I've been waiting for you

Когда все пятеро взрослых собираются за обеденным столом в доме Ульвеусов и Андерсенов после напряжённого рабочего утра, то по обыкновению в доме становится шумно. Стиг травит анекдоты или обсуждает с Бьорном будущие контракты, Бенни напевает элементы новой аранжировки или заливисто смеётся над шутками Стига, попутно успевая пригладить волосы своей почти-жены Анни-Фрид, чтобы они не попали в соус, когда она наклоняется; время от времени в столовую забегают дети из соседней комнаты, где ими занята няня – показать свои рисунки или рассказать об очередной ссоре между собой. Чаще всех в столовой появляется пятилетняя Линда, самая младшая из детей – порой просто чтобы обнять мать. Сегодня в студии Polar Music состоялся необыкновенно жаркий спор, поэтому объятия нужны не только дочери, но и молодой маме, которая вроде как и участвует в общем разговоре, и даже ест (рядом с дочерью аппетит у неё неплохой), но глаза её стеклянные и скулы напряжены. – Лиллемур*, – вдруг встревает Бьорн, глядя, как его светловолосая дочь снова убегает в детскую. – Сегодня танцы? – Да, – как-то без энтузиазма отвечает «маленькая мама» Агнета, тряхнув головой, чтобы убрать с лица золотистую чёлку. Лицо её почти тут же каменеет. – Только не говори мне, что я зажатая, я и так уже это слышала про свои движения. – Тебе просто надо расслабиться, и тогда в Канаде будет всё отлично! – как бы между прочим, легко улыбаясь, отвечает мужчина, и уже готов развернуться к Стигу и продолжить разговор, но тут Фельтскуг роняет со звоном вилку, и за столом воцаряется напряжённая тишина. – Ты же знаешь, что я не готова. В Канаду я не поеду. – Агнета, – лицо Бьорна тоже суровеет. Он живёт сценой, и мысль о том, что квартет может не двинуться с места из-за переживаний маленькой мамы, его бьёт под дых. Фрида, убрав в очередной раз машинально поглаживающую её руку Бенни, напряжённо наблюдает за всеми этими реакциями. Между супругами начинается игра в пинг-понг взглядами, осуждение серо-зелёных глаз сталкивается с отчаянием голубых, и в следующую секунду Агнета срывается с места и скрывается в коридоре, ведущем в супружеские спальни. Фрида тяжело вздыхает – ей больно за всех сразу, но за Агнету почему-то сильнее. То ли женская солидарность, то ли непростое детство сказывается, но неприязнь в глазах мужчин задевает и её тоже. Бьорн бормочет себе под нос, возвращаясь к еде, и Фрида может расслышать какие-то отдельные слова, вроде «истеричка», «сколько можно» и что-то подобное. – Тебе надо быть деликатней, медвежонок*, – хмурится Фрида. – Вам бы поговорить по душам... – Вот ты и поговори, – отвечает Бьорн кисло, ковыряясь в тарелке. – Я уже пытался много раз, ты знаешь это. Меня она не слушает. – Поедем сегодня в агентство?.. – встревает Бенни, уводя разговор от опасного обсуждения. – Пока девочки на хореографии как раз, успеем подписать... Фрида не слушает дальше: встаёт из-за стола и идёт по направлению к спальням, совершенно не зная, что сказать своей младшей коллеге. Увы, похоже, мужчины реально не понимают, отчего знаменитая на весь мир златовласка, красавица с шикарным голосом, собственным домом-«полной чашей» и прочими внешне простыми и понятными радостями жизни так страдает. Со стороны кажется, будто бы она с жиру бесится. Порой и сама Люнгстад, хоть и знает причины такого поведения, уже устаёт от бесконечных увещеваний, и частенько подумывает просто осадить товарку – сдерживаться становится почти невозможно. – Ньет*? – негромко зовёт она, заходя в спальню. Агнета лежит на кровати лицом к стене и даже не плачет – плохой знак. Значит, уже настолько устала от бури эмоций внутри, что и плакать уже нечем (и Фрида с содроганием вспоминает себя в похожем состоянии). На имя девушка тоже не откликается, так что приходится легонько погладить её по плечу. – Фрид*, я так устала, чёрт побери... – бесцветным голосом отзывается маленькая мама. – Почему он не понимает? Почему всё так несправедливо? – Жизнь сама по себе