the art of taking back

Обустраивать своё жилище тяжелее, чем Баки предполагал. Он сбежал после того, что случилось в Колумбии, покинул штат, а затем и страну. Он всё ещё слишком чувствителен к звукам шагов за спиной, и сбегает из каждого места от постоянного чувства опасности, стучащего в груди. Мир ощущается слишком большим и слишком маленьким одновременно — наводнённый людьми, чьи лица сливаются в одно, но в нём всё ещё есть пространство, куда можно убежать. Он даже не всегда уверен, от чего убегает — от Гидры или от Зимнего Солдата, той версии себя, которой он боится остаться навсегда. Он говорит себе, что это правила выживания. Что это необходимо. Что это не глупо. По большей части потому, что какая-то его часть считает, что он не заслуживает остановки. Не после всего, что произошло. Не после того, как воспоминания прошлых десятилетий начинают возвращаться к нему. Не тогда, когда он смотрит на свои руки, зная, что они сделали и сколько жизней отняли. Он записывает свои воспоминания в блокнот, который всегда держит при себе — в куртке, рядом с сердцем. Проходят месяцы, прежде чем усталость в его душе заставляет его замедлиться. Не остановиться, но задержаться. Найти тихую квартиру в Бухаресте, на последнем этаже, там, где не задают слишком много вопросов, если ты платишь наличными. Там, где винтовая лестница идёт вверх по спирали, где хозяин слишком стар, чтобы беспокоиться о своих перчатках или о том, как он горбится, когда выходит. В самой квартире нет ничего особенного, но Баки нравится думать, что она постепенно становится больше, чем просто укрытием. Она начинает становиться его квартирой. Это больше всего похоже на владение чем-то с тех самых пор, как... Ну да. С тех самых пор. Он начал с самых необходимых вещей, обустраивая место к тому моменту, когда его закономерно найдут, потому что он не такой оптимист, чтобы думать, что ему всегда можно будет жить каким-то подобием мирной жизни. Он начинает с газет на окнах, клея их слоями, пока он не будет в безопасности от снайперов. Он делает полки из шлакоблоков с тонкими деревянными листами между ними и ставит их вдоль стены с дверью, так, чтобы можно было использовать их как средство самообороны. Через какое-то время на них появляется несколько книг и журналов, и он может притвориться, что это просто часть меблировки. Затем он начинает обустраивать свою кухню. Он заводит кучу тарелок и кастрюль, чтобы квартира выглядела так, будто в ней кто-то живёт. У него оказывается слишком много глубоких мисок, потому что в каждой комиссионке есть люди, пытающиеся от них избавиться. Так что теперь у него их три, и все добыты в разных местах. Это забавно, в глупом, бесполезном смысле. У него есть две кастрюли и три глубоких тарелки, и он готовит литры и литры супов, потому что они готовятся быстро и легко. Обычно это овощные супы или бульоны из того, что можно купить дёшево и что не развалится слишком быстро, если он бросит это в кипяток. Суп можно оставить на медленном огне, пока он проверяет окна, прислушивается к звукам шагов, ждёт опасности, которая может найти его. Диван — его следующее значительное приобретение. Это старый, потасканный диван, который он приметил на обочине в шести кварталах отсюда, проходя мимо две ночи подряд, а затем приволок в темноте. У него дырка на боку, но Баки не сильно возражает против этого и скрепляет её мебельным степлером, который нашёл в той же комиссионке, где и вытершуюся подушку, которую сотрудники уже собирались выкинуть. Она тоже не очень-то красивая, с зацепками от кошачьих когтей, но мысль о пушистом маленьком зверьке, спящем на ней, как на кровати, заставила его улыбнуться, так что он забрал её себе. В конце он кладёт на пол матрас, так, чтобы им можно было закрыть окно в случае необходимости. Однако на нём тоже собираются вещи. Подушка с распускающимся швом. Плед из секонд-хенда, достаточно мягкий, чтобы заякорить его, когда мысли закручиваются в спирали. Иногда туда доносятся звуки радио, а на полу остывает кружка с кофе. А потом он добавляет лампу, которая освещает пространство мягким жёлтым сиянием. Он добавляет цветные пятна в обстановку, когда может. Это начинается с дешёвого зелёного шпателя, который он положил в стеклянный белый кувшин на холодильнике, куда он собирал другую кухонную утварь, просто чтобы хранить это всё вместе. Полотенце в цветочек отправляется к раковине, потому что у него в груди возникло щемящее тепло, когда он его увидел, и он подумал, что что-то такое могло быть у него в том «тогда», что он едва помнит. Он подбирает красную силиконовую рукавицу из мусорного бака, потому что она заставила его улыбнуться. Она такая бесполезно-домашняя, и по абсурдному совпадению принадлежит кому-то вроде него, кто может просто доставать противень из духовки металлической рукой. Она заставляет чувствовать себя немного более нормальным. Он достаёт радио — переносную, маленькую розовую штуковину, которую он увидел с запиской бесплатно около свалки и забрал, не проверив, работает ли она. Ему пришлось найти пару батареек, но, включившись, оно так жизнерадостно загудело звуками статики, пока он не настроил его на музыкальную станцию. Он не узнал песню, но квартира стала менее пустой, и он стал негромко включать его за едой. Он находит стол, который точно помещается во входную дверь, если её нужно заблокировать, но большую часть времени он стоит за диваном с двумя стульями. Он один, ему не нужно два, но сидеть за столом с одним стулом было неуютно, как в комнате ожидания или в камере. Так что теперь их два. Один старше, чем другой. Стол тоже не из набора. Оба слегка шатаются. Ему нравится сидеть то на одном, то на другом. Он покупает красный термос, и это единственное, что он считает транжирством, потому что он не достал его из мусорки и не подобрал на обочине. Он покупает его в настоящем магазине, с наличными в руке, с опущенными глазами, с напряжёнными плечами, чувствуя себя мошенником, как будто в любой момент кто-то может заметить его и отправить назад, в холодное, белое, стерильное место. Но никто этого не делает. Всё проходит хорошо. Кассир не смотрит второй раз. И когда он выходит на улицу с термосом, сжатым в живой руке, нелепая теплота поднимается в груди. Он выбрал его сам, заплатил за него, и он наполняет его супом сразу же по возвращении в квартиру, так что теперь он может провести вечер на крыше, разглядывая тёмное небо, ощущая прохладный ветерок, глотая что-то тёплое, как будто он отдыхает, а не прячется. Это не может длиться вечно. Оно и не будет. Он знает. Но пока что приятно потакать себе, стараясь снова стать человеком. Он не до конца уверен, кем должен быть этот человек. Это не мужчина с фотографии в Смитсоновском музее, и он не хочет быть оружием, которое сделала из него Гидра. И пока он возвращается в своё маленькое убежище, наполненное вещами, которые заставили его что-то почувствовать, Баки думает, что пока что можно расслабиться.