на шее питомца. — Ты, конечно, дрянь, но моя, — наконец заговорил он, сжав лицо, снова силой сдвигая скулы, — и как свинка, слушаешься своего хозяина. Умница. А потом всё пошло по сценарию. Как когда-то. Словно ничего не изменилось. Только теперь вопрос был не в наказании, а информации. — Рассказывай. — Что? — прошептал он. — Как у тебя там в Тэгу, мразь. Что учишь в меде, с кем живёшь, какой у тебя номер комнаты. Дыхание сбилось. Голос дрожал. Он не спрашивал, где он учится. Он сказал. Уверенно. Спокойно. Город. Университет. Точно. И тогда страх, знакомый, старый, но забытый — вернулся. Пробрался под кожу, в позвоночник, в живот. Если раньше он мог хоть что-то себе наврать — что Чонгук не найдет, не станет, не потратит силы — теперь эти иллюзии исчезли. Он знал. Знал всё. И больше не было сомнений. Кошмар вернулся. Только теперь — не как мальчишка в школьной форме. А как взрослый монстр, готовый пойти дальше, чем тогда. Он молчал. Пытался дышать, но стены словно сжимались вокруг, как и пальцы на плечах. Чужое тело вплотную. Запах табака, парфюма и чего-то звериного. А взгляд — такой же, как раньше, только теперь с чем-то новым. Более тёмным. Более зрелым. Безумным. Чонгук зверел. С каждой секундой всё сильнее. Повторял один и тот же вопрос — как мантру, как удар, как припев в голове психопата: «Как у тебя в Тэгу, свинка?» «Как ты живёшь, а?» «Где живёшь?» Снова и снова. Голос срывался, сипел, шипел. Он не просто ждал ответа — он требовал. Его вжимало в стену с такой силой, что казалось, бетон оставит следы на лопатках. Он понимал: если не скажет хоть что-то — не отпустят. Да и времени уже прошло слишком много. Родители ждали. Мама, наверняка, смотрит в окно, тревожится. Нужно что-то сказать. Любое «что-то». — Всё… нормально, — выдохнул он, почти шёпотом. — Универ… хороший. — Ну, не молчи, давай-давай, рассказывай, — прищурился тот, губы чуть разъехались в безумной, тихой усмешке. — Живу в общежитии. Учусь. — Один? Пауза. Замирание. Он сделал вдох. Выдох. И солгал: — Да. Один. Ни с кем не общаюсь. Друзей нет. Он не позволит. Никогда. Он не даст никому — ни Чимину, ни Сухо, ни Лее, ни Каю — попасть в это. Не даст Чонгуку даже прикоснуться к их именам. Он лучше будет ничтожеством. Одиноким. Жалким. Но живым. И они — тоже. И, как ни странно, эти ответы его устроили. Звериный взгляд чуть смягчился. Глаза остались опасными, но внутри уже не металось яркое бешенство. Словно он, этот человек, получив подтверждение своей власти, позволил себе чуть успокоиться. Но только на миг. Тяжёлые пальцы снова поддели ткань. Толстовка медленно поползла вверх. И пока он вжимался в бетон, внутренне съёживаясь от прикосновения к той самой розовой ткани, тот смотрел на тело. — О, — прошипел почти лениво. — Свинка больше не совсем кожа да кости. Это, конечно, не то, но уже лучше. И тут же — голос стал резким. Резче, чем раньше. Холодный. Липкий. — Только если ты, тварь, не начнёшь жрать, я к вам туда, в этот ваш сраный университет, сам приду. При всех. И накормлю тебя. Прямо. Как раньше. Из рук. — Нет… — сорвалось у него. Почти неосознанно. — Понял? Он только кивал. Молча. Покорно. Потому что даже мысль о том, что его новая жизнь, те люди, что стали домом, увидят его в той версии, которая принадлежала только аду прошлого, была настолько невыносима, что легче было умереть. Потом чужие пальцы отпустили. Толчок — не сильный, но достаточно резкий, чтобы пошатнуться. И, что страннее всего, Чонгук сам поправил на нём толстовку. Аккуратно. Будто стряхнул пыль. Или следы. Или