несправедлива... – это Фрида отвечает абсолютно искренне. Она это знает как никто. – Они видят во мне просто «rear of the year», красивую картинку! Но я – живой человек! Фрид, скажи мне, сколько можно?.. Голос Агнеты звучит глухо и сдавленно, словно слова даются ей с большим трудом. Фрида не считает, что Агнета во всём права (пора же уже повзрослеть в двадцать восемь лет-то, чуть раздражённо думает она), но не может слушать этот тон спокойно: ложится рядом, обнимая подругу за плечи. – Понимаешь, Ньет... – девушка пытается подобрать правильные слова и при этом заставить свой голос не звучать менторски. – Это данность. Это всегда так было и всегда так будет. Мы должны научиться жить с этим... – И ты туда же! – почти кричит Агнета, всё-таки срываясь на слёзы и дёргая плечом, но Фрида не размыкает объятий. – Зачем мне это, по-твоему? Разве это сделает мир лучше? Почему не бороться с таким отношением – к тебе, ко мне, к любому человеку? Просто смириться и плыть по течению? – Это называется «взросление», детка... – поучающие нотки всё же проскальзывают в голосе старшей товарки. – Мы только можем принять несправедливость этого мира и жить по его правилам. – И стать чёрствыми сухарями, которые ничего не чувствуют, а просто изображают? Нет, я так не хочу! Можете выгнать меня из группы, если вы все такие умные и взрослые! – теперь Агнета уже ощутимо пихается, и Фрида думает, что сейчас её грубо отстранят, но светловолосая девушка внезапно переворачивается на другой бок и прижимается к ней лицом. Нет, ухода Фельтскуг точно не хочет никто из членов квартета, даже если не всегда внутри коллектива есть взаимопонимание! Фрида старается не думать о том, что больше всех не желает терять Агнету, ведь её прикосновения – такие мягкие, такие сладкие, даже в столь напряжённую минуту – пробуждают в ней бездну нежности. Что-то подобное она чувствовала, когда росли её дети, но на детей отзывается только душа, а на Агнету – даже тело. И это странно и необычно для неё. Задумчиво поглаживая младшую коллегу по спине, Люнгстад вздыхает. – Я говорю это тебе не потому, что мне это нравится. И не потому, что я не хотела бы это изменить. А потому что... Фельтскуг поднимает на старшую подругу свои пронзительные глаза, и на секунду Фрида теряет свою мысль: всё же Агнета слишком красива. – Только представь себе, лиллемур, другую лиллемур – как она противостоит всему этому миру, который ополчился на неё только за то, что отец её дитя – гитлеровский солдат. Ей плохо, ей больно, но она всё же надевает броню и увозит дочь, подвергаясь остракизму, она закупоривает свои чувства, чтобы эта девочка выжила... Представь, если бы она выбрала остаться с тонкой кожей, пытаясь доказать всему миру, что она просто человек и ни в чём не виновата... Что бы стало с её дочерью? Агнета понимающе прижимается сильнее, и её губы неосознанно касаются шеи Фриды. Её плач постепенно стихает, а тело обмякает, и Люнгстад позволяет себе ненадолго отвлечься от невесёлого разговора, окутанная теплом и запахом подруги, которая за семь лет совместной работы и жизни стала ей почти что родной... Фрида хочет добавить про себя «родной сестрой», ведь всегда хотела большую семью, ей часто снилось, что мама жива, и рядом бегают её братья и сёстры. Но Агнета всё же почему-то не ассоциировалась у Фриды с этим желанным словом. Она желала бы, чтобы Фельтскуг была ей сестрой, но не могла называть её так – это было что-то... Иное. Не как с близкой подругой, не как с ребёнком, даже не как с Бенни. – Я знаю, Фрид, и мне очень стыдно, – наконец отвечает Фельтскуг невпопад. – Но я не могу иначе... Просто не могу! И вряд ли смогу когда-нибудь быть как твоя мама. Я не знаю, что делать. Я просто... Хочу быть собой, понимаешь? Люнгстад не может сдержаться, не может отказать себе в том, чтобы коротко поцеловать светловолосую подругу в лоб, в самую горькую складку между бровей. Агнета в ответ смазанно проводит носом по щеке Фриды, будто бы и отвечая на незамысловатые