окунись в забвенье, а после кричи

Ночная мгла медленно ложилась, Зажигался звёздный небосклон И тишина всë так же злилась, Давя на разум и погружая в полусон. Мы встретились случайно взглядом, Закралась мысль и с трусцой сбежала, А изумруды глаз взирали с ядом, Как будто в них Медуза оживала. В улыбке — лёд, а в словах — брезгливость. И каждый жест – как вызов на дуэль. Вся красота — лишь маска прихотливость. За коей скрыта ледяная хмель. Еë слова, как острие кинжала, Пронзало сердце, оставляя шрамы, А душа от холода дрожала, Забывая о местах для драмы Фëдор. Ничего не выходило.  Руки соскальзывали, пытаясь зацепиться, но только за что? Кругом зияла абсолютная голизна. Были только голые стены, голый потолок и такая же душа. Нагая.  Грязная. Истерзанная.  Оскверненная. Абсолютно ненужная.  Душа, от которой хотелось отказаться; от которой воротило стоило лишь мельком взглянуть; от которой становилось жалко.  Жалко, как подобранного щенка с перебитой лапой, дрожащего от холода и страха в подворотне чужого мира. Жалко, как бабочку, угодившую крылом в паутину безысходности, обреченную на медленную и мучительную смерть. Жалко, как забытую мелодию, заигранную до дыр, чей мотив еще теплится в памяти, но уже не вызывает прежнего восторга.  Чувства, словно исчезли.  Ат-ро-фи-ро-ва-ли-сь навеки. С пагубным влиянием для собственного тела, наверно, даже не думали о последствиях. Было холодно, зябко, слишком ужасно, словно не стало части себя, словно она убежала навек и решила никогда не возвращаться, как маленький воришка забрала большую часть, да только так и не вернула на место. Да и кому это надо? В самом-то деле. К о м у? Нож ложился в ладони хорошо. Потертый временем, иногда потерянный и забытый вовсе. Палец водит по лезвию, которое затупилось совсем. Кругом тишина, да и только. Тишина, в которой тонут все крики и мольбы. Она восхитительная, словно чистейшее полотно. Но задумывались ли вы когда-нибудь, чтобы помыслить над тем, какие сокровища прячутся в ее глубоких недрах? Не нужно и долго думать, чтобы осознать, сколько тайн и загадок она бережно таит. Она – хранительница. Никому не раскроет свои секреты, оставаясь невозмутимой, как сфинкс в пустыне. Можно довериться ей без колебаний, зная, что она не предаст, ведь некому изливать душу глупую. Тишина нарушается лишь тихим гулом в голове, будто пытается чего-то добиться. Или может быть ткет паутину лжи, скрывая правду за семью печатями? А может, она жаждет сорвать завесу с очей, чтобы узреть мир, что так давно претит? Глупость. Глупость, от которой претит. — Не изменишь уже ничего, — колкий взгляд, такой же голос. Впрочем, всë обычно. Как всегда. По другому ведь нельзя. — Исчезни будь добра, — про вежливость не стоит забывать. А ледяное прикосновение чужих рук обжигает, причиняет почти физическую боль, ощущается, как клеймо, заставляя содрогнуться и вцепиться мертвой хваткой в собственную вещь. Лишь из принципа. Лишь из желания противостоять. Никому не отдам, особенно не сегодня. Впрочем, и завтра тоже не отдам, никогда. Он напоминал себе: нельзя смотреть в глаза, иначе застрянешь навсегда; не встречайся взглядом, желательно, конечно; останься слеп к еë красоте, ведь станешь оглушен пением сирены. Он пытался быть холодным, но был таким пустым внутри. Хотелось вскрыть себе грудину, не жалея никак, не давая ни единой минуты на размышления, не позволять остановиться ни себе, ни другим. Хотелось вырвать сердце, которое как сорняк, наглухо застрявший меж ребер, и швырнуть его куда-нибудь, конечно, если успеет, если не упадëт замертво быстрее. «Страдания очищают», – говорил однажды Фëдору проповедник, но он жаждал не очищенья, а избавленья от этой пагубной ноши, от этого проклятия, которое именуют сердцем. Пусть кровь хлещет из ран, окрашивая всë в алый цвет отчаянья. Пусть каждый видит эту рану, эту чëрную дыру, ведь выжечь еë не трудно. А рецепт еë готовый: равнодушие и ложь. И пусть не думают прикасаться, к этой грязи, к этой гнили. Не смеют говорить о жалости и любви. Любовь лишь ржавый нож, что ранит, а жалость убивают душу. Долго, тонко, не щадя совсем. А руки, о которых он может много рассказать, остаются на месте. Так странно, так обыденно. Словно они пытаются отыграть