воспоминания. — Беги. Мама заждалась. — Сказано было почти весело. Почти с заботой. И просто ушёл. Без драмы. Без прощаний. Как будто больше неинтересно. Как будто насытился. Как будто всё получил. А он остался. Стоял в переулке, медленно опускаясь на асфальт. Спина скользнула по стене, ноги подкосились. Он не плакал. Просто сидел. И молчал. Потому что кошмар не умер. Он просто на время притворился сном. Оставшиеся дни прошли тихо. Не потому, что страх исчез. Нет, он просто затаился где-то в глубине, как зверь в подвале — не слышен, но жив. Скорее потому, что он почти не выходил. Дом стал укрытием, и он держался за него, как за спасательный круг. Больше всего времени проводил с мамой — готовили, говорили, смеялись, вспоминали старое, даже начали смотреть дорамы по вечерам, как в детстве, закутавшись в один плед. С отцом — было иначе. Спокойнее. Глубже. В разговорах — немного слов, но много смысла. Когда подошёл конец месяца, он снова оказался на перроне. Тот же вокзал. Те же сумки. Только теперь, кроме его вещей, там было множество аккуратно упакованных коробочек — от родителей. Сладости, чаи, вяленая рыба, даже какой-то шарф и вышитые салфетки. Всё подписано. «Для Чимина», «Для Леи», «Для Сухо», «Для Кая». Мама сделала это с таким трепетом, словно отправляла подарки семье. Отец, как и всегда, сказал немного, но взгляд у него был крепкий. Передал коробку. Внутри — новый телефон. Хороший. Современный. — У сына должен быть нормальный аппарат, — сказал он, — чтобы каждый день слал нам фотографии с друзьями. Обещаешь? Он кивнул. Сказал, что будет. Что скучал. Что приедет снова. А потом поезд, как всегда, подошёл слишком быстро. Они обнялись, он закинул сумки, в последний раз помахал рукой в окно. И, когда рельсы уже начали уносить его прочь от станции, достал телефон и быстро набрал сообщение: «Буду через три часа.» Ответ пришёл почти сразу: «Я тебя уже жду.» Когда вагон замер, и двери раскрылись в гулкий вокзал Тэгу, первое, что он увидел — лица. Смеющиеся. Радостные. Узнаваемые. Чимин, разумеется, первым бросился вперёд. И, как всегда, расплакался. — Этот месяц был самым скучным в моей жизни! — всхлипывал он, цепляясь за него, будто боялся, что тот снова исчезнет. — Он каждый день ныл, — хохотала Лея, — мы уже думали, подушку твою себе прижмёт к сердцу и будет с ней разговаривать. Сухо протянул бутылку воды и строго сказал: — Сначала — пить. Потом — рассказывать. Потом — сесть и всё выложить, где что видел, ел, и кто подарил такие красивые носки. Он улыбался. По-настоящему. Сердце сжималось от облегчения. Он дома. Здесь. Среди своих. Но… был ещё один. Незнакомый. Высокий. С тенью под глазами. Смотрел не в лицо — вглубь. Когда заговорил, голос был спокойным, но в нём слышалось что-то хриплое. — Ким Намджун. Друг Чимина. — Он кивнул. Руку не протянул. — Приехал погостить. Работа у меня специфическая. — Какая? — спросил он, скорее машинально. Ответа не последовало. Зато в этом молчании было всё. И взгляд. И осанка. И мышцы, натянутые под чёрной футболкой, и манера стоять чуть в стороне, будто всегда держит обзор. Он не знал, чем занимается этот человек. Но по лицу, по движениям, по пустоте в зрачках было понятно — точно не чем-то легальным. Этот учебный год с самого начала ощущался каким-то… странным. Нечётким, как будто реальность просыпалась не до конца. Всё началось с того, что тот самый мрачный тип по имени Намджун, которого Чимин вначале назвал просто «другом», стал появляться слишком часто. Сначала — эпизодически, как тень: заносил еду, оставлял тортики, приносил пиццу, «мимо проходил».  