ласки, и в то же время словно и не нарочно, и Фрида вздрагивает от этого мимолётного прикосновения, размыкая объятия. Младшая подруга тут же садится на постели и вытирает щёки, шмыгая носом. – У меня просто ощущение, что я хочу взлететь в небо, а упираюсь в потолок. Словно я в клетке и мне что-то мешает. Я хочу летать, я хочу петь и наслаждаться всем, что имею! Почему меня так колотит за сценой? Так тяжело дышать, так страшно, а я даже не понимаю, чего я боюсь!.. Фрида тоже поднимается, чтобы заглянуть в лицо Агнеты, ища там признаки второго витка истерики. – А на сцене? Когда уже вышли и поём? Губы Фельтскуг трогает лёгкая печальная улыбка. – Тогда есть только музыка, и ты поëшь рядом, и... Всё забывается. Тогда мне хорошо. Фрида не может не улыбнуться в ответ, обнимает подругу поперёк живота, прижимая к себе, и начинает напевать что-то. Она сама не всегда понимает, что за мелодия сейчас льётся из неё, но чаще всего это, конечно, – их песни. Вот и сейчас лёгкое мелодичное мычание быстро переходит в песню «I’ve been waiting for you», и Агнета практически также неосознанно подхватывает это. Покачивая Фельтскуг в объятиях, Фрида переходит на второй голос – профдеформация берёт своё, и именно в этот момент дверь приоткрывается и в проём заглядывает чуть взлохмаченная голова Бенни. – А, вот вы где! – улыбается Андерсон, слыша идеальное сочетание голосов. – Водитель уже ждёт, поехали? Уже садясь в автомобиль, Люнгстад никак не может унять странного волнения: петь вместе с Агнетой, и не на сцене или в студии, а в комнате, только вдвоём, это так интимно... Словно нечто бóльшее, чем просто звуки. *** Вечером, когда Стиг и няня прощаются с ними, наступает тишина в доме. Бьорн читает книгу, Бенни, отложив вечернюю газету, барабанит пальцами по кофейному столику, словно по клавишам фортепиано, а Фрида сидит по-турецки, прижавшись к ногам почти-мужа, и заворожённо смотрит в огонь в камине. Агнета где-то укладывает Линду спать, и, стóит ей зайти в гостиную, как атмосфера тут же перестаёт быть расслабленной. Бенни прекращает «играть» на столике, а плечи Бьорна напрягаются. – Я пойду спать, – говорит Агнета, и хотя нет ещё и десяти вечера – она не лукавит, она действительно обожает ложиться раньше всех. Бенни смотрит в упор на Бьорна, потом переводит взгляд на Агнету. – Слушай, погоди секунду, нам надо поговорить, – произносит он неуверенно, и Бьорн откладывает книгу. Видно, что Ульвеус всё ещё злится после дневного происшествия. – Мы тут... Я тут подумал, кхм... Может тебе надо взять паузу? У нас есть люфт в недельку, может в полторы, может тебе съездить куда-нибудь в Испанию с Линдой?.. – А ты? – Фельтскуг смотрит не на Бенни, а на мужа, который явно и является инициатором этого разговора, но предпочитает отмалчиваться. – И я с тобой, – произносит Бьорн напряжённым голосом. – Мы всё-таки семья. – Не обижайся, старик, но я всё же скажу, что думаю. Я думаю, вам нужно отдохнуть именно друг от друга, – парирует Бенни. – Но решать, конечно, вам. Воцаряется молчание. Бьорн не смотрит на Агнету, хмурится и жуёт губы. Она тушуется и неуверенно бурчит: – Может... Может, Бенни прав, и стóит тогда действительно... – Что? – Отдохнуть друг от друга? Поехать одной?.. Фрида поднимает взгляд от камина и встречается с глазами Агнеты – по телу тут же проходит дрожь волнения, которую она испытала днём. Люнгстад надеется, что этого никто не заметит, но ангельская голубизна взора молодой подруги вспыхивает в унисон этой дрожи. – Хочешь, я присоединюсь? – спрашивает Фрида негромко, отвечая на незаданный вопрос. Фельтскуг широко улыбается, и в гостиной тут же становится как-то умиротворённее. Люнгстад против воли вторит этой очаровательной улыбке. – Отдохнём вместе. Я, ты и Линда. – Вот и решили, – бормочет Бьорн, снова скрываясь за книгой. – Ты иди спи, я попозже присоединюсь. – Доброй ночи, – мягко отвечает Агнета и скрывается за дверью, а Фрида чувствует себя неприлично счастливой, глядя в спину удаляющейся красавице.