сцену из фильма, но только из раза в раз всë срывается. И нужно по новой начинать. Только есть загвоздка. Была лишь одна попытка. И они бесследно потеряли еë. Их счастье где-то здесь заплутало, затерялось в саду. Екатерина. Ничего не выходило. Каждый вдох из раза в раз становился мукой, а воздух обжигал нутро. Стоило всë давно закончить. Может быть ещë тогда, а может чуть позже. А может, и вовсе не стоило бросаться в эту бездну отчаяния с головой, полностью, не думаю ни о чëм. Может все таки стоило… Превратиться в бесплотный призрак, скользящий по стенам. Стать мимолетным видением, мелькнувшим в чужом отражении, как во сне. Тем, кто решит бездействовать, тем кто бы не ударил палец о палец, чтобы хоть что-то предпринять, выяснить, узнать. А внутри пожар, а внутри, где-то там, а именно где находится сердце или душа, болит, ноет, протяжно стонет. Не даëт нормально вдохнуть, вынуждая шептать, даже не шептать, а лишь молчать. Молчать даже тогда, когда слова рвутся наружу, как дикие звери из клетки, царапая горло и губы. А губы кровоточат очень давно, а ещë ветер прошёлся по ним. А губы болят и щиплют, щиплют и болят. Хочется сказать злые, колкие слова, что холодом обожгут, но ведь нельзя, нельзя, нельзя. Ведь вначале нужно, нужно, нужно обдумать. И пепел, а пепел ведь везде остался — это от прошлого пожара. Он полностью, без остатка разъедает изнутри, не оставляя шанса на что-то иное, другое. «Душа обязана трудиться,» – проходя через какие-то улочки однажды Екатерина услышала подобное, но как можно трудиться или что-то делать, когда душа испепелена навеки, когда болит, когда тоскует? Как дышать, когда превратился кислород в живительный яд, в удушающий дым? Он давно здесь осел, и ведь некогда его убрать. Да и зачем? Э т о н е н у ж н о. Это лишь глупость. Это лишь человеческая разумность. Правда человека, которому хочется уйти, а не остаться, который вынужден уйти с привычного места и кануть в неизвестность, исчезнуть и не оставить ни следа, ни весточки на память, который не имеет привычки говорить, а лишь молча смотреть. И видеть, как гаснет последняя надежда в собственных руках, как сожжённая спичка от ветра. И смотреть-смотреть-смотреть, не отрываясь, пока не ослепнут глаза, пока всë не исчезнет Шаг вперёд иль назад и она уже не здесь. — Чего ты стóишь? — А парень жмурится-жмурится-жмурится до боли в глазах, до чëрных точек перед ними. Пытается выжечь чужой силуэт вновь и вновь, но с всë с треском. Всë провально. Ничего не выходит, ничего не изменилось. Всë также. Как обычно. — А я знаю ответ, — чуть лукаво, чуть приврато. Молчанье — приговор, но выносят его не чуждые друг другу люди, — ничего, ведь так? Он молчит и вовсе не кричит, ведь слова не стоят ничего. Слова — лишь жалкая попытка облечь в форму то, что пульсирует под кожей, бьется в висках неуловимым набатом. Слова — это заплатки на ветхой ткани души, но заплатки никогда не заменят целого полотна. «Ничего» повисло прочно. Отключили рубильник, обрезали провода. А казалось даже ничто не изменилось. А тишина кричала безумьем облитым. Но безумие — грань. Грань между надеждой и отчаянием, между чувствами и пустотой, между грустью и вечным счастьем. А тишина внутри, а тишина давила. А камень упал в колодец и разбился в воде. «Ничего» слово убийца. Пустое место, использованный ресурс, никто. Карты на столе, маски сброшены. А девушка глядит-глядит-глядит внимательно и пристально, надеясь успеть, надеясь заметить хоть искру чего-то. Злости, отчаяния, грусти, печали, обиды и разочарования может. Девушка опускает взгляд, заламывает пальцы. А дальше что? Что ещë сказать? Какие слова подобрать, чтобы пробиться сквозь стену безразличия? Все попытки — тщетны. Все слова — глупы. Ведь как можно заполнить пустоту словами? Как можно залечить рану, когда душа выжжена дотла собственными руками? А ветер из открытого окна в комнате нагоняет тоску и все пытается за хвост поймать крохотный намек на счастье. Только собственные руки ложатся на плечи, а после притягивают во что-то, что должно зваться объятиями, но это лишь слабое утешение. Или может быть попытка сбежать от собственных чувств. А может и то, и другое. Руки всë также холодны, как и чужая душа. И тепла друг другу не подарят.