Потом — регулярно. А потом… почти как сосед. Каждое его появление сопровождалось ощущением, будто в комнате становится на градус холоднее. Не потому что он был груб. Он был молчалив. Спокойный. Умеренный. Но взгляд… Он смотрел на Тэхёна так, будто примерял, под каким углом легче будет свернуть ему шею. И всё бы ничего, но когда он осмелился однажды спросить — не вслух, а через Чимина — «Он же говорил, что ненадолго?», И когда он однажды спросил, вроде же на пару дней?, ответ пришёл не от Чимина. Намджун повернулся к нему, со всей своей двухметровой мощью, глянул спокойно и почти вежливо спросил: — Я мешаю? Тон не требовал честности. Он требовал молчания. Словно в вопрос уже было встроено: завали ебало, пока не поздно. И он действительно завалил. Потому что спорить с этим человеком… нет. Просто нет. Но потом стало ещё страннее. Облачко изменился. Почти незаметно. Стал более нервным. Чаще прятал телефон, стирал переписки, вставал резко, говорил коротко, часто вздыхал. И, что особенно пугало, — стал меньше улыбаться. А однажды… просто не пришёл домой. Сказал, что идёт гулять. С Намджуном. И всё. До ночи. Не пришёл. Время шло. Сообщения оставались непрочитанными. Звонки сбрасывались. И с каждой минутой внутри нарастал страх. Тот самый, старый, липкий, клокочущий — тот, что поднимается изнутри, когда ты понимаешь: что-то не так. Когда ты уже не можешь убедить себя, что всё в порядке. Он не спал всю ночь. Ходил по комнате, смотрел в окно, смотрел в пустую кровать, снова набирал, удалял, писал, закрывал экран. А утром… Когда Облачко вернулся, тихо, как вор, с глазами, полными вины, он не сдержался. Не касаясь — морально — он прижал его к стене. Не кулаками, не руками. Голосом. Гневом. Паникой. — Где ты был?! — Почему не отвечал?! — Почему не предупредил?! — Что, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, происходит?! — Он тебя не тронул?! Чимин дрожал. По-настоящему. Мелко. Как щенок под дождём. А потом — сломался. — Я… я… — Говори! И тогда — сквозь слёзы, сквозь срывающийся голос, будто по одному слову, будто каждое было ножом, прорезал: — Я гей. — Намджун… не друг. — Он мой… парень. — Он никогда меня не тронет. — Я просто… боялся. Пауза. Мёртвая. Бессильная. — Боялся сказать. Боялся, что ты… Что ты отвернёшься. А ты для меня… ты же… ты ближе всех… Тэхён стоял. И чувствовал, как под ногами уходит почва. Как сердце сжимается в комок. Как застывает дыхание. Он сделал больно. Своим страхом. Своей вспышкой. Своей тенью прошлого. И больнее всего было не то, что он кричал. А то, что тот — тот, кто всё это время был с ним, кто шептал доброе сквозь слёзы, кто держал его за руку, когда было страшно — боялся, что его отвергнут. Что он. Тэхён. Отвернётся. Из-за… любви. — Господи… — выдохнул он, опуская голову. — Прости. Я бы… ни на секунду… Никогда бы не отвернулся. Никогда. Понимаешь? Никогда. А потом — обнял. Молча. Крепко. Словно хотел забрать всю боль, которую случайно нанёс. И в тот момент понял: быть рядом — значит не только защищать, но и принимать. Даже то, чего ты не сразу понял. Но потом всё и правда изменилось. Медленно, почти незаметно. Сначала он начал замечать, что мрачный тип умеет не только пугать взглядом, но и шутить — странно, резко, но по-своему остро. Потом — что тот запоминает, кто как пьёт кофе и какую лапшу не ест. Потом — что иногда остаётся в комнате с ним наедине и, о чудо, не убивает, а молча кивает на фильм, который можно посмотреть. А в один вечер, когда они все сидели на полу в кругу — вино, пицца, теплая каша из смеха, подушек и света от гирлянды, — Намджун вдруг подлил себе в стакан, усмехнулся и сказал: — Ну, если уж пошло, скажу честно: я Тэхёна сначала реально хотел придушить. Все затихли. — Я же не просто так бои веду, — добавил он, наклоняя стакан. — Умею. Профессионально. А тут, понимаешь, приезжаю — а мой парень мечтательно говорит: “Тэхён так сказал”, “Тэхён меня научил”, “Тэхён мой герой”… Он фыркнул. — А потом узнаю, что живёте вы вместе. И что ты, оказывается, объект морального вдохновения. Ну, думаю, точно бывшие. Или любовники. Или какая-то херня из дорамы. Я уже реально решал, как бы тебя вырубить, чтобы не оставить синяков. — Ну и долбоёб, — шепчет Чимин, сидя у него на ноге, и пытается закрыть ему рот своей крохотной ладонью. Тот хохочет. И все смеются. Даже Тэхён. И с этого вечера всё поменялось. Он начал доверять. Потихоньку. С неохотой. Но Намджун оказался из тех, кто не требует — просто присутствует. Он не давит. Не копает. Он просто… рядом. И в какой-то момент стало легче. Плечи опустились. Голос стал свободнее. А однажды, ночью, после одной из бесконечных пьянок, когда остались только они вдвоём — Чимин ушёл спать, остальные разбрелись, — он сел рядом. Просто сел. Слишком спокойно. Слишком тихо. И начал говорить. Про школу. Про то, как два года каждый день был пыткой. Про страх. Про кровь. Про то, как выглядела его кожа. Про то, как было легче резать себя, чем есть. Голос ломался. Глаза предательски наливались. Пальцы дрожали, но он всё равно закатал рукав. Потом другой. Потом медленно, в абсолютной тишине, показал и бедро, где всё ещё были следы. Он не плакал. Но внутри будто кричал. Намджун ничего не сказал, не дернулся, не ужаснулся, просто посмотрел. Долго. Молча. Потом взял виски, долил в его стакан и сказал, почти шёпотом: — Спасибо, что показал. И обнял. Не как утешитель. А как щит. Молча. Надёжно. До дрожи. С того вечера он стал вторым лучшим другом. И первым, кому Тэхён доверил своё сердце. Не для любви. Для истины. Второй год в университете принёс с собой много нового — и не только в плане учёбы. Он уже чувствовал себя уверенно: знал аудитории, преподавателей, распорядок, где брать еду, а где — поддержку. Но совсем неожиданным стало то, что принёс этот год в личной жизни. Однажды вечером, пока они всей компанией ели лапшу на балконе, вечно ржущая Лея — та самая, которая казалась беспечным солнечным зайчиком вечно на бегу — вдруг, между шуткой и глотком газировки, призналась: — Я влюблена в тебя. Уже год. Сказано было просто. Спокойно. С улыбкой — но не игривой, а… честной. Он сначала подумал, что это очередная странная шутка. Но потом понял — нет. Всё по-настоящему. И как-то всё само пошло. Первое свидание — неловкое, но тёплое. Потом — больше прогулок, фильмов, разговоров. Потом — ночёвки, когда она засыпала, положив голову ему на грудь. Потом — первая близость, не спонтанная, а тихая, теплая, почти осторожная. Это были хорошие отношения. Без драмы, без криков, без боли. Но и без будущего. Через три месяца, когда он снова погрузился в учёбу с головой — готовился к внутренним экзаменам, практикам, олимпиадам — она первая сказала: — Давай останемся друзьями. Я, кажется, люблю тебя не так. Не как мужчину. А как… тебя. Он кивнул. И это было честно. Никто никого не обидел. Никто не ушёл с чувством утраты. Они остались своими. Всё шло своим чередом. Он держал первое место по потоку — и к этому уже привык. Студенты уважали. Преподаватели любили. А декан как-то даже предложил: — А может, переведёшься в Сеул? В наш филиал? С твоими баллами и уровнем — там для тебя открыты любые двери. Но он отказался сразу. Не думая. Просто сказал: — Нет. Мне хорошо здесь. Декан, усмехнувшись, лишь кивнул: — Тогда я буду отправлять тебя на все олимпиады и сборы. Будешь у нас лицо университета. Так он и стал появляться в разных городах: лекции, стажировки, форумы, симпозиумы. Появились новые знакомства. Новые люди. Новые голоса, которые уже не несли за собой угрозу. Он больше не прятался.  Он жил. Второй курс принёс с собой ещё одно неожиданное изменение. На одном из симпозиумов — медицинском, серьёзном, где воздух был густой от терминов и кофе из автоматов, — его заметил мужчина лет за сорок, с дорогим шарфом, светлыми глазами и визиткой, на которой значилось имя, знакомое тем, кто хоть раз держал в руках модные журналы. — Вы выглядите… как человек, которого хочется рассматривать, — сказал он, чуть прищурившись. — Есть желание попробовать себя в съёмках? Он сначала даже не понял, о чём речь. Но когда понял — растерялся. Он никогда не думал о себе как о ком-то внешне особенном. Да, за два года тело изменилось. Питание, спорт, наконец, спокойствие сделали своё. Худоба осталась, но как шутил Облачко: — Теперь ты не дистрофик, а аристократ. Он не сразу согласился. Но потом всё-таки пошёл — на пробу. Съёмка прошла на удивление легко. Фотограф сказал: «Ты стоишь, как будто родился под объективом». Редактор подтвердил контракт. И вот — Тэхён стал моделью. Не на каждый день, не для подиума. Но лицо журнала — один разворот в месяц. Иногда два. Чисто. Стильно. Не пошло. И с этого момента денег стало больше. Стипендия и раньше покрывала всё нужное. Но теперь он мог отправлять домой. Каждый месяц — ровно, аккуратно, не хвастаясь. Только — перевод. Первый раз, когда родители получили деньги, ему сразу позвонили. Отец говорил сухо, почти тревожно: — Ты… с кем связался? Это что? Мама рыдала. И в панике спросила, не замешан ли он в чём-то криминальном. Он только усмехнулся. Сбросил ссылку. Фото на официальной странице журнала: он в белом, сидит на бетонной плите, смотрит в сторону. Подпись: «Молчание в профиль. Лицо месяца — Ким Тэхён, студент-медик.» Через секунду трубка снова зазвонила. Мама пищала так, что пришлось отодвигать телефон. — Мой сын! Мой красавец! Господи, так и знала, что ты у нас особенный! Надо всем показать! А тётке Ёнсу особенно! Он только смеялся. Смеялся по-настоящему. С лёгкостью. С гордостью. И с тем странным ощущением, что, возможно, жизнь начинает отдавать долги. Так незаметно прошёл второй год, словно пролетел сквозь пальцы, оставив после себя лишь лёгкий вкус взросления, первых шагов в настоящую жизнь и немного разбросанных воспоминаний — о людях, что стали родными, и о том, как, кажется, всё стало правильным. Третий год начался спокойно. Даже слишком. Он чувствовал, что, возможно, именно сейчас начинается тот самый период, когда жизнь просто идёт. Без шока. Без боли. Без прошлого. Но, как оказалось, всё хорошее существует только до того момента, пока кто-то не решит напомнить, что твоя свобода — не навсегда. Это случилось вечером. Все уже были по комнатам: кто читал, кто ел, кто шептался с кем-то в телефоне. Тэхён сидел с Облачком и Каем, обсуждая поездку на симпозиум в Пусан, когда по коридору прошёл шум. Официальный. Суетливый. Со словом «комиссия», которое летало между дверями. Он выглянул в щель. И сердце, кажется, просто остановилось. Чон Чонгук. С отцом. Шли по коридору с видом людей, которые привыкли владеть не просто землёй — людьми. Смотрели вокруг с улыбками, кивали студентам, жали руки. Декан то и дело поворачивался к ним с благоговением. — Наши главные спонсоры, — с гордостью проговорил он, подзывая Тэхёна, — хочу лично представить вам одного из лучших студентов за всю историю потока. Будущее корейской медицины. Он вышел. Собранный. Спокойный. Кивнул. Сказал: — Приятно познакомиться. И почувствовал. Этот взгляд. Жгущий. Режущий. Звериный. Чонгук смотрел. Как хищник, неподвижным лицом и олько уголок глаза — дёрнулся. Резко. Почти судорожно. Точно — нерв. Или… гнев. Он ещё стоял в объятиях Облачка, когда тот глаз дёрнулся второй раз. Дальше всё пошло, как всегда. Как когда-то. Как в кошмаре. Когда студентов отпустили, а декан с остальными «общался со спонсорами», Чонгук сорвался. Не на виду. Не при всех. Он знал, как это делать. Знал, куда тянуть, чтобы никто не заметил. Он схватил его в коридоре. Рывком. Молча. Уверенно. И потащил за собой, в тень, в гулкий пустой туалет, где всё ещё пахло мылом и отбеливателем. Дверь. Захлопнулась. Щелчок замка. — Ах ты, мразь, — выдохнул тот, и голос его был низким, хриплым, животным. — Дрянь. Нашёл себе любовничка, да? Он прижал его к стене с такой силой, что пальцы врезались в кости. — Кто этот розовый ублюдок?! — заорал он, прямо в лицо. — КТО?! Он не дал ответить. Он не хотел. Он только рычал, перебивая самого себя: — Ты спишь с ним? Он с тобой? Он знает, КТО ты на самом деле?! Он тебя трахает, да?! Я тебе покажу. Я найду его. Я разберу его на органы. Ты даже не узнаешь, где они их потом найдут. Он трепал его, как куклу — вперёд, назад, за грудки, за плечи. Плевал, орал, сжимал лицо, будто хотел выдавить из него не слова — признания. — Говори, кто он. Говори, пока я не свернул тебе шею.  Он выдохнул.  С трудом. Слишком тяжело дышалось под этим телом, под этим взглядом, под этим всепоглощающим контролем. Голос всё ещё дрожал, но он всё же выдавил: — Он… мой лучший друг. Тишина повисла на долю секунды. А потом — смех. Глухой, сухой. Больной. И тут же — рык, прямо в лицо: — Лучший друг? Я его, ублюдка, по ебаным ячейкам банковским разложу. Распилю. И никто даже не заметит, как его не стало. Руки всё сильнее врезались в плечи. А голос становился всё быстрее, всё опаснее, всё безумнее: — Это ради него ты теперь питаешься, да?! Это он тебя красивым сделал?! Ты, сволочь, когда я тебе еду в рот заталкивал, — шипел он, зубы скрипели, — блевал, как тварь. А сейчас? Жрёшь?! Вес набрал?! Для него, да?! Для своего ебаря, сука?! Он сжал его челюсть так сильно, что губы вспухли почти мгновенно. Тэхён молчал. Просто стоял, будто вырванный из собственного тела. — Я тебя, мразь, кормил, поил, держал живым, а ты теперь вот что?! Улыбки! Футболочки! Объятия?! — голос срывался, почти визжал. — Думаешь, я не вижу, как ты рядом с ним?! Думаешь, мне этого не хватило, чтобы всё понять?! Пальцы сорвались к горлу, к ткани футболки. Резко. Рвущим жестом. — Свинка, значит, теперь в розовом живёт? — прошипел он. — Вот только ты моя. Футболка слетела. Он даже не помнил, как. Только почувствовал воздух на коже, а потом — боль, стянувшую с него майку. Шорты оказались следующими. Всё — механично. Безостановочно. Как будто это было ритуалом, знакомым до боли. Он дрожал. Тело само сжалось, руки метнулись закрыть хоть что-то — но это лишь вызвало взрыв. — А в тот раз, в туалете, ты не прикрывался, мразь! — заорал он. — Что теперь, бережёшь себя для своего дружка?! Для ебаря, да?! Завтра. Завтра я его сотру с лица земли. Лично. Посмотрим, как сможешь жить без него, свинка. Он больше не слышал слов. Только дыхание. Громкое. Чужое. Своё — сорванное. Всё как в тумане. Как тогда. Как всегда. Как будто ничего и не менялось. И он стоял, почти голый, дрожащий, прижатый к холодной стене, внутри снова зарыдал тот мальчик, что столько лет назад решил, что боль — это нормально. Чужие руки продолжали шарить по телу, а он, сжав зубы, почти не сопротивлялся. Потому что знал — это уже было. И если начнёт бороться — будет только хуже. И в этот самый момент… всё сломалось. Дверь. Просто вырвали с петель. Звук был такой, будто кто-то с силой сломал рёбра здания. Он даже не успел понять, что произошло, как руки, только что державшие его, исчезли. Чонгука выдернули от него с такой яростью, что тот глухо ударился о кафель. А затем последовало… не объяснение.  Не уговор. Не вопрос. Только удары. Сухие, тяжёлые, методичные. Каждый — как выстрел. Каждый — как месть. Это был он. Намджун. Которого Чимин вызвал сразу после того, как почувствовал, что что-то не так. После рассказал про приезд комиссии, после имени, которое сорвалось с уст — Чон Чонгук. Он сразу всё понял. Не спрашивал. Не сомневался. Он просто сорвался с места. Пробежал через весь кампус, проверяя каждый чёртов закоулок, каждую лестницу, каждый туалет. Сердце колотилось, будто вот-вот вырвется. Он не знал, успеет ли. Но верил, что должен. И успел. От увиденного — его разорвало. Кровь мгновенно залила кулаки. Он бил. Без слов. Не останавливаясь. До тех пор, пока не понял, что уже по локоть в крови. Что пальцы скользят по разбитому лицу, что на пол капает, что в груди — глухая пустота. Он остановился только когда понял, что этого достаточно. И тогда Чонгук, хрипя и ухмыляясь, просто отполз в угол. Без сопротивления. Без страха. С той же самой улыбкой — дьявольской, мерзкой, будто всё это было частью плана. А потом появилась ещё одна тень. Тёплая. Быстрая. Без обуви. Облачко. Тот самый, который не нашёл себе места всё это время. Который просил: «Пойди, проверь». Который дрожал весь вечер. Который чувствовал. Он даже не закричал. Он просто бросился вперёд, срывая с себя халат, тут же накидывая его на дрожащего, почти голого Тэхёна, сползшего вдоль стены, сжавшегося в комок, прикрывающего руками себя — и стыд, и боль, и всё сразу. Он не спрашивал. Он только держал. А потом передал его в руки Намджуна. Тот молча поднял. Аккуратно. Одной рукой — под спину. Второй — прикрыл с головы до пят. И повёл прочь. Словно единственная цель — вынести его отсюда. Живого. Целого. Дальше от этого ада. Позже, в комнате, под пледом и с горячим чаем в руках, который он не мог держать сам. Он рассказал. Всё. Облачко сначала молчал. А потом начал… выть. Он плакал так, будто это происходило с ним. Будто это его били, унижали, ломали. Каждое слово отзывалось в нём судорогой. Он давился слезами, уткнувшись лицом в его плечо. Повторял: — Прости… — Прости, что я не знал… — Прости, что тебя оставляли одного… А он — не знал, что страшнее. Что кто-то узнал. Или что приняли. Наверное, и то, и другое. Но в тот момент, несмотря на слёзы, на боль, на ужас, он впервые почувствовал: он теперь не один. Так, почти незаметно, закончился третий курс, с тихим, выдохнутым облегчением, в котором больше не было страха, зато появилось ощущение, будто за спиной наконец-то прикрыта старая, давно зиявшая дыра. Изменения пришли не громко, но ощутимо: брат и сестра — энергичная Лея и вечно улыбающийся Кай — в конце семестра улетели обратно в Париж, где их ждали семья, учебные планы и, как казалось, новая взрослая жизнь. Они уезжали с обещаниями звонить, писать и встречаться, хотя всем было понятно: будет иначе, но это нормально. У каждого свой путь, и некоторым из них пришлось разойтись. А вот высокий фотограф с вечной камерой в руках, тот самый, кто называл объектив своим ребёнком, в какой-то момент просто перестал появляться на лекциях. Он честно пришёл, улыбнулся, развёл руками и сказал, что понял — медицина не его. Съёмки приносили приличные деньги, вдохновение било ключом, а график съедал даже то, что он не планировал отдавать. Его отчислили без скандала, почти с уважением, но общение не прекратилось — он остался тем самым парнем, который мог появиться внезапно с пачкой фотографий, пиццей и историей, как снимал нового айдола для журнала. Общежитие после этого словно выдохлось. Пространство стало просторнее, но внутри появилась глухая пустота, как будто прежняя жизнь сменилась на серый фон, стабильный, но неуютный.  Именно тогда тот, кто всегда казался самым невозмутимым, сел вечером на подоконник, держа в руке бутылку воды, и, глядя на мрачнеющие лица обоих парней, обронил: — Всё, хватит этого цирка. Переезжайте ко мне. Сначала оба переглянулись, не понимая, шутка ли это, но по тону, по выражению лица и по уставшему голосу было ясно — нет. Человек, который был рядом в худшие минуты, который оттаскивал от стены и закрывал собой, теперь предлагал что-то похожее на дом. Он не называл это так, но оно звучало именно так. Он сказал, что Чимин и так половину недели ночует у него, что в шкафу давно лежат его худи и кремы, а сам Тэхён в последнее время напоминает брошенного щенка. Решение было очевидным — и никто не спорил. Собирались быстро: Облачко уместил всё своё имущество в одну коробку с вещами — кружку с надписью «не ори», несколько свитеров и блокнот с рецептами, а он просто запихнул в рюкзак пару джинсов, книги и старую фотографию родителей. Больше и не требовалось. Всё остальное было у него — рядом. Так они и стали жить втроём — не соседи, не просто друзья, а настоящая семья, пусть и собранная по кусочкам. Завтраки стали общей традицией, обеды — повседневностью, а вечера — уютными, с фильмами, чайниками, одеялами и вечно спорящими голосами. Кроме того, старший, тот кто однажды не сдержался и избил прошлое в крови, заставил парня пойти в зал. Он сказал, что Тэхён не должен оставаться тем, на кого легко поднять руку, и, взяв на себя роль тренера, трижды в неделю таскал его в спортклуб. Сначала было тяжело, тело болело, мысли бунтовали, но постепенно это стало частью новой реальности. Вес с пятидесяти пяти поднялся до восьмидесяти, плечи расправились, а в зеркале впервые отразился кто-то, на кого не страшно было смотреть. Съёмки, конечно, прекратились. Фотографы хотели худого, почти прозрачного мальчика, а теперь перед ними стоял взрослый мужчина. Но он не расстроился — деньги были, стипендию подняли, работу он нашёл и отлично совмещал с учёбой, а квартиры, еда и даже редкие подарки друзьям — всё это не било по бюджету. В какой-то момент — тёплым вечером под звуки посуды и запах свежесваренного кофе — он просто посмотрел на свои руки. На шрамы. На то, что осталось. И сказал: — Я хочу их забить. Все. До локтей. До пальцев. Так, чтобы ничего не было видно. Ни себе, ни другим. Облачко испугался, сжав кружку двумя руками. Старший сначала покачал головой, мол, тату — не игра, но потом, посмотрев в глаза, тихо выдохнул и сказал: — Как твой почти-старший брат, одобряю. И сам свожу тебя к своему мастеру. Так началась история новой кожи. Нового этапа. Нового тела, где боль осталась под слоем чернил. И впервые за долгое время — по собственной воле.